Сны в Улье

1 глава. Илья.

1 глава.  Илья.

Невероятно странный день выдался сегодня. Вовсе не потому, что лишь в октябре сорок третьего года Иран, наконец, объявил войну Германии, а потому, что ко мне должна была прийти женщина. С тех пор как умерла мама, в моем доме даже духу женского не было. За два года, что я живу один, однажды забежала соседка во время воздушной тревоги, но этот случай можно посчитать погрешностью в расчётах.

С Адой я познакомился неделю назад в очереди в библиотеку. Она была невероятно красивой женщиной, наверное, даже самой красивой. Мое мнение обосновано вовсе не малым общением с противоположным полом, она была действительно, как кинозвезда с экрана. Я бы и не подумал с ней заговорить. Она же это сделала очень легко. Я, конечно, сначала очень растерялся и смутился. Но она стала расспрашивать, кто такой этот Вернадский, книгу которого я собираюсь прочитать, и, пока я ей рассказывал про структуру биосферы, меня отпустило мое смущение. Ада сказала, что я очень умный, раз я так хорошо разбираюсь в биогеохимии. А когда она узнала, что это лишь мое увлечение, а сам я физик, вообще пришла в восторг. И все-таки Ада немного хитрила. Вряд ли она бы назвала бы все, что я ей рассказал биогеохимией, если бы не имела о ней хоть малейшее понятие. Скорее уж просто биологией или максимум биохимией, термин все-таки довольно новый. Но слишком я был очарован ею, чтобы об этом спросить. Ада только переехала из Воронежа в Москву, и возможно, ей было одиноко, поэтому она и решила таким образом познакомиться хоть с кем-то. Мы долго разговаривали после библиотеки, и  она попросила показать ей город на следующий день. Мне было тяжело долго ходить, но я согласился. Было такое ощущение, что ее вовсе не смущает, что я хожу, хромая и опираясь на палку. Москва – город большой, можно показать многое, даже когда столица чахнет под гнетом войны, поэтому мы виделись еще дважды. При последней встрече, она попросила меня посмотреть в выходные за ее собакой. Конечно, я согласился, несмотря на мою аллергию на шерсть и бронхиальную астму, я не мог отказать. Тем более это означало, что мы увидимся еще. Почему-то мне совсем не верилось в это, хотя ведь именно она назначала мне встречи. Сегодня она должна была  привезти свою собаку.

Конечно, фраза, что ко мне придет женщина, была слишком самоуверенная. Точнее мечтательная, слово «самоуверенность» совсем мне не подходит. Скорее всего, она просто приведет собаку, вежливо откажется от чая и уйдет. Тем не менее, к ее приходу я убрал весь дом, чего я не делал, кажется, уже вечность, и приготовил еду. Масло не выдавали несколько месяцев, талоны копились, а жарить было не на чем. Но вчера мне как раз повезло: прошелся слух, что его привезут, и, заняв очередь еще с вечера, утром я получил целых три литра. Да и с едой у меня все было хорошо. Ввиду того, что я старший научных сотрудник, я получал талон на УДП – усиленное дополнительное питание, или, как называли его у нас на работе, Умрешь Днем Позже. Так что я пожарил картошку с курицей на масле, и вышло даже хорошо. Но я пошел еще дальше: променял соседу бутылку водки на шоколад, который, черт знает, откуда у него взялся.  Сейчас, смотря на чистую квартиру, сковороду с едой и шоколад, я почувствовал себя идиотом. Я подумал, а вдруг, увидев все это, она решит, что я, подслеповатый и хромой, на что-то надеюсь?  Я даже решил проветрить и убрать сковороду подальше, будто я не только что специально ее приготовил, а она стоит у меня уже давно. Но я не успел, в дверь позвонили. Я так дернулся, что просыпал часть картошки на пол. Ужасно. Заставлять ее ждать у двери я не мог, поэтому убирать не стал. Теперь, я действительно надеялся, что в комнату она не зайдет. Или лучше вообще не придет, а звонок в дверь, дело соседских детей. Казалось, с тех пор, как я перестал получать от брата письма с фронта, более волнительного момента я не испытывал.

Посмотрев в глазок, я убедился, что это действительно Ада, пришлось открывать.  В черном драповом пальто с меховым воротником, уложенными волнами светлыми волосами и яркими малиновыми губами, Ада выделялась из общей серой массы советских женщин, смотрелась даже немного вульгарно, как актриса.  Но именно поэтому от нее нельзя было отвести взгляд. Вот и сейчас я, как дурак, пялился на нее.

