Соколиная башня

Пролог

Пролог

Пахло птицами, прелью и мокрым сеном. Неуемный июльский дождь пробирался сквозь обветшалую крышу Кариотовой башни. Сонные голуби копошились на балках, жались друг к дружке для теплоты. Теням не сиделось на месте – золотое перо, воткнутое в притолоку, колыхалось и мерцало, временами теряя свет… Но разве это так важно? Текст можно воспроизвести по памяти, пробежавшись пальцами по отсырелому рыхлому листу, споро разбирая островерхие латинские буквы:

«...Учёные и осмотрительные люди не могли найти никакой ошибки в моём рассуждении, и лишь хотели увидеть его опытно проверенным на шаре, который бы сам по себе взлетел в воздух, что я бы и сам охотно совершил до обнародования сего моего изобретения, если бы церковный обет бедности, коий я исповедую, не лишал меня возможности выложить сотню дукатов, каковых было бы более чем довольно для испытания столь дивного устройства: по оной причине, я прошу читателей моей книги, кои возлюбопытствуют сделать таковое испытание, дать мне знать об успехе, а если от неудачи или промашки в действиях с первого раза удача им не возблагоприятствует, я, возможно, смогу указать им путь к исправлению таковой ошибки…»

На гравюре – четыре шара из медной фольги, прикрепленных к лодочке, похожей на ореховую скорлупку. Парус, чтобы направлять ветра и выстраивать путь по небу, как по воде. И звезды – наверное, если так высоко подняться, то можно достать рукой до Луны. В одной немецкой книге писали, что там поселился Каин, чтобы укрыться от гнева Господа. А в сказке про хитрого лиса – что Луна сделана из зеленого сыра… Выдумки – разве сыр бывает зеленым? И на Луну мы не полетим – поднимемся под облака и отправимся в Индию, где водятся олифанты с хвостами на мордах и говорящие обезьяны, увидим Рим, где правил великий Цезарь и Царьград тоже увидим. Город императоров, город Палеологов, наследство императорского рода. Поруганная София, в которой молятся басурманы, и царь Салтан кланяется своему Магомету. Вот бы повесить щит на ворота Царьграда и ударить в колокола – славься, Иисус, царь грядет на белом осляти! И вплыть в покоренный город на летучем корабле – пусть у турок попадают шляпы от удивления. И венчаться Мономаховой шапкой на престол базилевсов, и Патриарх даст помазание и некто, видом сходный со священником, шепнет на ухо: Поспеши: воссядь на колесницу ради истины, кротости и правды!

Суетливая мышь пробежалась по полу, выискивая крошки. А нечего было хрустеть пряником, подманивать пискунов. За мышкой-норушкой кошка-орушка, за кошкой Жучка-подружка, за Жучкой сам царь-батюшка, государь и великий князь Алексей Михайлович явятся… Легок на помине!

В затихающий шум дождя вплелся далекий голос охотничьего рожка. Ветер донес переливчатый собачий лай и усталую перекличку сокольников. Не иначе непогода помешала разбить шатры и остановиться на невысоком берегу Пехорки, в известном месте, где полным-полно уток и лебедей… Хоть бы разок бы вскочить на коня, протрубить охоту и помчатся вскачь мимо сосен по перелеску. Да только кто пустит, кто позволит такую блажь? Знай свое место, сиди у печи, жуй калачи, плачь да молчи!

Золотое перо – между листов гравюр, и за пазуху, от посторонних глаз. Сумерки не пугали – чердак был знаком на ощупь. Засаленную от старости шапку-мурмолку тоже заняли мыши – детеныши угнездились в мягкой подкладке и возмутились, когда их бесцеремонно вытрясли в сено. Узкая деревянная лесенка жалобно пискнула под ногами. Видавший виды суконный охабень зацепился за отщеп и порвался с жалобным треском – не важно, главное успеть вернуться раньше батюшки-государя! Вниз по выглаженным шагами каменным гладким ступеням, притворить двери – не было здесь никого и нет. И тихонько, прячась в тенях, пробираться назад – верная Марфушка ждет у окна светлицы.

Облака расступились, медленная галея луны озарила величавые палаты Измайлово. Загомонили стрельцы, поспешили к воротам встречать батюшку государя, застучали копыта по мокрой спине моста. Звезда, возвещающая великие перемены, камнем упала в пруд. И никто ее не заметил.

Перстяная рукавица

…Паче же почитайте сию книгу красныя и славныя птичьи охоты, прилежныя и премудрыя охотники, да многие вещи добрые и разумныя узрите и разумеете. (с) Государь Алексей Михайлович, «Урядник Сокольничья пути»

Кречет злился. Он в клочки растерзал голубя, забрызгав кровью солому, уселся в углу и посверкивал оттуда черными яростными глазами. Его раздражало все – тесная клетушка, остро пахнущая пометом, деревянные стены, цепочка на лапе, унизительная необходимость подчиняться ради кусочка мяса. Он хотел парить над солеными озерами, заросшими тростником, брать с налета крикливых уток и глупых зайчат, подставлять серые крылья неутомимому ветру. Но человек оказался сильнее.

…С характером попался молодик, все-то ему не так, свободы алчет. Извини, не видать! Ты теперь не вольная птица тобольской степи, а слуга царя-батюшки Алексей Михалыча, на то и наряд парчовый имеется и строка в списках. К Ильину дню как миленький будешь на добычу всходить, брат Сирин, потому что охота пуще неволи. Давай, птица Божия, лети на руку! И не клюйся мне – ты ловок, да я ловчее, ты умен, да я умнее. Смирись!

