Софья. Иллюзия любви

Пролог

Петербург 1798 год

В сером сумраке ненастного февральского утра перед особняком Берсенёвых, что на Мойке, остановился наёмный экипаж. Спустившись с подножки, молодой человек в форме Лейб-гвардии Гусарского полка, осторожно поддерживая раненого, помог спуститься на мостовую полковнику Берсенёву. Вслед за раненым из коляски выбрался седовласый доктор.
Стиснув зубы и, превозмогая боль от полученной раны, Михаил Васильевич с трудом одолел несколько ступеней, поднимаясь на крыльцо фамильного особняка. Двери дома распахнулись, и навстречу хозяину дома поспешил дворецкий вместе с довольно рослым малым, бывшим в услужении у господ лакеем. «Господи! Барин! – подхватывая теряющего сознание полковника, заголосил дворецкий. - Матерь Божья, да как же так!»

Истекающего кровью Берсенёва внесли в дом. «Мне понадобятся горячая вода, бинты и корпия для перевязки», - распорядился врач. Раненого уложили на софу в гостиной. Врач, расстегнув пропитанный кровью доломан и разорвав рубашку, приступил к осмотру. - Плохо, - нахмурился он, осматривая рану. – Очень плохо. Не стойте столбом, - обратился он к ротмистру, бывшему секундантом полковника в этой дуэли, - подайте саквояж с инструментом. Распорядитесь, чтобы бренди принесли, а лучше водки».

Дверь в комнату распахнулась и, не обращая внимания на находящихся в ней мужчин, к раненому устремилась молодая женщина.

- Michele, - без сил опускаясь на колени около софы и прижимаясь губами к его руке, прошептала она. – Michele, pourquoi? (Мишель, зачем (здесь и далее перевод с фр.)).

Михаил, расслышав знакомый голос, с трудом открыл глаза. Вид её склонённой головы, горячие слёзы, капавшие на тыльную сторону его ладони, вызвали безудержный гнев. «Лживая дрянь», - застучало в висках.

- Бога ради, уйдите! – выдавил он из себя. – Кто-нибудь, уведите Madame.
Склонившись к женщине, ротмистр попытался поднять её.

- Елена Петровна, голубушка, не надобно вам здесь быть. Пойдите лучше распорядитесь, чтобы водки принесли.

Поддерживаемая офицером, молодая женщина поднялась с пола, бросив умоляющий взгляд на супруга, вышла из комнаты. Едва за ней закрылась, дверь, как послышался громкий стон, полный муки. Ухватившись за косяк так, что побелели костяшки пальцев, Элен тихо заплакала. Мимо неё прошмыгнула горничная с ворохом полотенец, следом прошел лакей с ведром горячей воды. Снова стон и грязное ругательство, сорвавшееся с уст. Зажав уши ладонями, Елена Петровна прислонилась спиной к стене: ноги совершенно отказывались служить ей. «Господи, спаси и сохрани, - беззвучно молилась она. - Прошу тебя, будь милостив к нам». Вновь открыв глаза, Лена встретилась взглядом со своей belle-mère (свекровь).

- Ненавижу, - прошептала женщина, побелевшими губами. – Блудница, poule, comment avez-vous eu conscience de venir ici (потаскуха, как у тебя достало совести прийти сюда)?
- Madame, прошу вас, позвольте мне войти, - умоляюще глядя на неё, попросила Элен. – Позвольте мне хотя проститься с ним.

- Хоронишь уже, - прошипела в ответ Анна Михайловна.

- Ранение в живот, - отводя взгляд, прошептала молодая женщина.

Громкий звук пощёчины, заставил вздрогнуть лакея, который нёс в комнату графин с водкой. С трудом удержав в руках поднос, слуга опустил глаза. Бледная, как её утреннее платье из палевого муслина, барыня, схватившись за щёку, проводила глазами мать полковника, спешившую к смертельно раненому сыну.

Элен так и не нашла в себе сил, чтобы отойти от двери, за которой умирал её супруг. Спустя час уставший доктор вышел и попросил позвать священника. Она рванулась к умирающему, но взгляд супруга её остановил. Она так и осталась стоять в коридоре, жалея, что он не позволил разделить с ним его последние мгновения. Мимо Елены мелькнула тёмная ряса батюшки, которого спешно привёз ротмистр. Стоя за приоткрытой дверью, она слышала его монотонный голос, читающий молитву над умирающим. Слёзы всё катились и катились по лицу. «Господи! Нет моей вины ни в чём», - крестилась Елена Петровна, прислушиваясь к происходящему в комнате.
Зная, что уже не жилец на этом свете, Берсенёв после соборования попросил позвать дочь. Перекрестив дитя дрожащей рукой, Мишель взял с матери слово, что после его смерти девочка останется на её попечении.

- Всё моё состояние отойдёт Сонечке и только ей, - шептал он из последних сил. – Вы уж проследите за тем, ma chère maman (моя дорогая маменька).

Он силился сказать ещё что-то, но только слабый стон сорвался с побелевших губ, боль исказила некогда красивое лицо, превращая его в страшную гримасу. Испугавшись, жалобно заплакала Сонечка, спрятав лицо в складках платья убитой горем grand-mère (бабушка).

Откинувшись на подушку, Михаил Александрович Берсенёв, полковник Лейб-гвардии Гусарского полка испустил дух. Нянька тотчас увела заплаканную девочку, и та не увидела, как рухнула, будто подкошенная, её бабка у изголовья сына, забывшись, завыла в голос, цепляясь за руку покойного. Воспитаннице Madame Берсенёвой Наталье еле удалось уговорить бьющуюся в истерике женщину выпустить холодную ладонь и увести ту в её покои. Проходя мимо застывшей в коридоре Елены, Наталья одарила молодую вдову взглядом полным презрения:

- Всё из-за вас, - прошептала она. – Всё ваша гордыня…

Глава 1

Москва

январь 1809 года

С началом сезона в Московском доме Завадских по вечерам стало весьма многолюдно: собиралась молодёжь из числа сослуживцев Андрея, бывали с визитами хорошие знакомые, особенно те, у кого имелись дочери на выданье. Музицировали, пели, молодые люди иногда садились за карточный стол.

Частым гостем в доме Завадских стал поручик Лейб-гвардии Гусарского полка Алексей Кириллович Корсаков.

Знакомство с Корсаковым Андрей свёл четыре года назад во времена войны Третьей коалиции, закончившийся для России сокрушительным поражением под Аустерлицем. Для молодого Завадского то сражение стало боевым крещением: Кавалергардский полк, неся огромные потери, отчаянно сдерживал превосходящие силы французов, давая возможность попавшим в окружение войскам отступить. Корсаков, будучи адъютантом при командовании, должен был передать на левый фланг армии союзников приказ об отступлении. Оказавшись в самой гуще боя, Алексей отвёл удар французского кавалериста, предназначавшийся Завадскому. Андрей успел запомнить лицо своего нечаянного спасителя и много позже, уже во время марша обратно в Россию, разыскал его, желая выразить тому признательность за спасение собственной жизни. С тех пор молодых людей связывали узы тесной дружбы.

Третьим в компании друзей был штабс-ротмистр Кавалергардского полка Раневский. С Раневским Андрей впервые столкнулся ещё будучи рядовым (при поступлении в кавалергарды независимо от происхождения новобранец первые шесть дней числился в составе полка рядовым) в первые же дни службы. Для молодого впечатлительного Завадского Александр стал едва ли не кумиром: хладнокровный и бесстрашный в сражении, любимец фортуны за карточным столом, остроумный собеседник, пользующийся неизменным успехом у слабого пола, что в светской гостиной, что в местах менее благопристойных, у одних он вызывал жгучую зависть, у других желание добиться дружбы и расположения. Андрею посчастливилось оказаться в числе друзей, и дружбой этой он весьма дорожил. Оттого и был несказанно рад, что в сезон 1809 года оба, и Корсаков, и Раневский оказались в Москве.