- Привет, Илья! Вот мы и пришли. Познакомься, это – Инанна.

Ее голос звучал доброжелательно, звонко и немного картаво.  Ада кивнула, показывая себе под ноги, где я только сейчас обнаружил собаку, которая оказалась комком белоснежной шерсти. Шпиц, кажется.  Надеюсь, ингалятора мне хватит на выходные.  Пришлось с интересом смотреть на собаку, чтобы снова не попасть в глупую ситуацию. Я попытался улыбнуться, потер нос, скорее от нервов, чем из-за аллергии, чихнул, и потер нос уже из-за аллергии.

- Странное имя для собаки, - сказал я, и сразу пожалел об этом, - В смысле, нормальное имя! То есть как раз ненормальное, но очень хорошее. Я имею в виду, что обычно собак называют Дружок или Жучка, в этом смысле не нормальное, выходит за рамки привычного…

- Я назвала ее в честь шумерской богини, так что не беспокойся, имя действительно необычное.

Я чувствовал себя уже совсем неловко, не нужно было начинать тараторить. Странное имя, нашел что сказать, а главное, нашел, чем оправдываться.

- И что же олицетворяет эта богиня? – сказал я уже спокойнее.

Ада задумалась. Мне даже показалось, что она не знает, и своим вопросом я сам поставил ее в неловкое положение. Но она все же ответила.

- Плодородия и священство брака. Я зайду?

Ох, черт. Я даже не предложил ей войти, и ей пришлось об этом спрашивать самой. Казалось, все катится к черту, хотя вроде и ничего страшного не произошло. Меня охватывала паника.

- Конечно-конечно. Я поставлю чайник, если ты будешь чай. Или может, ты будешь обедать?

Ада кивнула и вошла внутрь. Я подошел к ней, чтобы помочь снять пальто, но в этот момент она резко присела на одно колено, чтобы снять поводок с собаки. Когда она нагнула голову, я увидел на ее шеи сзади темно-бардовые полоски, будто бы испачканные кровью. С моим неисправным зрением, мне показалось, что полоски складываются в изображение какого-то насекомого. Но я не решился спросить или даже пошевелиться, мало ли, может она испачкалась краской или косметикой. Когда Ада приблизилась к собаке, та попятилась назад до натянутого поводка и вжалась в пол. Ада подтянула ее к себе, и Инанна жалобно заскулила. Когда поводок был снят, собака сорвалась с места и забежала в дом. Ада резко встала и ее лицо оказалось совсем близко с моим, так что я даже почувствовал, что от нее пахнет розами. Не бутонами, а розами в саду после дождя, когда резкий цветочный аромат смешивается с запахом листьев и земли. Я внюхивался в этот запах, и хотя и понимал, что это неприлично, и стоит отойти на шаг, не мог сделать этого. Она улыбнулась, вроде слегка смущенно, и стала расстегивать пальто.  Только когда она его сняла, я осознал, как неподобающе себя веду, и поспешил забрать у нее его.

2 глава. Яна.

Моя комната в общежитие была маленькая. Нас в ней жило двое, я и Марина. Она смеялась надо мной, но не потому, что она меня не любила, а потому, что считала странной.  Ей было весело рассказывать про меня друзьям – девочка,  помешанная на теориях заговора. Но я не в обиде и я не помешана, я ведь не верю в заговоры. Мне просто хотелось, чтобы у меня была фишка. Чтобы была какая-то тема, про которую я бы знала все. Хотя тему я выбрала не подходящую, ведь нельзя знать все про тайное мировое правительство или тайный заговор нефтяников.  В общем, я втянулась. Мне же с Мариной было тяжелее. Она была хорошая, она одевалась очень стильно, и у нее были  большие губы, которые всем хотелось целовать. А еще она любила есть чипсы, постоянно их покупала и делилась со мной.  Но, не смотря на все ее плюсы,  был у Марины большой минус: у нее было много друзей, которых она постоянно водила в нашу маленькую комнату. Каждый раз, когда они приходили, хотелось убежать куда-нибудь. В теплую погоду я иногда ходила в соседний парк. Но чаще всего просто приходилось одевать наушники и пялиться в ноутбук, пока они не уйдут. Обычно я делала вид, что никого не слышу,  будто музыка в наушниках у меня очень громкая.

Сегодня к Марине пришел Женя, ее парень. Он был практически идеальным, только с некрасивым лицом. Он ходил в качалку, был отличником и возглавлял студсовет. Но мне он не нравился, он казался очень кусачим. То есть, если бы случился апокалипсис, я думаю, он бы ел людей от голодухи. 

