Солнца всплеск. Nobis

Вступление, как аперитив "Визит к урологу"

  Я тоже был юн. Я никогда не носил под штанами трико и маек под кофтами. Гуляя я грел все гранитные парапеты в 20-градусный мороз и, несмотря на то, что не познавал своё Ци в тибетских монастырях, мог с лёгкостью растопить замороженный пак мойвы, пока выпивал сидя на нём чашечку кофе. А совет старших "Береги яички смолоду!" падал на землю даже не долетая до моих ушей.

  Но, то было давно. Теперь пришло время, когда в мою дверь постучался возраст и   направил в том же направлении, куда идут мужчины старше 20-ти - к урологу.

  Помня, как друг цитировал с комментариями свой визит к доктору, который величественно произнёс, подобно  апостолу: "Знаете ли Вы, молодой человек, какие люди прошли через этот палец!!!", не то вознося, не то угрожая, при этом показывал ему свой средний палец размером с докторскую колбасу, увенчанный огромным перстнем с рубином из имперской короны . И если бы оказалось, что перстень есть не что иное, как трофей с его - уролога, поля боя, то ни я, ни друг бы не удивились.

  Умереть бесславной смертью на чьём-то пальце совсем не хотелось, и рассуждения мои были такими: уролог-мужчина по природе и внутреннему настрою является моим соперником в борьбе за самочек (вообще всех самочек). А зная заранее своё поражение в борьбе интеллектов, он попытается поступить со мной, аналогично со всеми до меня и после, то есть доказать своё превосходство, как доминантный самец в стае гамадрилов…  с помощью магического пальца!

  Я был против! Я ведь понимал, что так или иначе, но ему захочется по роду своей профессиональной деятельности заглянуть в "замочную скважину". А с ней же не всё так просто. Ключик от замка в яйце, яйцо в зайце, а заяц, вообще тот бегает в заповеднике, где ним можно только любоваться и то на расстоянии. Никаких селфи и фото на память! Красная книга…

  Поразмыслив, я решил, что вариант с мужчиной - не вариант. Единственно правильное решение - это уролог-женщина с природной аккуратностью, материнским инстинктом и обязательной деликатностью в общении с противоположным полом в столь интимном вопросе. Она должна быть старше среднего возраста, то есть с опытом, подтверждённым сертификатом (и чтобы мне не стыдно); стройная (лучше даже худая); цвет глаз и волос на её вкус. А, да! И чтобы пальчики были заточены под карандаш!!!

  - Больно? - она давила моё левое яичко, разминая, как замёрзший пластилин.

  - Конечно, больно! Вы же его сейчас оттянете до пола!

  - Так, тянущая боль в левом яичке, - сухо произнесла она, фиксируя обследование на экране компьютера.

  - Простите, но долгие годы до входа в кабинет оно спокойно себе нежилось в мешочке, специально сшитом самим Господом, а теперь! Теперь оно забилось в дальний угол от страха и дозовусь ли его, не знаю! Взрослый испуг хуже детского, оно теперь будет заикаться!

  - Я так понимаю, Вы доцент кафедры урологии? - посмотрела она на меня из-под очков.

  - Нет, я долларовый эквивалент доцента кафедры урологии, но это уже не важно и не в том дело - мне его просто по-отечески жаль!

  - Жалеть нужно было в юности. Поворачивайтесь ко мне спиной и обопритесь о стол.

  Я не знаю. Наверно я слишком идеализировал женщин. Понимаете, моя попа девственна и не целована; пуглива и осторожна; прекрасна как цветок, только не пахнет. Я не большой специалист в этой области, я вообще не специалист, но почему-то я представлял это её знакомство с миром медицины несколько иначе: музыка "Радио-релакс", какие-то медитации, расслабляющий массаж до дремоты, и потом уже через "могу ли я себе позволить?" попытка договориться с ней о входе для обследования.

  Я нагнулся в ожидании чего-то такого и вдруг "На-аааа!". У меня было ощущение, что на входе в "райский сад" взорвалась граната РГД-5 наступательного типа:

  - Вы что, туда ногой пытались въехать? - застонал я.

Закралось впечатление, что не сумев покалечить меня спереди, она решила навредить мне сзади. Но это не тоннель! Туда не ходят поезда и не возят составы руды. Эта часть тела, как зороастрийский храм, где отблескам священного огня Атар можно только поклоняться, не видя его воочию.