Корсакова в дом Завадских влекла не столько дружба с Андреем, сколько его очаровательная сестра Лидия. Лиди благосклонно принимала ухаживания молодого привлекательного гусара в надежде получить от него предложение руки и сердца. Всё шло к тому: родители Лидии и Андрея не возражали против подобного сватовства, однако сам Алексей медлил, не решаясь связать себя брачными узами. Алексей Кириллович понимал, что должен либо прекратить наносить Лидии визиты, либо сделать окончательный и решительный шаг.

- Завтра, - улыбаясь, заявил он в один из вечеров, что проводил в компании Завадского и Раневского в одном из Московских трактиров. – Завтра, господа, я, пожалуй, готов буду к решительным переменам в своей жизни.

- За это следует выпить, mon ami (друг мой), - знаком подзывая полового, предложил Александр.

Андрей, не спуская внимательного взгляда с Корсакова, едва заметно улыбнулся, подставляя свой бокал. «Лиди несомненно будет счастлива, сбылись её самые заветные надежды, но вот другое сердце сие известие непременно разобьёт», - вздохнул он.

- За любовь, господа! – предложил тост Алексей.

- За любовь! – поддержал его Александр.

- За любовь, - отозвался Андрей, поднимая бокал.

Как же прав он был в своих опасениях. Последующий вечер в доме Завадских отличался от остальных: после долгого Рождественского поста давали бал.

Ольга Николаевна долго готовилась к тому: рассылались приглашения, начищали паркет и зеркала. В оранжерее почти подчистую срезали все розы, дабы украсить ими бальную залу в день торжества. С самого утра обе барышни готовились к вечернему выходу, но если для Лидии это был уже второй сезон, то для Софи всё было впервые.

Софья, взволнованная предстоящим событием, не ела с самого утра: кусок не лез в горло. Сидя перед зеркалом, она нетерпеливо ёрзала на месте, пока Алёна, её камеристка, неспешно раскручивала папильотки на пепельно-русых волосах барышни. «Вот, пожалуй, и всё богатство, окромя приданого, - вздохнула Алёна, разбирая локоны и укладывая их в сложную причёску. - Ну, глаза, пожалуй, тоже хороши, - взглянула она на барышню через зеркало, - а вот в остальном… То ли дело Лидия Дмитриевна, тонкая, гибкая, что молодая ива, а вот Софье Михайловне в том не свезло…» Окончив с причёской, камеристка взялась затягивать корсет.

- Ну же, барышня, - изо всех сил тянула шнурки Алёна, - ещё самую малость.

- Не могу больше, - выдохнула Софи, которой казалось, что корсет настолько сдавил её ребра, что она не сможет дышать.

Осторожно, чтобы не помять причёску, девушка помогла надеть барышне бальное платье из белого муслина. Скромное, простое, как и приличествует невинной девице: из украшений лишь тонкая полоска кружева по вырезу и голубая атласная лента, что обхватывала стан Софьи под грудью. Ленты того же тона Алёна вплела в сложную причёску. Полюбовавшись делом рук своих, девушка помогла Софи вдеть в уши небольшие жемчужные серёжки и подала белые шёлковые перчатки, скрывающие руку почти до локтя.

- Ну, с Богом, Софья Михайловна, - улыбнувшись, перекрестила девушку Алёна.

Робко улыбнувшись своему отражению, Софи повесила на руку бальную книжку на шнурке, взяла в руки кружевной веер – подарок Дмитрия Петровича на её шестнадцатилетие и вышла в коридор. Лидию, которая, свесившись вниз через мраморную балюстраду верхней площадки, рассматривала небольшую группу молодых людей, только что вошедших в вестибюль, она заметила сразу.

Глава 2

Проснувшись поутру, Софи против своего обыкновения долго лежала в постели. События дня вчерашнего будоражили разум. «Раневский, с чего вдруг? – недоумевала девушка. Он никогда прежде даже не замечал меня, будто я предмет обстановки, не более. Отчего вдруг такая перемена?» Вздохнув, Софья нехотя встала с кровати и, не дожидаясь Алёны, распахнула плотные портьеры. В комнату ворвался свет ненастного зимнего утра. «Снег, - вздохнула девушка. - Метёт так, что и в пяти саженях не видно ничего. Жаль, с прогулкой придётся обождать». Дёрнув шнур сонетки, Соня присела на банкетку перед зеркалом. Сложив локти на низенький столик, она подпёрла кулаком щёку, рассматривая своё отражение. «Чем я могла привлечь его? – пожала плечами девушка. Внешность ничем не примечательная. Но что ответить ему, коли в самом деле надумает свататься?» Прикрыв глаза, Софи попыталась в памяти восстановить облик Александра: светлые почти белые кудри, холодные голубые глаза, чуть приметная ямочка на щеке, когда улыбается. «В целом даже весьма привлекательное мужское лицо», - открыла она глаза.

- Встали уже, Софья Михайловна, - улыбаясь, заглянула в двери Алёна. – Кофию или чаю желаете?

- Чаю, - отозвалась Софья. – Алёна, Андрей Дмитриевич уже поднялись? – накидывая на плечи капот и затягивая пояс, поинтересовалась Соня.

- Барин-то молодой, как ушли вечор, так ещё не возвращались, - оглянувшись в дверях, ответила девушка.

- Ну, ступай, - отпустила Софи, замершую в ожидании Алёну.

«Вот и Андрея нет, даже совета спросить не у кого, - огорчилась Софья. – Уж он-то Раневского хорошо знает. А что собственное сердце… Молчит, - грустно улыбнулась Соня, - не трепещет, не замирает сладко при появлении Александра».

Позавтракав у себя в будуаре, Софи надумала спуститься в библиотеку: в такую погоду, когда на улице метель метёт, так хорошо сидеть в кресле у камина с книгой в руках. Миновав длинный коридор, она остановилась на верхней площадке лестницы. С шумом распахнулась входная дверь. Заслышав голос Андрея, Софи, подобрав юбки, уже намеревалась спуститься навстречу брату, но увидев рядом с ним Раневского, остановилась. Спрятавшись за колонну, она украдкой наблюдала за вошедшими. Андрей, смеясь, стряхнул снег с воротника шинели и повернулся к Александру:

- Я полагаю, папенька ещё не вставали, так что с разговором обождать придётся.

- Ну и дело не из тех, при котором спешка нужна, - отшутился Раневский.

- Прокофий, - обратился к дворецкому Андрей, - пусть кофе в малый салон принесут.

- Это мы сейчас, ваше сиятельство, - склонился в угодливом поклоне слуга.

Глядя из своего укрытия вслед брату и Раневскому, Софья передумала идти в библиотеку. Как же она сможет спокойно читать, зная, что в этот самый момент судьба её решается. Вернувшись в свои покои, она попробовала было заняться рукоделием: монотонная работа всегда успокаивала её, придавала ясность мысли, но не в этот раз. Пальцы дрожали, нитка никак не попадала в игольное ушко. Нервничая, Софья только несколько раз запутала нитку и исколола все пальцы. Отложив работу в сторону, девушка забралась с ногами в кресло у окна и невидящим взглядом уставилась на улицу.

Проводив своего гостя в диванную, Андрей устроился за низким столиком напротив Раневского, дождался, когда расторопная прислуга накроет стол и оставит их наедине, и только после этого заговорил:

- Как я уже и говорил, чинить препятствий твоему браку с Софьей, mon ami, я не стану. Мне стало многое понятно из нашего с тобой разговора накануне, единственно, о чём попрошу: не обижай её.

Александр отставил в сторону кофейную чашку и скрестил руки на груди. Вчера он сам предложил Андрею продолжить вечер на квартире, которую снимал. В холостяцкой квартире Раневского частенько собирались гвардейцы, пили, играли в карты, бывали там и дамы, разумеется, не из светского общества, но не в этот вечер. Корсаков с ними пойти отказался, но в данной ситуации то было только на руку Александру. Взяв несколько бутылок вина, молодые люди устроились в импровизированном кабинете Александра. Комната сия служила гостиной, столовой и кабинетом одновременно. Разлив по бокалам вино, Раневский, откинувшись на спинку кресла, поднял бокал и, глядя на вино в свете нескольких свечей, зажжённых в канделябре, тихо произнёс:

- Я по твоим глазам вижу, что у тебя ко мне множество вопросов.