Сегодня они должны были пойти с Мариной на какое-то световое шоу, и пока Марина красилась, он развалился на ее кровати. И тут я поняла: я совершила тактическую ошибку, наушники остались в моем рюкзаке. Я отложила «Комитет 300» Коулмана и вылезла из под одеяла, надеясь, что я успею надеть наушники до того, как меня вовлекут в разговор. Не успела.

- Слушай, я столько про тебя рассказывала Жене, может, пока мы собираемся, расскажешь ему одну из своих историй?

Наверное, Марина была зла на меня. Она ведь знала, я не люблю это. Или не знала, может это я такая наблюдательная, и понимаю, что она любила, а что нет.  Я медленно повернулась к Жене, надеясь, увидеть в нем нежелание слушать. Но я увидела в нем лишь только то, что лицо его все еще некрасивое. Я стояла перед ним в пижамных коротких шортах и майке, и видела, как он рассматривает меня. Наверное, думал, что мое тело не такое красивое, как у Марины. А я думала, ну и смотри. 

- Яна, прием, ты меня не слышала или игнорируешь?

-  А, сейчас.

Наверное, я слишком надолго зависла на нем взглядом сама. Я снова залезла под одеяло, и думала, чтобы рассказать. Точно не про тайное мировое правительство, это самая интересная тема, его может пробрать на вопросы. Тем более, он бы наверняка вспомнил с иронией  рептилоидов. А ведь зря, их зубы и когти очень острые и не смешные.  Про заговоры корпораций тоже не буду,  его может пробрать на бесплодные рассуждения; про спланированные теракты тоже не стоит, его может пробрать на возмущение. Решила, пусть это будет мертвый космонавт. Довольно скучно и неправдоподобно, самой не нравится.

- Ты слышал когда-нибудь, что Гагарин не был первым космонавтом в космосе?

Его брови скептично поползли вверх, образуя неприятные складки на лбу, и я поняла, я попала с темой. Я рассказывала ему о неудачных попытках СССР запустить людей в космос, и почти удачных попытках скрыть это, если бы не итальянские радиолюбители, перехватившие не один сигнал. Долго рассказывала, кажется, ему даже было интересно. Даже во вкус вошла, решила ему изобразить голос космонавтки Людмилы с записи, которая гуляет по сети.

- И вот, что услышали братья  Кадилья,  –  я понизила свой голос до полушепота, стараясь говорить с придыханием, чтобы вышло страшно, - Пять…, четыре…, три…, два…, один... Один…, два…, три…, четыре…, пять…

Меня прервал стук в дверь. Очень четкий и не торопливый. Тук. Тук. Тук. Мы с Женей вздрогнули, а вот Марина и не шелохнулась. Крепкие нервы. Она отложила помаду и открыла дверь. За ней стоял мужчина лет тридцати с короткими светлыми волосами, с первого взгляда привлекательный, со второго, отталкивающий. На нем было что-то похожее на серо-коричневую шинель без знаков отличия, такого же цвета брюки и тяжелые ботинки на шнурках. Смотрелось так сурово, что вызывало скорее ассоциации с КГБшником, чем с военным. Сам мужчина расплывался в улыбке, чуть приоткрыв рот, как будто в оскале. Выглядело не весело. Он сделал шаг в комнату, и, увидев Женю, обнажил зубы, все еще продолжая улыбаться.  Вот этот вот точно перегрызет глотку. Он перевел взгляд на Марину.

- Продолжай делать то, что делала с таким увлечением, что не будешь замечать абсолютно ничего происходящего вокруг.

Голос у него был хриплый и громкий. Он растягивал, смаковал слова, но ударно выделял отдельные. Марина со спокойным лицом снова подошла к зеркалу, взяла помаду и повторно стала обводить губы вишневым цветом.

Он проводил ее хищным взглядом и резко повернулся ко мне.

- И ты, девочка.

Будто кто-то управлял моим телом, я снова повернулась к Жене.

- Слушайте!... Слушайте!... Раз-раз-раз! Говорите! Говорите!

Слова были мои и космонавтки Людмилы, но я их говорить не хотела. Я была бы в панике, наверное, если бы могла выразить свои эмоции. Но я могла только говорить эту выдуманную кем-то запись и больше ничего. Какое-то потустороннее воздействие на мой разум. Кошмарно, что-то заставляло меня говорить.

- Вы кто вообще такой? Что вам нужно? – в панике спросил Женя. Он встал с кровати, кажется,  он понимал, что со мной и Мариной что-то не так. Или не понимал, в любом случае, его вопрос был логичным.  Тоже бы спросила, если бы не:

3 глава. Лида.