  - Вам некомфортно?

  - Это сарказм или ирония палача? - я хотел повернуться, но тело не слушалось.

  - А чего у Вас ноги согнулись?

  - Ноги согнулись?!! У меня таз сломался!!!

Человеки, вы понимаете, ну хотя бы какая-то смазка: интимная, детский крем там, солидол, - хоть что-нибудь вместо релакса! Нет, присыпала палец тальком, чтобы не скользило и хераксь, как пятикратный чемпион мира по каратэ! Звёзды… Много звёзд…

  - Расслабьтесь, Вы меня не пускаете.

  - Я не пускаю? Да, я и раньше не хотел, а теперь и она не в настроении! И если бы у неё были зубы, уверяю, она бы Вас укусила! Говорю Вам как в прошлом слесарь пятого разряда инструментального цеха: "Метчиком М5 Вы не нарежете резьбу в отверстии 3 мм". А там и такого нет!

  - Но мне нужно провести пальпацию!

  - Я бы не советовал. Пока она только расстроена, очень расстроена, а ведь может и обидеться!

Доктор Ай Болит ретировалась с непониманием и ощущением поражения в битве: "Не знаю, у меня это первый случай в жизни!".

  - Тут срослось, - заметил я выпрямляясь и скрепя зубами, - у меня тоже. И не скажу, что я в восторге. У неё даже спрашивать не буду, не знаю, простит ли она меня за это.

  - Вы очень нежный, - сказала она, снимая перчатку.

  - Конечно, нежный, в мире же должен быть баланс.

А сам смотрю на её руки и прозреваю - на пальце, соседствующем с "факовым" кольца-то нет! Нет, понимаете! Я не знаю, как у неё с мужчинами, я не знаю, что у неё дома, но я же не виноват. У меня нет данных о ней, нет справки ни с ЗАГСа, ни от сексопатолога, а она тем пользуется и использует свой палец, как Дамоклов меч!

  Я расстроен. Расстроен состоянием нашей медицины. Почему я должен платить доктору, чтобы он нанёс мне непоправимую психологическую травму? Да, замок не пал, но на его кованных воротах останется не заживаемый шрам от обиды за бездушное отношение к себе, за неоправданное доверие и разочарование. Пусть у неё всё будет хорошо… и я сейчас не о попе (в неё я и так верю), а о докторе, хотя она задница ещё та! Но чёрт возьми!..

Глава I - Когда я был маленьким

Когда я был маленьким, а маленьким я был всегда, то мне казалось, что в нашем измерении существует два мира: мир в котором живу я, такие же как я - мальки, и мир, в котором цветут эти высокие длинноногие существа, предки которых, по-видимому, жили на таинственной Пандоре. Мы, кстати, если верить Джеймсу Кэмерону, попозже захватим сию негостеприимную планету неприветливых земных потомков. Но это будет позже, а пока вот они ходят и даже не замечают этих добрых гномов, которые тоже с сердцем и, между прочим, поболе, чем у горилл со спортклуба. Гориллы (и даже длинноногие) к этим существам никакого отношения не имели по той простой причине, что существа были исключительно женского пола, то есть самочки.

Первая на моей памяти встреча была в средине седьмого класса, когда в наш скромный и одетый по советским нормам поведения 7-Г вошла ОНА! Она, которая вполне бы заменила нашего школьного электрика дядю Петю вместе со стремянкой, но ей никто бы и не позволил заниматься заменой ламп в плафонах из соображений техники безопасности, причём не её как электрика, а всех за этим наблюдающих, потому что в отличие от наших семи, восьми и прочих классниц, у которых высота юбки могла быть на грифель выше колена, у новой ученицы школы юбка была на грифель ниже соединительной перемычки этих самых колен. И эта длинноногая роскошь на тоненьких каблуках с умопомрачительными вьющимися волосами досталась нашему классу.