Андрей, пригубив вино, отставил свой бокал.

- Собственно, вопрос у меня только один: почему? – не отводя взгляда от лица Раневского, также тихо спросил он.

- Ты, верно, знаешь, что после смерти моего брата дела мои пришли в упадок. Собственно, они и раньше не были особенно хороши, - усмехнулся Александр. – Но ранее я был предоставлен сам себе, не обременён заботами и не хотел замечать, как мой брат проматывает состояние семьи и всё ближе скатывается к краю финансовой пропасти, из которой уже не будет возврата. Видимо, он тоже понимал это, оттого и пустил себе пулю в висок, когда кредиторы обложили его со всех сторон, - мрачно закончил Александр.

- Я слышал, что у Анатоля были большие долги, - осторожно заметил Андрей.

- Да, всё так, - вздохнул Раневский. – И ныне они перешли ко мне вместе с необходимостью заботиться о его вдове и детях. Моей младшей сестре Кити в этом году минуло пятнадцать. Пройдёт два года, и её нужно будет выводить в свет, а я даже за свой мундир нынче не могу расплатиться, не то чтобы оплатить новый гардероб для неё.

Глава 3

Размолвка Лидии и Алексея затянулась. Возможно, со стороны это и размолвкой трудно было назвать, однако все те три дня, что Алексей не появлялся в доме Завадских, Лидия не находила себе места. Настроение её менялось по семь раз на дню: от беспричинного веселья до погружения в мрачную меланхолию. Изрядно доставалось её камеристке и лакеям, что, по мнению Лиди, не были слишком расторопны в исполнении её распоряжений.

Интуитивно Лидия ощущала, что перемена, произошедшая в отношении к ней Корсакова, каким-то образом связана с Софьей, и от того растущая день ото дня неприязнь вылилась в шумную свару с кузиной.

До дня венчания Софьи и Раневского оставалось чуть более двух месяцев. Ольга Николаевна уже не раз заводила разговор с племянницей о том, что пора готовить приданое и подумать о подвенечном платье. Всю девичью засадили за шитье. У графини Завадской хранилось чуть более пяти ярдов тончайших французских блондов. Желая сделать приятное Софье, Ольга Николаевна ровно половину отмерила на фату для племянницы. Платье по настоянию графини было заказано у известной модистки, а вот заняться фатой поручили крепостной мастерице. Спустившись в девичью, чтобы отдать в починку кружевные митенки, Лидия заметила в руках швеи кружево, которое намеревалась попросить у матери для собственного подвенечного платья. Нетрудно было догадаться, кому именно оно предназначалось. Не помня себя от гнева и обиды, девушка выхватила его из рук мастерицы.

Барышня, отдайте, - пролепетала испуганная девка, но Лидия даже не услышала её.

Схватив со стола ножницы, она принялась кромсать почти готовую фату на мелкие кусочки. Застывшие в ужасе дворовые девки, не посмели отнять ножницы у разбушевавшейся фурии. Лиди успокоилась только тогда, когда тонкое изящное полотно превратилось в горстку лоскутков у её ног. Но и этого ей показалось мало: наклонившись, она подобрала с пола несколько мелких кусочков и направилась к покоям кузины. Войдя в будуар Софьи, по своему обыкновению без стука, Лидия высыпала то, что держала в руке на стол прямо перед глазами Софи.

- Отчего? – голос Софьи дрогнул, выдавая её расстройство.

- Потому что то, что моё, моим и останется, либо не достанется никому, - процедила Лидия.

В ту пору, когда отношения между Россией и Францией, мягко говоря, были весьма напряжёнными, сыскать что-либо подобное в Москве не было никакой возможности. Подавив тяжёлый вздох, Софья собрала жалкие остатки того, что должно было стать украшением её подвенечного наряда, слёзы навернулись на глаза.

- Лиди, отчего ты так зла на меня? – тихо просила она.

«Ведь тебе достался тот, кто никогда не будет моим!» - хотелось крикнуть Софье, но она промолчала. Обе и без этих слов понимали, что именно осталось недосказанным.

- Знаешь, Софи, мне кажется, что это из-за тебя Алексей Кириллович не приезжает к нам.

- Из-за меня! – поразилась Софья. – Но коим образом я могла повлиять на его желание видеться или не видеться с тобой?

- Не знаю, - пожала плечиком Лидия, - но непременно узнаю.

Пока сёстры выясняли отношения, девица, которой было поручено сшить фату для Софьи, не зная, что ей предпринять, почла за лучшее рассказать обо всем графине. Ольга Николаевна выслушала расстроенную мастерицу и, отпустив девку, поднялась в покои племянницы. Она ещё из коридора услышала громкие голоса и поспешила погасить вспыхнувшую ссору.

- О чём крик?! – грозно осведомилась она, появляясь на пороге комнаты.

- Маменька, я поверить не могу, что вы отдали моё кружево на фату для Софи, - обернулась к матери Лидия.

- Твоё? – вздёрнула бровь графиня. – Лиди, мне кажется, пришло время преподать тебе некий урок. Я разделила кружево пополам, полагая, что каждой из вас достанется равная часть. Учитывая то, что ты сотворила, твою часть мне придётся отдать Софи, - безапелляционно заявила Ольга Николаевна.

- Вы не сделаете того! – выдохнула поражённая Лидия.

- Сделаю, душа моя. И поверь, то только на благо тебе будет, ибо твоё себялюбие просто не знает меры.

- Не нужно, ma tante (тётушка), - попыталась вмешаться Софья. – Не нужно, наши девушки не хуже сделают.

- Не перечь мне, Софи, - обернулась к ней графиня, - это моё решение и менять его я не собираюсь.

Лидия вихрем вылетела из комнаты, громко хлопнув дверью. Глядя вслед дочери, Ольга Николаевна расстроенно покачала головой. Как получилось так, что они с мужем не заметили, как из их милой малютки выросла столь себялюбивая особа? Видимо, всё же это их вина. Они часто во всём потакали Лидии, находя её шалости забавными и милыми, но ныне всё это уж давно перестало быть забавным и милым. Безмерно огорчало отношение Лидии к Софье. Поначалу Ольге Николаевне казалось, что девушки вполне ладят между собой, но это была лишь видимость и то только потому, что Софья весьма искусно скрывала истину.

Никогда до этого дня Лидии ни в чём не отказывали, никогда до этого дня с ней не говорили в подобном тоне. Закрывшись в своих покоях, Лиди прорыдала до самого вечера. По её мнению, во всех несчастьях и бедах, свалившихся на неё, была виновата одна Софья, ей и в голову не пришло поискать иные причины.

Корсаков, у которого было время на размышления, много думал о совместном будущем с Лидией. Несмотря на те неприятные стороны натуры его невесты, которые ему открылись в его последний визит в дом Завадских, Алексей всему нашел оправдание: «Лидия слишком молода, впечатлительна, может, ей и присуща некая доля égoïsme (себялюбие), но кто из нас без греха?» - рассуждал он. Для него по-прежнему ничего не изменилось, он все так же скучал в разлуке с ней и по-прежнему желал видеть Лидию своей женой.

Глава 4

К концу марта вновь намело сугробы и похолодало. Вопреки всем ожиданиям начало апреля выдалось сырым и промозглым.

- Весна, как женщина – переменчива и капризна, - шутил Андрей, ожидая, когда возница подаст господам сани после окончания крёстного хода в светлый праздник Воскресения Христова.

- Такова женская природа, - поддержал его Корсаков и тотчас поднёс к губам руку Лидии, одарившей его сердитым взглядом.

Раневский промолчал, лишь невесело усмехнулся, отвернувшись в сторону.