3 глава. Лида.

Просыпаюсь я в одежде, почему-то не в своей. От меня жутко пахнет куревом и слащавыми женскими духами, тоже не моими. Хорошо еще в своей постели.  Или не хорошо, лучше бы больше никогда не просыпаться дома.  Лучше просыпаться в трейлере, на скамейке в парке или даже в Бангладеше, но точно не здесь. Судя по моему виду, Надя должна устроить мне скандал, сразу как я выйду из комнаты. Только что я вчера делала - не понятно. Все как будто в тумане. Наверное, это и называется похмельем. Вроде я была на дне рождения у Артема,  ему исполнялось восемнадцать, значит, уже мог купить пиво, но он купил White Horse. Кажется, будто это было так давно, и я совершенно ничего не помню, что было дальше. Интересно узнать, почему я в чужой одежде. Если бы еще в мужской, Артем давно смотрит на меня, но то, что я в чужом женском платье, это странно. Может быть, мое раскрытое алкоголем подсознание куда прогрессивнее. А так даже лучше.

Думала, когда встану с кровати, у меня будет кружиться голова, но чувствую себя отлично. Даже будто выспалась. Подойдя к зеркалу, вижу, на мне черное платье, с вырезанными полосами на спине и свободной короткой юбкой. Мне нравится, я как траурная Лолита. Когда я задрала юбку, увидела, что я в роскошных чулках на подвязках. Выглядело действительно очень  дорого и круто, я бы не потратилась никогда на такое.  Может, день рождения у Артема закончился у какого-то богатого фетишиста? Хотела сфотографировать себя во весь рост, но фон моей квартиры слишком убогий для этого. Прямо напротив моего старого скрипучего шкафа стоял комод, купленный еще в досоветские времена. Я сфотографировала отдельно свои ноги в чулках, и, надев свои подвески и браслеты, верх платья.

Так в школу и пойду. Надеюсь, мне кто-нибудь расскажет о вчерашнем. Видеть кислую рожу Нади не хочется, поэтому решаю не завтракать.  Но Надю все-таки приходится увидеть, когда прохожу сквозь ее спальню. Угол комнаты весь заставлен иконами, их, наверное, штук тридцать там. Не знаю точно,  старалась никогда туда не приближаться.  Там же свечки, библия и бутылка с освященной водой, и все на мерзкого вида кружевной салфетке. Надя с тупым взглядом уставилась в этот угол, и даже сначала не обратила на меня внимания. Только пока я зашнуровывала свои мартенсы, она вышла ко мне. Посмотрела на меня своим скорбным выражением лица, будто бы я больная раком и опустила голову.

- Лида, - сказала она страдальчески, и я ждала, что сейчас она начнет мне читать мораль. Или может, запретит мне выходить из дома. Но она все молчала, смотря в пол.

- Пока, -  сказала я, одевая куртку, и уже собиралась выходить, как она, наконец, заговорила.

- Ты куда?

- В школу. Или мне что, уже в школу нельзя ходить?

- Ах да, школа.

Надя подошла ко мне, и я уже подумала, что она хочет стереть мне макияж или снять кулон с черепом с моей шеи, как она вдруг меня обняла. Она не делала этого уже так давно, что я сначала растерялась, но потом сама прижималась к ней на мгновение. Даже возникла мысль назвать ее снова мамой, чего я не делала с тех пор, как узнала, что она меня удочерила. Но я сказала ей:

- Я из-за тебя могу опоздать на уроки, Надя.

Она отпустила меня, выражение лица у нее сейчас было совсем жалкое. Как-то, даже чуть-чуть совестливо стало. Я отвернулась от нее и быстро сбежала вниз по лестнице. Наверное, она не почувствовала запах от меня, иначе что-нибудь обязательно крикнула бы вслед.

На улице было пусто, будто никому работать не надо. Так пусто, как в головах моих одноклассниц, даже ветер дует. Я пнула банку от газировки и она покатилась по асфальту со звонким грохотом. Других звуков практически не было. Конечно, всегда был слышен гул машин с шоссе, но мы приучились принимать его за тишину.

Ворота школы оказались закрытыми, и свет в окнах не горел. Может, пока я спала, случился тихий апокалипсис, о котором не знали только мы с Надей и несколько сонных прохожих? Вот это было бы ужасно, я бы предпочла сидеть с выжившими в бункере и возглавить группу.