Увернувшись от острого клюва, Никитка залюбовался питомцем – до чего же хорош. Мастью - березовик, перья яркие, глаза ясные, лапы мощные. Большой наряд для Сирина расшили мелким жемчугом, серебряные бубенцы пожаловали за стать. Государь выбрал красавца кречета из десятка птиц и повелел воспитать как должно. Получится – станет Никита рядовым сокольником, получит красную шапку и зеленый кафтан, заживет не хуже иного боярина. И так-то грех жаловаться – большой полет для безвестного сироты – сокольником царским заделаться.

Строптивый Сирин словно прочитал мысли человека – тоненько свистнул, захлопал крыльями. Ты ж дружочек… Вот мясо, лети на руку, лети, лети…

На пятый свисток манка кречет наконец отозвался – поднялся в воздух, подхватил подачку, а потом наконец приземлился на перстяную рукавицу, охватил запястье когтями. До чего ж силен! Такой и лису возьмет и лебедя, и цаплю. Тише, тише, не бойся, Сирин, я свой, я свой.

Сложив губы, напрягая тощее горло, Никитка издал соколиный клекот – так мать говорит с птенцами. И почувствовал, как спадает напряжение, ослабевает отчаяние, охватившее птицу. Ничего, потерпи, привыкнешь. Зато в сытости и тепле и никто тебя не обидит. Погоди, водицу тебе поменяю!

Сирин неохотно перелетел на присаду. Никитка взял плошку и пошел к колодцу на задний двор. Можно было взять воды и из бочки, как делали иные ученики, но начальный сокольник Терентий Тулубьев многажды наказывал – кречету давать только свежее. Птица она создание хлипкое, чуть сквозняк или сырость или недокорм или порча какая – безножеет, перья теряет, слабеет и дохнет. А за каждого дорогого кречета сокольник отвечает спиной…

Откуда вывернули давние недруги, Никитка, погруженный в свои мысли, и заметить-то не успел. Врезался в кривоногого, веснушчатого детину, оцарапав щеку о пуговицу чермной рубахи, и только потом спохватился:

- Прости, Васята, недосмотрел.

- Гляди, куда прешь, таракан безродный! – огрызнулся Васята и потянулся отвесить затрещину. Никитка привычно увернулся – с первых дней в Измайлово молодой Плещеев не давал ему жизни. И дружок его Яшка Милославский не отставал. Сперва по обычаю тиранили новичка, а вскорости стало ясно – Никитка, даром, что отрок безусый, а сокольничью науку схватывает с налета. И никакое родство не помогало боярским детям так же ловко вести кречета на должике, бросать на добычу и призывать назад на рукавицу. И трудиться они не умели – истово, до упаду. И не любили птиц…

- Что раззявился, Никитка-неумытка? Телок телком, а туда же в сокольники навострился. Место твое в хлеву, навоз грести да помалкивать, - визгливым голосом встрял Милославский. – Мы-то начальными сокольниками станем, с царем-батюшкой повсюду разъезжать будем, а тебя, недотыкомку, со двора выставят, за то, что шапку перед боярами не ломал!

- Отлезь, Яшка, - буркнул Никитка. – Я вас не замаю, и вы меня стороной обходите.

- Смотри, Васята, наш телок-то на рожон лезет! Мууу! Мууу! – Милославский сделал рожки и боднул воздух.

- Будет тебе! – хохотнул Плещеев. - Еще расплачется девка наша, мамку начнет кликать!

- Матушка-голубушка, помоги, забижают меня, неумного! – заблажил Яшка. – Сопельки утри, да забери домой титьку сосать!

…А вот этого говорить не следовало. Плошка разбилась о притолоку, заставив противников отшатнуться. Первым ударом Никитка расквасил Милославскому нос, вторым сшиб дорогую шапку. Этот не страшен - отползет в угол и станет оттуда тявкать. А вот от кулака Васяты Плещеева увернуться не получилось – сытый, крепкий молодец бил наотмашь. От удара в живот перехватило дыхание, горькая желчь подступила ко рту. Привык, щучий хвост, лупцевать младших да дворовым юшку пускать. Ужо не пройдет! Боярский сынок пнул Никитку, мазнул по уху и нацелился повалить, но не тут-то было – изловчившись, отрок ухватил врага за рыжие лохмы, дернул и изо всех сил толкнул на пол, невзирая на ругань.

Растрепанный потный Плещеев неуклюже встал на четвереньки, сплюнул красным на доски – и торопливо поднялся, утирая рукавом харю. Милославский тоже вытянулся у стенки. Никитке и оборачиваться было не надо – он с десяти шагов узнал одышливое дыхание и тяжелую поступь Терентия Тулубьева, начального сокольника Измайловского двора. Видать обходил соколов и шум услышал. Ох и задаст он жару!

Скуластое смуглое лицо Терентия оставалось непроницаемо, тяжелый голос звучал спокойно:

- Вижу, вижу, как вы государеву службу несете. Правды же и суда и милостивой любви и ратного строю никогда же не забываете. Этому вас учили и наставляли. И птицы ваши сыты и обихожены и выучены как должно и сами вы – хоть сейчас в хоромы кремлевские… Почто свару затеяли?

У Плещеева хватило ума промолчать, Яшка выкрикнул:

- Он, безродный, боярского сына толкнул, а потом кулаками махать начал!

- Понятно, - нахмурился Терентий. – Безродный значит Никита Анучин, Романов сын, из тех Анучиных, что с царем Иваном на Казань ходили, с князем Мининым Москву отбивали, за Алексея Михайловича живота не жалели. А вы родовитые, шапки горлатные по вам плачут, в Боярской думе места нагреты… Забыли, что указом государевым пожжены разрядные книги? И не родом древним надлежит чваниться, а делами славными да службой достойной! И не зыркай мне тут, Васята, зубищами не скрипи. У кого птица тощает да летит низко?