«Слишком переменчива, слишком ветрена, слишком непостоянна, - вздохнул Александр, вспоминая последнюю встречу с Надин. – Отчего солгала, что приняла предложение Березина? Уязвить хотела? Полно. Неужели мало ей мучений моих, надо чтобы ещё ревностью терзался. Да имею ли право ревновать, коли сам через седмицу с другой под венец иду? Сам себя в угол загнал. Может отступить, пока не поздно? Да в том-то и беда, что поздно», - глянул на свою невесту Раневский. Замечая иногда её робкие взгляды и смущённые улыбки, Александр всё более сомневался в своём решении. Отчего он был уверен, что Софья к нему равнодушна? Как вышло, что ошибся в том? Куда как проще было бы, не будь она им так увлечена. Разве мало заключается союзов по велению разума, а не сердца? И живут же не худо, как все. Но как быть с теми чувствами, что сумел вызвать к себе, сам того не желая? Не было ответов ни на один из этих вопросов. «О, Боже, зачем мне её любовь? Зачем? Нет больше муки, чем знать о том. Как же ноша сия тяжела!»

С трудом подавив раздражение, Александр подал Софье руку, помогая ступить в сани, слегка сжал маленькую пухлую ладошку, прощаясь и отвернулся, как только сани Завадских отъехали с церковного двора. Корсаков напротив - долго смотрел вслед.

- Не жалеешь? – поинтересовался Алексей, застав Раневского врасплох.

- Нет! – излишне резко ответил Александр.

- Ну, мне-то можешь и правду сказать, - усмехнулся Корсаков, заметив, как стиснул зубы Раневский, как слишком поспешно отвёл взгляд.

- Не в том дело: жалею я или нет, mon ami, - вздохнул Александр. – Софи заслуживает лучшей доли, чем та, что она обретёт со мной. Я не люблю её, и видит Бог, никогда не смогу ответить на её чувства.

- А я вот напротив, люблю. Люблю, так что сердце болит, - исчезла улыбка с губ Корсакова. – А Лиди играет мною, моими чувствами, для неё моя любовь - очередная забава.

- Я плакал — ты смеялась, шутила надо мной, – процитировал Раневский.

- Моею забавлялась сердечною тоской! – подхватил Алексей. – Предлагаю выпить за любовь. Едем в Троицкий! Я угощаю!

- Не сегодня, - улыбнулся в ответ Раневский. – Не сегодня, mon cher ami, боюсь, нынче я плохой собеседник, увы.

В ночь перед венчанием Софье не спалось, каждый нерв был натянут, как струна. Может быть, это её воображение играло с ней злые шутки, может быть, она слишком много значения придавала каждой мелочи, каждому взгляду, каждому слову, но отчего-то казалось, что Раневский день ото дня становился всё более холоден к ней. Поутру пришла Алёна, принесла чай и лёгкий завтрак, распахнула плотные портьеры. Нехотя поднявшись с кровати, Софья уставилась в окно. В сером сумраке пасмурного утра за окном мелкой крупой кружился снег.

- Это хорошо, Софья Михайловна, - улыбнулась ей камеристка. – Коли дождь или снег в день венчания, жизнь семейная непременно счастливая будет.

- Кабы так и было, Алёна, - вздохнула Софья.

Постучавшись, в комнату кузины проскользнула Лидия.

- Софи, - смущённо улыбнулась она, - я знаю вы с Александром Сергеевичем уедете сегодня… Кто знает, когда свидимся теперь? Прости меня, прости за всё. Не держи на меня зла.

- Я не держу зла, Лиди, поверь, - улыбнулась в ответ Софья, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза.

- А вы, барышня-то, поплачьте, - распуская закрученные на папильотки локоны, заговорила Алёна. – Сейчас поплачьте, чтобы потом при замужней жизни слёз не лить.

- Софи, скажи, что чувствуешь? Страшно тебе? – поинтересовалась Лидия, устраиваясь в кресле.

- Страшно, - повернулась к кузине Софья. – Страшно, Лиди. Я хочу этого и боюсь.

- Чего бояться-то? – пожала плечиком Лидия. – Раневский хорош собой, кто знает, может быть, если бы я его увидала раньше, чем Алексея Кирилловича, может…

- Ой, барышня! – взвизгнула Алёна, неловко подвинув чайную пару и уронив ту на пол.

- Разиня косорукая! - подскочила Лидия, глядя на забрызганный чаем подол белоснежного шёлкового капота. – Вот ужо велю тебя на конюшне выпороть.

- Надобно застирать сразу, а не то пятно останется, - пробормотала Алёна.

Сердито сверкнув глазами, Лиди выскочила из комнаты.

- Зачем ты, Алёна? – повернулась к ней Софья. – Знаешь же, что накажет.

- Вовсе нет, - отмахнулась Алёна. – Мне Ольга Николаевна вечор сказали, что я с вами, Софья Михайловна, поеду.

Софья притихла перед зеркалом, пока Алёна колдовала над её прической. Вновь вспомнился тот сон, в котором она видела Александра и Лиди. Отчего Лидия заговорила о том? Сама прощения просила, каялась… И без этих, сказанных как бы между прочим слов, хватало в голове тревожных мыслей. Ночью ей мерещились видения одно страшнее другого: то Раневский не приехал к венчанию, то приехал, да отказался от неё перед всеми.

Глава 5

Утром Софья не вышла к завтраку, сославшись на недомогание. Раневский даже глазом не моргнул, когда Алёна, неловко потоптавшись в дверях столовой, передала, что барыне нездоровиться. Натали спрятала довольную усмешку, поднеся к губам чашку с кофе. Кити заметно огорчилась: день выдался на редкость тёплым, и она полагала, что Софья не откажется составить ей компанию в прогулке по парку.

Прошедшей ночью, вернувшись в свою спальню, Софья наплакалась до головной боли, до головокружения, ей показалось, что в комнате невыносимо душно, распахнув окно в ночной сад, она подставила лицо холодному весеннему ветерку, дабы остудить разгорячённую кожу. Проснувшись поутру, она с трудом сглотнула: в горле першило, яркий свет солнечного утра, отозвался резью в воспалённых припухших веках. Попросив камеристку задёрнуть шторы, она с трудом сделал несколько глотков воды. Откинувшись на подушки, Соня приложила руку к пылающему лбу: «Господи, не хочу жить, не хочу! Забери меня», - всхлипнула она. Растерявшаяся Алёна по просьбе барыни, высказанной едва слышным шёпотом, спустилась вниз, сказать, что хозяйка к завтраку не выйдет.

Закончив завтракать, Александр поднялся в покои жены. Войдя в комнату, Раневский остановился на пороге, ожидая, когда глаза привыкнут к царившему здесь полумраку. Он полагал, что, как и всякая женщина, Софи прибегла к уловке, дабы вызвать к себе сочувствие и привлечь его внимание. Натали частенько прибегала к подобному способу, чтобы заставить Анатоля испытывать вину, когда не могла добиться от него чего-либо. Что ж, он готов был терпеть капризы жены, поскольку заслужил, но оказался совершенно не готов к тому, что увидел на самом деле.

- Софи, мне сказали, что вам нездоровиться? – поинтересовался он, подходя к постели, где свернувшись клубочком, лежала Софья.

- Бога ради, Александр Сергеевич, оставьте меня, - ответила она хриплым шёпотом.

Нахмурившись, Раневский коснулся тыльной стороной ладони пылающего лба.

- У вас жар, - удивлённо пробормотал Александр. – Я пошлю за доктором.

- Не нужно, - попыталась протестовать Софья.

Раневский обернулся в дверях, расслышав её слова.

- Что значит не нужно?! – недовольно спросил он.

- Мне не нужен доктор, я не хочу, - выдохнула Софья.

- Глупости, - раздражённо обронил Раневский.