Нет, безусловно, в нашем классе были и свои, на две головы превышающие нормы, предметы гордости. Но они были свои, советские и мало нас впечатляющие, стало быть и не вызывающие чувства гордости. Вот возьмём, как пример, Аллу. Когда после летних каникул Алла зашла в спортзал на урок физкультуры в откровенно-алом обтягивающем трико, а она заметно прибавила в летний витаминный период, то мы - мальчики, и они - физрук со свистком, непроизвольно издали такой звук, что Алла на ближайшие полгода самоотстранилась от уроков физкультуры! Да оно и не мудрено, ведь оказалось, что Алла за лето обогнала нас на две головы не только вверх, но и вперёд и, простите за каламбур, взад! Нам было по 13-14 лет и мы не представляли себе что с этим всем добром можно делать, но гордости даже за такое "достояние республики" у нас не было.

Другое дело - Лиля! Именно так звали это счастье, свалившееся на наши неокрепшие нервы, а позже оказалось и плечи. Лиля сияла всегда и везде; на неё слетались все мухи от старшеклассников до физруков; ей, наверно, готовы были отдать своё драгоценное поджаренное курабье за 5 коп., первоклашки. А она сияла и, казалось, расцветала на глазах.

Я не мог не влюбиться! Это звучит, как долг перед Родиной, но я не мог! Она меня заметила и мы, а вернее я, начали дружить в школе по-детски. Мы дружили, она всем улыбалась, я носил её портфель, она просиживала физ-ру в кабинете физрука, она цвела, я увядал… Друзья говорили, что мне нужно сходить к окулисту. Я считал, что и так всё прекрасно вижу. Так длилось до лета, пока в лагере труда и отдыха я всё увидел и без очков. Я уже тогда понял, что не умею и не буду стоять в очереди за женщиной, сказав в никуда: "Да пошла ты!" и обрёл потерянную полгода назад свободу. Лиля горевала не долго, минуты полторы, и уже через полчаса я видел, как какой-то безвольный придурок несёт за ней ящики с помидорами.

Второй раз я повстречался с величественной представительницей высоконогих на разборке реле РЭС 24. Вы не представляете, насколько это бесконечно интересное и захватывающее занятие! По деликатности и кропотливости процесса это напоминает препарирование болотной лягушки в далёком и счастливом советском детстве, когда на весь двор есть одна игрушка и на тот день ею оказалась зелень лупатая, которую сегодня естественно жаль, а тогда она просто пала жертвой детского октябрятского любопытства. Мы не ведали ни про Розовую пантеру, ни про электронную почту, запущенную в ненавистной родителями и нами Америке в 1965-м, когда мои родители за неимением телевизора могли разговаривать лишь с радио, привязанным как троллейбус к проводам; но мы знали про профессора Павлова и заспиртованного Ленина и это давало нам повод и право разбирать лягушек на мелкие запчасти, чтобы в будущем какой-то из таких засранцев как мы мог достойно сменить кого-то у станка советской псевдонауки реинкарнации и вечной молодости.

Так вот. Когда я с доблестью закончил восемь классов средней школы на трудновыговариваемую в приличном обществе "твёрдую тройку", то советское образование сразу увидело во мне будущего знаменитого сварщика или сантехника наподобие Стаканова, о пардон, Стаханова. Кстати по поводу второго варианта система Макаренко не ошиблась, но об этом как-нибудь позже, когда соскучимся по острым ощущениям.

- Так уж устроен мир, - сказал кто-то такой же умный, как и старый, чем обрёк миллионы бывших специалистов препарирования земноводных на романтическую судьбу сантехника или тракториста комбайна "Нива". В советской школе будущее страны видели исключительно в отличнико-хорошистах, отобранных селекционно или естественным отбором из общей массы послушников коммунизма и потому из шести-семи 8-х классов на козырные 9-е набирали всего две партии достойных строить процветающее советское общество. Я был хорошим комсомольцем, но наверно, неталантливым послушником и хреновым строителем (хотя спустя 20 лет я бы кинул камень в того, кто сказал бы что я криворукий строитель), а потому я вполне осознанно пошёл занимать очередь за синей формой ПТУшника и госдовольствием в 30 деревяшек, чтобы быть такой же по мнению школы Буратиной, как миллионы до меня и сотни тысяч после.

Придя в ПТУ 1-го сентября в толпе синих Буратин М и Буратин Ж я сразу же заметил её. Ещё было 30 лет до прихода в наше сознание "Аватара", но по дворам и коридорам ПТУ уже ходили длинноногие синие существа, опьяняя человеческое сознание.