Не зная, как мне это могло помочь, я решаюсь перелезть через забор и попробовать все-таки войти в школу. Лазила я хорошо, но спрыгнув уже на территорию школы, заметила, что чулок порвался на коленке. Наверняка, каждая вторая из моего класса подошла бы ко мне, посоветовав переодеться или хотя бы снять, чтобы не позориться. Тупицы, позор – это их узколобое мышление и неумение видеть красоту в деталях.

Ожидаемо, дверь в школу тоже оказалась закрытой. Я достала мобильный, собираясь позвонить кому-нибудь из класса, как вдруг увидела: 8.20, 16 мая 2015 год. А день рождения Артема был 10 мая. Как такое могло произойти? Я куда-то потеряла шесть дней своей жизни. Апокалипсис вероятно не случился, сегодня просто суббота.  Люди  отсыпаются после изнурительной рабочей недели, чтобы в понедельник вновь вставать в шесть утра, превращая себя на полжизни в зомби. И почему Надя мне ничего не сказала, что я собралась в школу в субботу?

Я все-таки набираю номер Лены, которая вроде является моей подружкой по школе.

- Я ходила в школу на этой неделе? Я ничего не помню, мне кажется, меня накачали наркотиками похитители органов, вырезали мои почки и отпустили только сейчас.

- Ты не ходила, - голос у нее был сонный и осуждающий, - ты просто болела, тебя никто не похищал.

Вот она ценность дружбы. Желание Лены спать было выше, чем то, что я ничего не помню. Мы одновременно сказали «Ладно, пока».

Домой идти не было желания, хотя Надя как раз могла что-то знать. Я пошла в соседний двор, села на качели и закурила. Качели были старые и так пронзительно скрипели, что, казалось, их металлический вопль проходил через все мое тело. Скрипучие, свистящие, повторяющиеся звуки - обязательный аккомпанемент одиночества и отчаяния. Может, только в подобных состояниях на них обращаешь внимание, и, кажется: да, вот это передает состояние моей души. Еще бы дождь и ворон на проводах. Всего лишь шесть дней моей жизни прошли мимо меня, а я уже чувствовала пустоту внутри. Двор был хорошо виден из окон школы, да и Надя ходит на работу через него. Если меня увидят с сигаретой, а моя амнезия связана с тем, что я слишком сильно повеселилась на дне рождения Артема, не страшно, от меня вряд ли уже кто-нибудь ожидает чего-то  положительного. А  если это связано с тем, что меня все-таки поймали похитители органов,  то вряд ли кто-то вообще имеет право на меня ругаться.

4 глава. Кнуд.

Как говорил,либерал и гуманист товарищ Лихтенберг: палка заставляет помешанных почувствовать связь с миром, именно потому, что оттуда исходят удары. Умный, видать, человек был. Я, конечно, не такая скотина, чтобы следовать совету этого немца беспрекословно. Своя-то голова должна быть на плечах. Поэтому сначала я говорю:

- Ефремов.

Этот чудик сидит, не реагирует, смотрит в одну точку, будто то, что происходит в его больной голове важнее, чем страх передо мной. Тогда я ору:

- Ефремов, мать твою, урод недоделанный, залупа экзальтированная, голова чугунная!

И снова никакой реакции. Вижу даже блаженные некоторые зашевелились, заерзали, неуютно им стало торчать на Небе, пока я здесь надрываюсь. А этот так и сидит. Двинул я ему в челюсть, так, что он, как мешок с дерьмом, повалился плашмя на пол. Моргает своими заплывшими глазками, думает, а что случилось? Кто это вырвал его сюда, в агрессивную реальность. Кое-как поднимает на меня свою тяжелую голову, ничего не понимая по-прежнему. А я напружинился, кулаками замахал, готовый защищаться будто.

- Ну! Контрудар последует? Мужик ты или как?

Вижу, дошло, наконец, что происходит. Весь он сжался, потом покрылся потом, превратился в мокрый сжатый комок страха, который уже весь извиняется передо мной и перед всеми вокруг, не проронив ни слова. Мое лицо сразу узнал, и вспомнил, наверняка, все истории, которые про меня рассказывают. Вся моя жизнь в виде страшилок перед сном для Творцов перед его глазами промчалась, а потом тихая незначительная его - проползла. Я ему улыбаюсь. Приветствую его, чтоб разжался хоть немного. Я-то и в самом деле рад этой мыши разжиревшей, хоть какая-то работа. А я человек работящий, не люблю без дела сидеть. Он-то, небось, не в курсе, что я отстранен от своей старой работы. Он, зависая в великом нашем Небе, наверняка, даже не знает, какое сейчас время года. Раньше я на такого неудачника даже внимания не обратил бы, жил бы себе не тужил, может, кто другой воспитательную беседу с ним провел и пальчиком бы погрозил. Раньше моей добычей была рыба покрупнее, с зубами хотя бы. И частенько даже с автоматом в этих зубах. Но пока я понижен, приходится довольствоваться, чем есть. Чем богаты, тем и рады. Не жаловаться же, в конце-то концов. Так у нас не положено. Что Эйвар сказал, то и делаем.