Приехавший после обеда губернский врач осмотрел больную и порекомендовал прикладывать лёд к груди и ко лбу, а также сделать кровопускание. Выслушав рекомендации, Александр сдержано поблагодарил его, но от кровопускания отказался. Раневский справедливо сомневался, что сии рекомендации могут оказаться полезны. Спустившись к себе в кабинет, Александр, чтобы отвлечь себя от мыслей о жене, принялся просматривать счётные книги, что ему привез управляющий из Штыково. Ему почти удалось избавиться от гнетущего чувства вины, что он испытывал по отношению к Софье. Просматривая записи, сделанные чётким аккуратным почерком Карла Витольдовича, он всё больше хмурился. Тревоги о здоровье Софьи отступили, уступив место заботам, куда более приземлённым: прошлый год выдался на редкость неурожайным, запасы почти подошли к концу, чтобы провести посевную непременно придётся покупать зерно, и как на грех цены весной заметно поднялись. Вечером в его кабинет робко поскреблась Алёна.

- Entrez! (Войдите!) – недовольный тем, что его отвлекли от дел, отозвался Раневский.

- Барин, - робко прошептала заплаканная девушка, - барыне совсем худо стало.

Отодвинув кипу гроссбухов, Александр торопливо поднялся наверх. Софья горела, будто в огне, в бреду шептала что-то о маменьке, тихо плакала и просила забрать её к себе. Присев на постель, Раневский взял в руки горячую ладошку.

- Софи, - позвал он жену. – Софи, посмотрите на меня.

Подняв веки, Софья оглядела его лихорадочно блестящими глазами.

- Андрей, - улыбнулась она. – Ты приехал? Когда?

Александр тяжело вздохнул. Скверное дело, коль она даже не узнает его. «Ведь может случиться так, что и не поправится вовсе, и тогда я вновь свободен буду, - подумалось ему. – Господи, прости! Прочь недостойные мысли! До чего же я докатился, если желаю смерти её?!» Поднявшись с постели, Раневский быстрым шагом вышел из комнаты. Остановив в коридоре лакея, он велел ему разыскать повариху и привести в его кабинет.

Расхаживая в нетерпении из угла в угол по комнате, Александр то и дело бросал мрачные взгляды на дверь. Наконец, раздался тихий стук.

- Да входи же ты, Лукерья, - едва не сорвался он на крик.

- Чего изволите барин? – испуганно глядя на хозяина, пролепетала женщина. – Ужин, что ль не понравился?

- Говорят, сестра твоя ведает, как хвори разные травами лечить? – уставился Раневский на кухарку.

- Истину говорят, - кивнула Лукерья.

- Сходи за ней. Софье Михайловне худо совсем.

- Так это, я сейчас, - заторопилась женщина.

Агриппина – старшая сестра поварихи Раневских, высокая статная женщина лет сорока пяти явилась в господский дом с корзиной различных снадобий. Только взглянув на Софью, женщина попросила отвести её на кухню. Заварив какие-то травы, что принесла с собой, она велела поить больную настоем, как можно чаще.

Глава 6

Господский дом в Рощино был выстроен ещё дедом Александра. Крыльцо особняка украшал портик с шестью белыми колоннами, возвышавшимися на все два этажа дома. По обе стороны от парадного входа располагались два совершенно симметричных крыла здания. Высокие французские окна первого этажа выходили на широкие террасы, огороженные мраморной балюстрадой. Псарня, конюшни, небольшая собственная кузня, находились на заднем дворе дома.

После отъезда Александра дни в Рощино сделались скучны для Софьи. Расплескалась буйством красок природа, нежная первая листва распустилась в парке, окутав аллеи и дорожки полупрозрачной зелёной дымкой, покрыв тёмную, напитавшуюся влагой землю, травяным ковром. Сад наполнился птичьим гомоном, в мае по ночам стали слышны первые соловьиные трели. Но Софи словно не замечала всего этого. Она всегда с таким нетерпением ждала дивного расцвета природы после долгих холодных зимних дней, но вот ныне душа металась, не находя успокоения, и всему причиной был страх, страх потерять Александра навсегда. Она никогда не видела, что такое война собственными глазами, она смотрела на неё глазами Андрея, но даже этого было достаточно, чтобы от страха сжималось сердце, чтобы всякий раз, когда с почтовой станции прибегал казачок с очередной корреспонденцией, замирала душа, страшась получить дурные вести.

День ото дня её отношения с золовкой становились всё прохладнее. Кити в отъезде брата туда, где нынче проливалась русская кровь в войне за интересы империи, винила Софью. Каждая из них переживала за судьбу Раневского, но куда легче было бы обеим справиться с тревогами и волнениями, если бы была возможность делиться ими друг с другом, а не замыкаться каждой в своём горе.

Волей-неволей Софье пришлось заниматься делами имения, и это отвлекло её от постоянных мыслей об Александре. Поначалу занятие сие нисколько её не увлекало, но по мере того, как она стала понемногу разбираться во всех тонкостях ведения хозяйства, появился интерес. К тому же, нежелание Кити проводить время в обществе своей невестки немало поспособствовало тому, что Софья стала находить для себя приятным и полезным общество Карла Витольдовича.

Постепенно дни её наполнились делами и хлопотами на первый взгляд незначительными, но занимающими изрядно много времени. Новая роль хозяйки большой усадьбы пришлась Софье по душе, привнеся в её характер значительные перемены. Необходимость самостоятельно принимать решения, пусть и руководствуясь советами Карла Витольдовича, добавила ей уверенности в собственных силах. Традицией стало обсуждать поутру все дела на день грядущий с управляющим. Без её ведома в доме отныне не делалось ничего.

Раневский нисколько не лукавил, когда говорил, что в делах управления имением она может во всём положиться на управляющего. Вебер слыл безукоризненно честным человеком и за долгие годы службы семье Раневских привык долгом своим считать заботу о благополучии вверенных ему в управление владений. Карла Витольдовича весьма огорчала безумная расточительность Анатоля, но в силу своего положения наёмного служащего, он не мог полностью воспрепятствовать разорению, которое повлекли за собой дела Раневского-старшего. После женитьбы Александра дела пошли на лад, и ныне семье уж не грозил финансовый крах. Обо всем этом Вебер поведал Софье, желая поддержать её в трудную минуту.

В середине мая Софья получила письмо от Лидии. Кузина написала, что в Завадном вовсю ведётся подготовка к её свадьбе с Корсаковым, и Софья будет желанной гостьей на этом празднике. Софи недолго раздумывала над ответом. Она успела соскучиться по дому, в котором выросла, даже несмотря на то, что усадьба в Рощино совершенно очаровала её. Оставалось решить, как поступить с Кити. Оставить её одну в Рощину было решительно невозможно. Можно было пригласить ей компаньонку или взять с собой в Завадное. Не зная, как подступиться к сестре Александра, Софи передала через лакея просьбу составить ей компанию на утренней прогулке. Она и не надеялась, что Катерина примет её приглашение, и была очень удивлена, что ошиблась в своих предположениях. Выйдя, по своему обыкновению сразу после завтрака на прогулку, она застала на крыльце Кити, ожидавшую её.

Девушки спустились по ступеням и молча направились в сторону широкой липовой аллеи.

Раскрыв над головой кружевной зонтик, Катерина шла рядом с Софьей, даже не поворачивая головы в её сторону. Наконец, девушка не выдержала и остановилась посреди аллеи.

- Софья Михайловна, - нарушила молчание Кити, - зачем вы хотели меня видеть?

- Кити, мне право жаль, что так вышло. Видит Бог, я бы многое отдала, чтобы Александр Сергеевич нынче был здесь с нами.

- Зачем вы вышли за него? – тихо поинтересовалась Кити.

Софья тяжело вздохнула:

- Не знаю, поверите вы мне или нет. Я люблю вашего брата.

- Жаль, что он вас не любит, - резко отозвалась Катерина. – Я не могу понять, что заставило его сделать вам предложение? Вы совершенно не похожи на ту, что могла бы увлечь его.