В нашей, по большей части, мужской группе сразу нарисовалось некоторое количество активных юмористов, красавцев и спортсменов. Я не относился ни к первым, ни к четвёртым, даже если и определил бы такую категорию в нашем парадном строю, выстроившемся на плацу заднего двора. У меня по традиции не было никаких планов по захвату территорий и пленению местных красавиц, а потому я просто стоял, не зная куда приткнуться и миловался черноволосой смуглянкой, бойко разговаривающей сразу со всем нашим каре, соседским справа, соседским слева, к тому же успевая усмехнуться правому и левому флангам.

Глава II - Ассоль

В этот день я по традиции зашёл в женскую половину нашего отдела испить чашечку утреннего чая. Распахнув дверь и на ходу говоря радужное "С добрым утром!" я заметил незнакомку, стоящую у кофейного столика, как его именовали леди, дабы не акцентировать внимание на том, что принимается внутрь кроме кофе. Моё гостеприимство в чужом хозяйстве тут же сменилось на суровость командира полка, я переключился в режим сканирования, подобно Терминатору и начал исследование объекта: волосы чёрные взъерошены в состоянии беспокойства; глаза тёмные, наверно коричневые, блестят печалью; губы полные, но зажаты, улыбнулась.., но скорее не из любезности, а пытаясь сказать, что если я решил её расстрелять, то сделать это не здесь - не на людях; тело изящно до хрустального бокала, хорошее шампанское ей к лицу и этого нельзя было не отметить; руки - руки тонкие и легки как крылья лебедя на взлёте; ноги.., ноги.., ноги.., ноги.., колени, ноги.., ноги..! Ничего особенного, - сказал я себе, и сел за стол пить не заработанный ещё на сегодня чай.
  Так мы перекатывались изо дня в день здороваясь и прощаясь, не замечая, в общем-то, друг друга. Она была приветлива, я дружелюбен и учтив; она то плакала после телефонных звонков, то заливалась смехом, радуя всех вокруг, я ловил себя на желании обнять этого ранимого ангела, прижать и защитить от негодяев на правах старшего коллеги ; она весело скакала по ступенькам вниз, я бодро взбегал мимо неё по ступенькам вверх; мы пересекались в дверях и на дальних подступах к объекту; всё было в фиолетовых красках без полутонов и наши мысли были заняты созиданием вечного и обустройством чужого благополучия. Я не выглядел на свои неполные сорок, она не могла быть полной в принципе. Она обращалась ко мне на Вы, а её телефон случайно приклеил мне шифр "Папа", что с точки зрения восточной философии, в которой как известно, случайностей не бывает, было весьма показательным.

                                                                    
  Однажды мы повстречались в усадьбе моего хорошего приятеля. Я смотрел на неё сквозь оконное стекло словно через призму. Было ощущение того, что я опять читаю "Алые паруса" на том же месте, где: " Здравствуй лес! Я тебе не сильно помешала? Можно я немножко побуду у тебя? Ладно?". Это была та же сказочная Ассоль, но в шортиках и кроксах.
  Она спустилась по ступенькам со склона. Её губы шевелили какую-то хорошую и весёлую песенку. Думаю, других эта прелесть просто не знает, как и не знает тех дурных слов из Радио-Шансон, которыми завалены улицы наших городов. Стала, взглянула на солнце, улыбнулась. Солнце улыбнулось в ответ. Подошла к розе, погладила розу, зачем-то поцеловала. Подошла к пихте и погладила её слегка колючие лапы, присела в поклоне, как Золушка. Прошла к пруду. К ней тут же гурьбой принеслась стайка кои с криками "Дай пальчик, дай пальчик!", покормила пальчиком всех до одной. Я стоял, как Капитан Немо перед иллюминатором и онемев наслаждался этим единением прекрасного в природе. Присела в поклоне к рыбкам, разулась и удивительно мило закидывая ножки пробежала босиком по траве. На тропинке лежал на спине жук-олень. Жук был действительно "олень", потому что я его три дня подряд находил на этом месте загорающим, переворачивал на лапки и клал в траву; "олень" на следующий день болтал ногами точно на том же месте. Ассоль подняла жука и отнесла к группке зелёных елей. Я - олень, до такого не додумался! Возвращаясь назад повстречалась с божьей коровкой. Посадила на пальчик, пальчик изогнув дугой подняла вверх. Солнышко улетело, она отправила вдогонку свой лучик. Подошла к дому и увидела меня в призме - я переливался красками восхищения, как мыльный пузырь.
  - Привет! - сказала она мне. Её глаза, кажется, выстрелили праздничными салютами, а улыбка расплылась на весь горизонт.