- Поднимайся. В мой кабинет пойдем, поговорим.

Он суетливо поднимается, будто под ним лед, а он на каблуках, а не в кроссовках. Стоит в нерешительности, то ли идти ему нужно, то ли подождать, пока я вперед пройду, чтобы замельтешить за мной. А я стою и смотрю, чего выберет. Думаю, пойдет вперед, хоть какая-то надежда будет на его состоятельность, как личности. Но нет, он, мышь бесполезная, стоит, мнется на месте.

- Я разве не сказал тебе идти в мой кабинет!?

Он почти подскакивает на месте, зашевелил своими жирными бочками, но я прошел вперед него. Пусть идет за мной. Он мог бы сотворить себе молот и, как бычку, прорубить мне голову им сзади,  вогнать мне нож в спину, накинуть пакет на голову и придушить. Так ведь и стоит себя вести в большинстве случаев, если я прихожу к кому-то. Только вот меня понизили, и бояться за свою жизнь парню нечего. Да не знает он, наверняка, этого. Так что, надеюсь, хоть мысли о моем убийстве у него появились.

Идем мы с ним через гигантскую комнату, смесь школьного спортивного зала и офисного помещения. Пол обит матами, чтобы эти идиоты, не дай бог, не разбили себе нос,  упав со стула, если совсем перенесутся своим сознанием в Небо. Равномерно, на одинаковом расстоянии друг от друга (Эйвар же любит все под линеечку), стоят мягкие офисные стулья, где восседают наши Творцы. Не знаю, на кой черт они такие мягкие, их хоть на кол насади, им будет все равно. Может, только новички еще способны оценить, на чем они сидят на работе. Остальные уже сидят крепко. У стен стойки с кофе и чаем, да редко кто к ним встает. И самый нелюбимый атрибут всех здешних трудяг, это настенные часы, которые мерзко извещают всех, когда обед, а когда рабочий день окончен. Нужны, чтобы не сдохли без  еды и сна. Вне работы даже есть несколько часов, чтобы делами заняться личными-неприличными, да только не нужны им они. У дверей стоит Денис, хороший парень, из моих ребят. Скучает он здесь, но его работа следить за этими идиотами. Он не жалуется, все понимает. Когда мы проходим мимо, Денис козыряет мне. Выражает свое подчинение и исполняет долг вежливости передо мной. Молодец.

Раньше мой кабинет был моим лишь формально. Там я чай пил, да подарки принимал. Основным моим рабочим местом был подвал. Сейчас же большую часть времени просиживаю  в кабинете.  На нем табличка висит «Кнуд Кьельберг». Должность не указана, разъяснений не требуется.

Мы заходим, и этот идиот снова мнется, не знает, нужно ли ему сесть. Тыкаю ему пальцем прямо на стул, даже стучу по мягкой обивке, чтобы уж точно дошло до него. Сам беру себе другой стул, ставлю его спинкой вперед, и сажусь так, чтобы мое лицо было близко к Ефремову, чтобы залезть в его зону комфорта. Не люблю я эти разговоры через стол, не по-человечески это как-то. Будто не родные люди любимого Строя.  А так, сидим мы прямо душа в душу, смотрим друг другу в глаза, как влюбленные,  и сразу можно понять, что он сказать хочет, да не может.

- Гав.

Его слезливые глазки замирают в заплывших веках. А взгляд такой, уступчивый-уступчивый, как у девочки на первом свидании. Я беру со стола его дело и медленно начинаю листать. Жду. Ждать я могу не слишком долго, но все же могу. Наконец, он говорит:

- Простите, но в чем я обвиняюсь?

Начинаю игру.

- А что, раз я привел тебя в свой кабинет, значит, сразу в чем-то обвинить?

- Нет, просто вы…

- Просто я что?

- Не знаю, я просто так подумал, вы могли забрать меня и по какой-то другой причине. Это просто пришло в голову.

5 глава. Таддеуш.