Она намеренно произносила эти злые слова, желая уязвить невестку. Катерина чуть было не проговорилась о Надин, но прикусила язык. Вопреки её ожиданиям, Софи не подала виду, что сказанные золовкой слова хоть сколько-нибудь задели её. Она только грустно улыбнулась в ответ:

- Поверьте, Кити, я знаю о том. Александр сделал мне предложение, потому что не видел для себя иного выхода. Дела его пришли в упадок, и единственным способом поправить их, было выбрать себе жену с внушительным приданым, что он и сделал. Так что, как видите, любовь здесь совершенно не при чём. Но я не за этим пригласила вас пройтись со мной. Моя кузина через месяц выходит замуж, и я собираюсь поехать в Завадное. Ежели желаете, вы могли бы поехать со мной.

Глава 7

Осень пришла в Рощино унылой пеленой дождей. Серое небо низко нависало над землёй, сея сверху мелкий, но частый дождик. Ещё совсем недавно все вокруг было зелено, а ныне желтело, увядало. Ярким багрянцем занялся куст рябины у сторожки на въезде в усадьбу, спелые ягоды манили своей налитой красотой, да только горька была та ягода.

Тревожно было на душе у Софьи. Уж более месяца не было писем от Александра. Безвестность сводила с ума. Каждое утро, едва открыв глаза, она вновь и вновь обращалась с молитвой к Всевышнему, умоляя его послать ей хоть какую-нибудь весточку, но тщетно, Господь был глух к её мольбам. Тоска и уныние стали неотвязными спутницами. Дойдя до сторожки, Софи оборвала ярко-красную гроздь и, задумавшись, положила в рот спелую ягоду. Раскусив горький плод, она нахмурилась. Неясная тревога с некоторых пор поселилась в душе и не давала покоя. Осеннее солнышко было всё ещё тёплым, но прохладный ветер заставлял плотнее запахнуть плащ. Постояв ещё некоторое время у ворот, ожидая сама не зная чего, Софи зябко поёжилась, повернулась и направилась обратно к дому. Она медленно брела по подъездной аллее, когда до её слуха донесся глухой стук копыт и скрип несмазанного колеса телеги. Обернувшись, девушка замерла в оцепенении, крестьянская телега медленно въезжала в ворота усадьбы. Она с трудом опознала в заросшем мужике, что правил лошадью, денщика Александра, Тимошку.

- Тимофей, - выдавила из себя бескровными губами. – Ты как здесь? Где Александр Сергеевич?

Натянув вожжи, Тимошка остановил телегу.

- Здесь, барыня, - обернулся он к деревянному гробу.

Софья шагнула к телеге. Едва она увидела страшный груз, как ноги её подкосились. Без сил опустившись прямо на сырую после прошедших дождей землю, Софи застыла, глядя невидящим взглядом на деревянный ящик.

- Барыня, да что ж вы, - соскочил с козел Тимошка, пытаясь поднять её.

Оттолкнув его, Софи поднялась на ноги, шатаясь, дошла до телеги, и ухватилась за низкий бортик.

- Открой! – обернулась она к Тимофею.

- Не могу, барыня, - замялся Тимошка, - ехали долго, жарко в пути было.

- Открой! – взвизгнула Софья, топнув ногой.

- Без головы он, Софья Михайловна. Турки голову барину снесли. Искали, да не нашли.

- Как без головы? – прошептала она едва слышно, схватившись рукой за горло. – Да как же тогда узнали, что это он? А ежели кого другого ты привёз? – пытливо глядя в его лицо вопрошала она.

Вздохнув, Тимошка полез за пазуху и вытащил что-то, завёрнутое в грязную тряпицу.

- Вот, барыня, - протянул он ей фамильный перстень Раневских и тонкое обручальное колечко. – На руке было надето.

Тимофей вновь забрался на козлы:

- Вы бы присели, на ногах едва стоите.

- Я сама, - махнула рукой Софья и побрела к дому вслед за телегой, сжимая в кулачке два злополучных кольца, разом лишившие её всякой надежды.

Дойдя до своих покоев, она положила на столик кольца, скинула на пол плащ, стащила с рук перчатки и без сил опустилась в кресло. «Его больше нет. Не вернётся. Обманул!» - закрыла она глаза. - Нет его больше! Нет! Нет!» - подскочила она с кресла и зашлась, захлебнулась собственным криком. Осознание произошедшего обрушилось на неё подобно лавине. На шум прибежала Алёна и замерла на пороге, глядя на Софью, в исступлении катающуюся по полу.

- Софья Михайловна, - пролепетала испуганная камеристка. – Господи! Да что же это!

- Убили! – тихо подвывая, зарыдала Софья. – Убили его!

Услышав её, в дверях тихо вскрикнула Кити, прибежавшая на шум в покоях Софьи. Лакей, стоящий за барышней, едва успел подхватить внезапно обмякшую девушку.

- Карла Витольдовича позовите, - глядя на обезумевшую хозяйку, крикнула столпившейся в дверях прислуге Алёна.

Оттолкнув девушку, Софья выбежала вон из комнаты. Вихрем, слетев с заднего крыльца, она бросилась к телеге, с которой дворовые осторожно снимали гроб с телом хозяина.

- Все вон пошли! – крикнула она, расталкивая прислугу.

Поставив гроб на землю, мужики отошли на почтительное расстояние, с изумлением глядя на то, как их всегда аккуратная и кроткая барыня растрёпанной фурией кинулась на крышку заколоченного ящика. Софья разрыдалась, не обращая внимания, что занозы из плохо оструганных досок впиваются в нежную кожу ладоней.

- Софья Михайловна, голубушка, - склонился над ней Вебер, вышедший следом, – Поднимайтесь. Негоже так. На все воля Божья, все там будем.

- Оставьте меня, Бога ради! Оставьте! – цеплялась за крышку Софи, когда двое дюжих лакеев по знаку Вебера попытались поднять её с земли.

- За доктором езжай! – прикрикнул на переминающегося с ноги на ногу казачка Вебер. – Барыню в покои её несите, да заприте там, - распорядился управляющий, и перекрестился, бросив мимолётный взгляд на гроб. – Заложи коляску, - крикнул он конюху. – Гроб в образную снесите. Чего встали?! - обернулся он к, неловко топтавшимся на месте мужикам.

Софья пришла в себя в собственной спальне. Поднявшись, села на постели и со стоном схватилась за голову: виски стиснуло болью, словно стальным обручем. В кресле встрепенулась задремавшая было Алёна.

Глава 8

Небольшой отряд, выехавший из Измаила, по истечению трёх седмиц достиг Анкары. Раневский, никогда ранее не бывавший на Востоке, с любопытством осматривал город через прутья решётки. Нищие глиняные хижины соседствовали с роскошными дворцами восточной знати. Целью Беркера было посещение огромного городского рынка, где он собирался продать часть награбленного, что успел прихватить с собой, покидая Измаил. Восточный базар являл собой причудливое смешение красок, языков, людей всех мастей. Казалось, что не было ничего в этом мире, чего нельзя было купить на рынке Анкары. Отовсюду слышалась речь на непонятных языках. На какой-то краткий миг Александру показалось, что он услышал французскую речь, но не было никакой возможности привлечь в себе внимание, да и стали бы оказывать помощь русскому пленнику те, кто ныне поддерживал Османскую империю в её войне с Россией. Пока Беркер был занят тем, что торговался с одним из купцов у маленькой лавчонки, к клетке пробрался Сашко.

- Завтра, поутру Беркер к дому тронется, - тихо заговорил парнишка. – В горы пойдём, дорога узкая, арба там не пройдёт, из клетки вас выпустят, ваше благородие. Бежать не пытайтесь, далеко не уйдёте.

Раневский невесело усмехнулся:

- Предупредить, стало быть, пришёл.

- В бега податься с пустыми руками – всё равно, что на смерть себя обречь, - прошептал Сашко. – Терпением запастись вам надо да гордость свою усмирить, дабы не злить Беркера понапрасну.

- Далеко идти-то? – поинтересовался Раневский.

- Два дня пути, - едва слышно прошептал парнишка и поспешил оставить пленника, так как турок, сторговавшись с купцом, направился прямиком к ним.