  В ней, наверно, постоянная борьба между желанием и способностью всем помогать. Вот, идёт она домой. За углом дома во дворе лежит мужик в асфальте: немножко пьян, немножко помят, немножко несвеж. Но его жалко! И мне жалко, но я точно знаю, что он чуток отдохнёт (может и до утра) и пойдёт в поисках счастья, а счастье, как известно в вине. И жить хорошо, и жизнь хороша! Она не могла просто пройти - подняла, отряхнула, поставила. Видно, что мужик лицом отжимался от асфальта, устал… Она опёрла вроде бы вернувшегося в наше измерение гражданина о столб. Пошла домой. За спиной что-то бумкнуло... Повернулась - гражданин навзнич. Подошла, подняла, отряхнула, протащила до скамейки у подъезда, посадила. Зашла в подъезд, села в лифт, зашла домой, села на диван. У подъезда что-то бумкнуло…
  Мораль. Если бы мужик отдохнул и пошёл восвояси, то у него был бы поцарапан лишь фасад здания. А так оказался помят и тыл, и все балконы с фронтонами, и крыша набекрень. Но мужику всё-равно безмерно в жизни повезло, ведь о нём пеклась Ассоль - нежная и изящная, хоть он того не знал и вряд ли узнает, и вряд ли вспомнит!

 Никто не знает, как происходит короткое замыкание в отношениях мужчины и женщины и почему в пустыни, где они ходили по раскалённому песку, вдруг расцветают эдельвейсы! Наверно это был тот самый подбитый окурком амур, который неудачно для себя пролетал по бурсацкой столовой лет 25 назад. Помня тот несчастный случай он решил напомнить мне что ещё жив, здоров и переполнен чувством юмора. Я об этом догадался когда однажды в минуту моего досуга и её забот, как обычно по привычке зайдя на территорию прекрасной половины нашего отдела в поисках приключений. Она, желая сделать мир краше, начала с бюро хорошего настроения, как мы его именовали в мужских кругах. Грех было не помочь ангелу с цветочным совочком и мы с ней начали пересаживать цветы. То есть, мы пересаживали цветы, а я чувствовал, что пересаживаю РЭС-24. Я практически забыл о своих заботах в отделе, а откровенно говоря стало даже наплевать и мне хотелось сажать это реле подольше, поглубже и настолько неудачно, чтобы завтра пересадить по-новой с тем же результатом. Похоже, это то самое...

Глава III - Гонец

Однажды в дверь с надписью: "КБ", где под аббревиатурой фанаты и почитатели этого розария из нашего отдела дописали простым карандашом "Бюро хорошего настроения", постучался хороший человек с плохим чувством юмора.

  Если кто не помнит, то именно из этой двери нашей Вселенной в мою жизнь выкатилось.., нет, вкатилось.., снова не то! В мою беззаботную жизнь ворвалось!.. Тоже нет. Выходит, будто государственные разбойники из налоговой вломились в мой преуспевающий банк, творя безнаказанность. Наверно, вот так: мою многогранную, но беспорядочную жизнь озарило своими нежными лучами Солнышко, взращивая в ней оранжерею ароматных цветов с бабочками, колибрями и прочими красивостями, заставляющими постоянно вспоминать после этот дивный миг и это славное время.

  Позже Солнышко будет не только согревать, но и обжигать моё израненное сердце тонкой поэтической конструкции своими протуберанцами с цикличностью повышенной активности в 24 дня, в отличие от цикличности небесного светила в 11 лет. Заметили разницу?! Я тоже…  Второе даже не взлетает! Но это будет гораздо позже, а пока за дверью работали розы: беленькие, чёрненькие, рыженькие; и их мирный созидательный процесс нарушил стук в дверь.
  - Фамилия? - вырвалось из динамика домофона, разговаривающего со всеми неизвестными и неугодными, приближающимися к двери.

  - Попов, - растерянно промямлил гость.

  - Олег?

  - Нет, Гоша, - отчитался парень в динамик, спрятавшийся за железной накладкой.