Проснулся, а рядом со мной лежит Яна. О, подумал, я не неудачник, который спит один. А вдруг у меня теперь есть какие-то обязанности перед ней? Я вскочил с кровати. Она что-то типа моей девушки теперь. Это, конечно, прикольно, но ведь мы в одной организации, как же ее бросить потом? Будет же ходить мимо меня туда-сюда, и смотреть  укоризненным взглядом. А Яна же такая милая, мне бы не хотелось видеть ее недовольной. Она спала в моей постели в одних трусах. В ее волосах по-прежнему были тоненькие щупальца, это забавно, но ночью, когда я утыкался ей в макушку, они казались прохладными. Сотворю потом немного тепла в них. А в комнате сотворю тепло прямо сейчас. Мы были в Москве, в доме моего идиотского брата Андрея, тут холодно. Дом, конечно, название условное. Он жил в полуподвальном помещении, но обустроился здесь довольно неплохо. Это по его мнению. Так, конечно, все было похоже на помойку. Нет, Андрюха довольно аккуратный, но вкус у него – эстетика бомжа и маньяка, поэтому стены все были облезлые, и с них стекало что-то, что я бы назвал слизью. Даже не стал спрашивать, что это такое, и зачем он это сделал. Кровать была сделана из шерсти медведя. В буквальном смысле, по краям даже лапки свисали и голова. Во рту у медведя был какой-то кожаный пульсирующий шар, видимо сшитый из его же языка. Андрею это кажется красивым. Он практически, как современный художник. Это еще самая милая комната, которую я у него нашел. Он у нас совсем дурной.

Я лег обратно в кровать и поцеловал Яну в ушко. Она открыла глаза. Думал, должна улыбнуться, людям нравятся, когда их так будят. Если, конечно, их будит поцелуем знакомый человек. Если незнакомый, то это прямо неприятно, наверное. Но Яна не улыбнулась, потянулась ко мне рукой и погладила мой нос.

- Привет, Янешка. Мне снился сон, что я попал в волшебную страну, где были очень красивые единороги, кенгуру-скинхеды и голуби в гавайской одежде. Ты была единорогом.

Кажется, Яна не поняла моего комплимента. Она приподнялась на локтях и уткнулась губами мне в щеку. Я рефлекторно положил руку ей на грудь. И все-таки хорошо, что я проснулся вместе с ней, утренний секс – лучшее начало дня. Только вот не этого дня. Дверь с шумом открылась, и в проеме появился Андрей. Его лицо было похоже на глубоководную рыбу – чешуйчатое, с большой челюстью и корявыми зубами, а на голове у него торчали в ряд выращенные языки. Это его самовыражение.  На улицу Андрей выходит в капюшоне.

- Фу, Андрей, какая ты мерзость!

Я быстро натянул одеяло на Яну. Нечего Андрею на нее смотреть. Потом подумал, ей, наверное, тоже на Андрея смотреть противно, поэтому накрыл ее всю с головой.

- Простите, я думал, вы уже встали. Неудобно вышло.

Голос у него будто доносился из глубин преисподней, но интонация была совершенно простая, честная,  даже извиняющаяся.

- Андрей, ты испортил нам все утро своей каракатицей вместо рожи! Чего тебе надо?

 - Хотел позвать завтракать. Ты, Таддеуш, можешь не приходить и умереть от голода здесь, все равно ты никому не нравишься, а Яна пусть приходит.

Я кинул в него подушкой, но Андрей ее поймал. Кроме того, что он уродливый внешне и простой в общении, у него есть еще одно качество -  он довольно боевой. Поэтому Андрей пригодится на тот случай, если Юдит всерьез задумала вести войну со Строем. Он наверняка добьется успеха, а что до меня, то Таддеуш же бесполезный, Таддеуш же ничего не может.