Сашко был прав: проведя ночь в городе, небольшой отряд на рассвете тронулся в путь. Перед выходом из Анкары Раневского выпустили из клетки, но снимать кандалы не стали. Выйдя из тесного узилища, Александр, наконец, смог выпрямиться во весь рост и едва сдержал стон от боли, пронзившей затёкшие мышцы. Его мундир, превратившийся в лохмотья, Беркер велел снять. Пленника заставили одеться в простую груботканую рубаху и шаровары, похожие на те, что носили казаки. Идти босиком по узкой горной дороге было невероятно трудно. Нечего было и думать, чтобы попытаться сбежать. Раны Александра, полученные в том злополучном бою под стенами Измаила, уже заживали и причиняли всё меньше беспокойства. Двигались медленно, шедший позади Раневского турецкий воин не раз подгонял пленника тычками в спину. Стиснув зубы, Раневский шёл вперёд, в душе проклиная тот день, когда Беркеру пришло в голову сохранить ему жизнь. К исходу дня ноги пленника были сбиты в кровь о каменистые уступы горной тропы. На ночлег турки расположились на небольшом горном плато. Прислонившись спиной к каменному валуну, Александр прикрыл глаза. Запах готовящейся на костре еды сводил с ума, в животе урчало от голода. Стараясь отвлечься, Раневский погрузился в воспоминания. Пред мысленным взором мелькали картины из прошлого: дорога от Рощино до Марьяшино, пролегающая между бескрайних зелёных полей, берёзовая роща на пригорке, Надин на качелях в саду, первый украденный поцелуй, признания, произнесённые тихим шёпотом.

Из раздумий его вырвал тихий голос Сашко.

- Ваше благородие, - позвал его паренёк, - Беркер велел сапоги ваши вам вернуть.

Открыв глаза, Раневский вздохнул.

- Не думаю, что смогу натянуть их, - с сомнением протянул он.

- Так я это, портянки принёс. Я помогу, - засуетился Сашко.

- Не сейчас, - отмахнулся Александр.

Присев рядом с Раневским, Сашко разломил пополам лепёшку, что принёс с собой и, протянув половину Александру, принялся жевать свой кусок, запивая тёплой водой из небольшой фляжки, нагревшейся на солнце.

Утром, едва рассвело, вновь тронулись в путь. С помощью мальчишки Раневскому удалось кое-как обуться, кандалы на ногах сняли, и он, прихрамывая, продолжил путь. На закате вошли в ущелье, которое далее расширялось, превратившись в небольшую горную долину, где и располагалось селение Беркера.

- Добрались, - вздохнул Сашко и бегом бросился вперёд к большому дому, ворота которого распахнулись, едва только отряд показался у выхода из ущелья.

Осмотреться Александр не успел. В горах быстро темнело. Пленника впихнули в глиняный сарай и заперли снаружи. Оставшись в одиночестве, Раневский опустился на пол. «И что дальше? – мелькнуло в голове. – Что Беркер собирается делать теперь?» Сказалась неимоверная усталость двухдневного перехода через горы, и Раневский не заметил, как задремал.

Утром его разбудил яркий солнечный луч, проникший в щель между плохо пригнанными досками двери. Зажмурившись, Александр закрылся от него рукой. Казалось, что о нём позабыли. По подсчётам пленника минула половина дня, в сарае становилось невыносимо жарко, спёртый горячий воздух обжигал гортань, вызывая нестерпимую жажду. Находясь в полуобморочном состоянии, Раневский услышал за дверью тяжёлые шаги. Солнечный свет, хлынувший в открытую дверь, на мгновение ослепил его. С трудом поднявшись на ноги, Александр вышел во двор. Уперев руки в бока, перед ним стоял Беркер и перепуганный Сашко. Турок заговорил, парнишка что-то попытался возразить ему, но получив полновесную затрещину, свалившую его с ног, начал переводить слова хозяина:

- Беркер ожидает к вечеру гостей, он хочет, чтобы ты прислуживал за столом.

Раневский отрицательно качнул головой. Приблизившись к нему, турок наотмашь ударил его по лицу, разбив губу.

Глава 9

В трудах, заботах, молитвах минула зима. День накануне Вербного Воскресенья выдался на редкость тёплым, и Софья выразила желание отправиться за вербой вместе с сестрой Прасковьей. Выйдя за стены обители, девушки неспешно направились в сторону небольшой речушки, по берегам которой в изобилии произрастал тальник. В воздухе витал аромат влажной земли, близлежащая роща наполнилась птичьим гомоном, скоро, совсем скоро природа очнётся от долгой зимней спячки, примерит новый зелёный убор, расцветит зелень лугов первоцветами, зацветут дивным бело-розовым кружевом сады.

- Хорошо-то как нынче, - улыбнулась Софья, подставляя лицо тёплому весеннему солнышку и лёгкому ветерку.

- И то правда, - согласилась обычно неразговорчивая сестра Прасковья.

Она хотела что-то ещё добавить, но стук копыт за спиной заглушил её слова и заставил девушек сойти с дороги.

- А, ну, сёстры, посторонись! – верхом на великолепном гнедом жеребце мимо пролетел всадник и, проехав ещё несколько саженей, круто осадил скакуна.

Сестра Прасковья перекрестилась и недовольно поджала губы. Софья от неожиданности выронила из рук корзину, что взяла с собой и, невольно отшатнувшись в сторону, оступилась, подвернула ногу и неловко осела на землю. Оглянувшись, Корсаков тихо чертыхнулся и поспешил вернуться, чтобы помочь подняться упавшей по его вине монахине. Подъехав к растерявшимся женщинам, Алексей спешился и протянул руку, сидящей на земле монашке. Однако рассмотрев одеяние последней, Корсаков понял, что ошибся: девушка, скорее всего, была послушницей при монастыре.

- Бога ради, простите меня, - обратился он к ней. – Я не желал ничего подобного.

- Алексей Кириллович, - удивлённо распахнула глаза Софья, опираясь на его руку.

Корсаков замер, внимательно вглядываясь в лицо той, что назвала его по имени.

- Бог мой, Софья Михайловна! Вы ли это? – недоверчиво покачал он головой, помогая ей подняться. – Не могу поверить. Как вы здесь? Впрочем, Андрей писал мне.

Алексей не верил своим глазам. Вне всяких сомнений, перед ним была Софи, но какие же поразительные перемены произошли в ней. Как могла стоящая перед ним прелестница быть той Софьей, что он знал ранее? Куда исчезли пухлые щёки и сонный взор? Голубые глаза, опушённые длинными тёмными ресницами, с весёлым изумлением взирали на него, ветер играл пепельно-русыми локонами, выбившимися из-под шляпки, но самое поразительное было в том, что неуклюжая и неловкая толстушка исчезла, и ныне перед Корсаковым предстала красивая молодая женщина. Широкий плащ надёжно скрывал контуры её фигуры, но Алексей опытным взглядом завзятого сердцееда легко угадал, что скрывает под собой тёмное одеяние.

- Вы не ушиблись? – поинтересовался он.

- Не стоит беспокоиться, Алексей Кириллович. В который раз пострадало лишь моё самолюбие, - иронично улыбнулась Софья, забавляясь его смущением при упоминании того конфуза, что случился с ней на балу в московском доме Завадских. – Но вы, какими судьбами здесь, под Ростовом?

- Мы с Лидией приехали две седмицы назад в Воздвиженское. Это в пяти верстах отсюда. Будем рады видеть у нас, - поспешно добавил он.

- Боюсь, это невозможно, - вздохнула Софи. – Отрешившись от мирской жизни, я не могу наносить визиты и покидать стены обители без особой на то надобности.

- Куда же ныне путь держите? – улыбнулся Корсаков не в силах отвести взгляда от её лица.

- Завтра Вербное Воскресенье. Вот, собирались до тальника, вербы наломать.

- Позвольте, я помогу, - взял из рук Софьи корзину Корсаков.

- Сестра Прасковья, - обернулась к своей спутнице Софи, - давайте вашу корзину.

Отдав Корсакову ещё и корзину монашки, Софи усмехнулась тому, как Алексей пытается удержать обе корзины и одновременно вести на поводу своего скакуна. До берега речки оставалось совсем недалеко.

- Оставайтесь на дороге, - обратился к девушкам Алексей с недовольством глядя на раскисшую от талого снега землю у себя под ногами.

Привязав жеребца к дереву, Корсаков в несколько шагов дошёл до зарослей тальника и легко наломал ивовых прутьев, покрытых пушистыми почками. Вернувшись с двумя полными корзинами, Алексей передал их ожидающим его девушкам.

- Благодарствую, - буркнула сестра Прасковья, недовольная его обществом.

Не обращая на неё внимания, Корсаков повернулся к Софье:

- Андрей писал мне, что вы собираетесь постриг принять, - тихо заметил он.

- Ещё ничего не решено, Алексей Кириллович, - уклончиво ответила Софья, не желая говорить с ним о причинах, побудивших её принять такое решение.

- Будет преступлением упрятать такую красоту под монашеский клобук, - коснулся выбившегося из косы локона Алексей.

- Странно, - отозвалась Софья.

- Странно сказать женщине, что она красива? – поинтересовался Корсаков.

- Странно слышать это от вас, Алексей Кириллович. Вы в самом деле, находите меня красивой? – со свойственной ей прямотой поинтересовалась Софья.

- Вы очень изменились, Софья Михайловна. Надо быть слепым, чтобы не заметить того, - тихо ответил Корсаков.

Глава 10

Несмотря на просьбы родных, Софья не стала надолго задерживаться в Завадном. Стремление к новой жизни, желание быть отныне хозяйкой своей судьбы подгоняло её оставить гостеприимный дом Завадских и продолжить путь в Нежино. Всю дорогу она представляла себе, чем станет заниматься, когда доберётся до усадьбы. Кое-какой опыт ведения довольно обширного хозяйства у неё имелся, к тому же Рощино было куда больше скромного имения в Тульской губернии, в котором она ныне была полновластной хозяйкой.

Но не только стремление к новой жизни гнало Софью из Завадного. Она испытывала какой-то необъяснимый стыд. Спроси её кто об этом, она не смогла бы сказать откуда взялось это чувство. После отъезда из обители она беспрестанно думала о Корсакове, и сердце её билось чаще от этих мыслей. И сколько бы она не уговаривала себя, что ничего дурного она не совершила, чувство вины не покидало её ни на минуту. Она не должна была думать о нём, она не должна была радоваться проявленному к ней интересу, но ничего не могла поделать с собой. Софья наслаждалась каждой минутой, проведённой в его обществе, восхищением, что легко читала в его взгляде, и видит Бог, в те мгновения она совершенно не думала о Лидии. Ольга Николаевна и Дмитрий Петрович заменили ей мать и отца, и она любила их, как любила бы папеньку и маменьку, будь они живы. Она не могла объяснить самой себе, отчего скрыла от них свою встречу с Корсаковым, и осознание этого мучило её. «Я верно поступила, уехав из монастыря, - уговаривала она сама себя. – Я забуду о нём, коли мы не будем видеться, и всё станет как прежде». В то же время она понимала, что ничего уже не станет как прежде. Она изменилась, мир вокруг неё изменился, и потому ничего в её жизни уже не будет как прежде. Это и пугало её, и в то же время будоражило сознание, обещая новые, ещё неизведанные впечатления, обещая ей иную жизнь, совершенно отличную от той, к которой она привыкла.

Спустя два дня запылённый экипаж достиг ворот небольшой усадьбы, расположенной на берегу небольшой речушки. Заботами Савелия Арсеньевича довольно большой деревянный дом содержался в идеальном порядке. Софья, никогда ранее не бывавшая здесь, в своё новое жилище влюбилась с первого взгляда. Когда-то здесь после смерти отца жила её матушка. Пройдясь по комнатам, Софи словно бы ощущала её присутствие. Всё в этом доме напоминало о ней, во всём чувствовалась её рука и пусть прошло немало лет, и обстановка комнат давно уж вышла из моды, она словно бы вернулась во времена своего детства. И пусть она мало что помнила о том времени, но сама атмосфера этого дома каким-то чудесным образом воскрешала давно позабытые ощущения тепла и покоя, радости и счастья.

Быстро освоившись в усадьбе, Софи через некоторое время заскучала. Хозяйство в имении велось отменно, благодаря твёрдой руке управляющего. Савелий Арсеньевич Горин, много лет прослуживший верой и правдой своим хозяевам, любое вмешательство в дела имения считал едва ли не оскорблением и проявлением недоверия, поэтому Софья и оставила любые попытки как-то влиять на него, смирившись с этим фактом, как до того смирялась со всем, что преподносила ей судьба. Каждое утро после завтрака она встречалась с Гориным, который с видимым удовольствием рассказывал ей о том, как обстоят дела, и о том, что планирует сделать, но на этом всё и заканчивалось. Далее она весь день была предоставлена сама себе. Привыкшая за полгода пребывания в обители к непрестанному труду Софья праздное существование стала находить утомительным. Она любила читать, но к её огорчению Нежино не могло похвастаться обширной библиотекой и разнообразием её содержания. Траур её ещё не окончился, и потому визиты к соседям исключались. Всё чаще её стали посещать мысли о бесцельности и бессмысленности её существования. Предназначение женщины быть женой и матерью, хранительницей домашнего очага, а ей и в этом было отказано. Она так и не стала ни той, ни другой. Истомившись от скуки, Софи всё чаще стала подумывать о том, что, когда истечёт положенный срок траура, ничто не мешает ей попытаться устроить свою жизнь. Оставалось решить, куда ей поехать, в Москву или в Петербург к началу светского сезона. С Первопрестольной её связывали не самые добрые воспоминания, и оттого, она почти сразу отказалась от мысли провести будущий сезон в московском доме Завадских. Мысль о том, чтобы поискать счастья в столице её пугала, но в тоже время чем-то завораживала. Никто в Петербурге не знал её прежней, и потому приехать в столицу было бы всё равно, что начать жизнь с чистого листа. К тому же в столице ей было, где остановиться. У Берсенёвых имелся роскошный особняк на Мойке, ранее принадлежавший её отцу, а ныне младшему брату Мишелю. Михаил, наверняка, будет рад, если она поселится там, - рассуждала Софья, - и они смогут чаще видеться.

Решение было принято и лето потянулось в томительном ожидании.

***

Прошло более полугода с тех пор, как Раневский оказался в плену, а говоря иными словами, в рабстве у Беркера в небольшом горном селении в самом сердце Османской империи близ Анкары. Александр ненавидел каждый день этой жизни, что ему приходилось влачить вдали от России, и его ненависть крепла с каждым прожитым днём. Терпение и покорность отнюдь не были отличительными чертами русского пленника и не мудрено, что копившаяся в душе злость и ярость однажды выплеснулись наружу.

Жарким августовским днём пленников как обычно выгнали на работу в каменоломню. Хозяин соседнего селения Али-бей задумал возвести небольшую крепость и за камнем для строительства обратился к Беркеру. Невольники работали с самого раннего утра и до поздней ночи, не разгибая спины. Нагружая добытым в каменоломне камнем арбу, Раневский уронил большой валун. Чертыхнувшись Александр нагнулся, чтобы поднять его и услышал за спиной свист кнута. Боль обожгла обнажённые плечи. Развернувшись, Раневский в мгновение ока молниеносным броском сбил с ног ударившего его турка. Вцепившись обеими руками, он сдавил шею надсмотрщика, пелена ярости застила глаза, ему казалось, что перед ним сам Беркер. Александр ощутил, как под его рукой всё чаще бьётся пульс и всё сильнее стискивал руки на горле хрипящего в предсмертных судорогах турка. Повиснув на плечах Раневского, двое рабов с трудом оттащили его от жертвы. Турок схватившись за горло, поднялся с пыльной дороги. Пообещав пленнику все кары небесные, он весь остаток дня старался держаться как можно дальше от этого русского, осмелившегося напасть на него.