Андрей скрылся за дверью, и я вскочил с кровати, чтобы все-таки кинуть в него подушкой вслед. Но как только я замахнулся, что-то в подушке больно вцепилось мне в руку. Я пытался скинуть ее, но не вышло. Место соединения двух краев наволочки представляло из себя скопище человеческих зубов, сжимающих мою руку.
- Он укусил меня! Зубастая подушка сейчас отгрызет мне руку!
Яна вылезла из-под одеяла и смотрела за тем, как я пытаюсь отцепить эту пасть от себя, заинтересованно, но вот совсем не сочувственно.
- Классно, - сказала она и начала собирать с пола свою одежду. Бессердечная что ли совсем?
- Я почувствовал ее язык! Фу! Она сейчас начнет меня переваривать!
Я и правда чувствовал, как что-то слизкое ворочается внутри. Наконец, у меня получилось отлепить от себя подушку, и я скинул ее на пол. Она зубасто улыбнулась, обнажив десна, и закрыла свою пасть, становясь снова обычной подушкой. Рука была вся слюнявая, и я вытер ее первым же, что попалось мне под руку.
- Это моя футболка, - голос Яны был прямо грустный-грустный.
- Но это моя рука! Я не мог ее бросить на произвол судьбы в такой ситуации.
Яна пожала плечами. Неужели она не понимает всю серьезность ситуации моей вражды и неприязни к Андрею? Надеюсь, дело в этом, а не в том, что она обидчивая. Она надела толстовку прямо поверх голого тела, затем надела и штаны. Несмотря на то, что я точно знал, что под толстовкой ничего нет, я думал, что это прикольно расстёгивать молнию и видеть голую грудь. Яна подошла ко мне и взяла мою руку. На ней остались едва заметные царапины от зубов.
- Вот видишь, что он со мной сделал! Вдруг у меня теперь будет сепсис, и я умру?
Яна приложила пальцы к царапинам, и они начали очень медленно зарастать. Гармонии мало, Яна неопытная, поэтому быстро этот сделать не получилось. Потом обучу ее, и она будет крутым Творцом.
- Так тебе триста? – спросила она, пока залечивала меня. Этот вопрос мне довольно часто задают.
- Ага. Но ты не переживай по поводу моего маразма, мышление у нас сохраняется, как на момент нашего открытия. Типа жизненный опыт копится, а сами не взрослеем и не стареем.
- Во сколько же лет тебя открыли?
- В двадцать пять.
Яна молчала, пока залечивала меня, и мне стало скучно. Я пробовал заплести ей косичку, но одной рукой это сделать невозможно. Только лишь закончив меня лечить, она сказала:
- Ясно.
Мы все-таки пошли завтракать. Идти по коридору было довольно противно, на голову постоянно что-то капает с потолка. Кап, кап. Кап. Ржавые подтеки на стенах напоминали страшилки про маленького мальчика и красное пятно на потолке. Может даже Андрей их и придумал.
На кухне было мало людей, видимо, все поели раньше. Вряд ли можно найти более красивых людей, чем в Сладострастии. Статистику портил только Андрей. Все мы сотворили себе внешность по нашим собственным идеалам. До меня им, конечно, далеко, но в целом все были очень занятными. Магдалена накручивала на палец прядь своих золотистых волос, которые действительно были из тонкого мягкого золота, а Нил показывал ей сказку из своих татуировок, которые менялись, подобно мультфильму. Вокруг Марцеля обвивалась, как плащ фиолетовая дымка. Это он здорово с ней придумал. Она может применять любую форму, выражая его эмоции. Сейчас дымка нам приветливо помахала. Это из-за Яны, обычно она принимала форму среднего пальца при виде меня.
Я пошел к холодильнику, и вот тут мое чувство прекрасного снова начало плакать. Дверца холодильника напоминала плоский аквариум, наполненный разбавленной кровью, внутри которой плавают креветки. Спасало немного то, что частично эта мерзость была закрыта магнитиками их разных стран, которые обычно висят на дверцах. Внутри холодильника обнаружилась банка странного органического содержимого, остальное же было похоже на нормальную еду. Я достал колбасу и кетчуп, и пока я делал бутерброды, Яна выглянула в окно, заляпанное грязью и кровью. У нее были какие-то проблемы с головой, поэтому она всегда, заходя в новую комнату, осматривала вид из окна, якобы отмечая, откуда за ней могли следить. Это забавно. Мне не понравилось лишь то, что она заклеила жвачкой камеру моего телефона, чтобы и через нее нас не увидели.
- Юдит пошла на встречу с Анойей, - непонятно зачем сказал Марцель. Мне лично это ни капельки не интересно, так как в разборках, затеянных Юдит, я не собирался принимать никакого участия. Пусть будет благодарна мне, что я вообще сюда приехал. Москва, конечно, тоже тусовый город, но в Варшаве у меня были компания и слава. Вспомнив об этом, я позвал Андрея, чтобы он рассказал мне о клубах, в которых можно было бы провести время.
- Я не знаю ни одного такого же донного клуба, как твой, Таддеуш. Вряд ли в Москве будет что-то настолько плохое!
- Да пошел ты, не знаешь ни одного, так и скажи. Я даже придираться не буду.
- Думаю, будешь.
- Да, ты прав. Чем ты здесь вообще занимаешься?
- Кнуд идет.
- Выступаю по радио, снимаю эротические фильмы, книжки читаю… Что?
- Что?!
- Кнуд идет, - еще раз повторила Яна, меланхолично смотря в окно, - с каким-то парнем в очках.