  - Ждите, я приближаюсь, - предупредил громогласный женский голос.

  Дверь открылась и в проёме показалась Алевтина Михайловна. Она ещё не доросла до главного конструктора, но состоялась, как начальник КБ, чем не стыжась гордилась, высоко нося и звание, и подбородок. Девочки в бюро, по нашим наблюдениям, тоже были довольны, потому что эта женщина умела постоять не только за себя, но и за коллектив. И без разницы, коллектив ли это КБ, отдела или всего предприятия. Мама всех прямоходящих млекопитающих организации от главного входа до аварийного выхода. Она была похожа на генерала по статусу.

  Знаете, как в армии и флоте: есть офицеры высшего сословия по статусу (высокие, басовитые, наводящие ужас), а есть по наследству (маленького и среднего роста, визжащие, и с волосатой рукой, торчащей то изо рта, то из-под лацканов). Это не парадигма, если можно так выразиться, но жизненное наблюдение с примечаниями.

  Алевтина Михайловна брала своё просто видом, хотя могла и голосом, и ручкой, которой легко удерживала трёхлитровый бутыль компота за донышко.

  - Чего тебе?

  - Это КБ? - спросил извиняясь пришелец.

  - Нет, это БК.

Парень заглянул через плечо, - в помещении виднелись столы с мониторами и кульманы.

  - Я ищу КБ - конструкторское бюро.

  - Это БК - бытовой комбинат. КБ переехало.

  - Куда?

  - В БК! БК в КБ. Всё же логично.

Гость снова стал на носочки и посмотрел в помещение.

  - Там ответа нет. Бюро переехало, оборудование не успело. Ты зачем пришёл-то?

  - Я от Вадима, принёс спирт.

  - Ты чего кричишь? - протянула шёпотом начбюро, - новенький?

  - Новенький. Из лаборатории ЧПУ.

    Здесь должен сказать, что лаборатория ЧПУ, в ордене которой состоял и ваш покорный слуга, была единственным поставщиком этого стратегического продукта на всей территории предприятия. Но, как завещал Спаситель, а вслед за ним и начальник отдела: "Надо делиться!". А потому ежемесячная канистра этанола распределялась в справедливых частях между членами ордена, начотдела, коллективом девочек и теми, ради кого спирт в принципе попадал в организацию - устройствами с ЧПУ. Члены ордена и начальник отдела применяли его по назначению - внутрь и в качестве твёрдой валюты, два других участника синдиката - бездарно: девочки для технических нужд, ЧПУ - чтобы помыться, поэтому им доставалось меньше всего.

  - Чего же ты, сладкий мой, сразу не сказал! - расцвела Алевтина Михайловна, - заходи.

  - Но мне в КБ.

  - Мы КБ. Вот написано, - она провела ладонью по табличке на двери.

  - Вы сказали, что все переехали.

  - Мальчик, не зли меня, - взялась она за пакет.

  - Извините, но мне нужны доказательства, - твёрдо ответил гонец, оттягивая пакет к себе.

  - Ты же из лаборатории? Что сказал Вадик? - снова потянула Алевтина Михайловна.

  - Принести в конструкторское бюро. Там примут, - напрягся противник, - а бюро переехало.

  - Тебе интеллект переехало! Ты что, не видишь обстановку?

  - Вижу, но обстановка не успела, - не сдавался парень.

Тут пакет лопнул, и на пол со звонким эхо: "Ар-р-рмагедоннн!" выпала литровая брутто с бесценным нетто. Вслед за эхо по коридору на лестничный марш потянулся шлейф конца не начавшегося праздника с нотками похоронного оркестра.

  - Ты что сделал, камикадзе? - стала наступать на несчастного женская слабость.

  - Женщина! Это же не я, это Вы!

  - Женщина?! Ты вообще бесстрашный, малыш! Лети-ка ты к Карлсону, - сделала она угрожающий размах, как катапульта.

  - Алевтина Михайловна? - между приговорённым, дверным проёмом и смертным приговором материализовалась Солнышко.

  - Чего тебе, моя хорошая, - как ни в чём не бывало спросила начбюро, опуская руку.

  - Чай готов, - Солнышко светилась  радостью и расположением, - что у вас тут зазвенело?

  - Думала, поминальный колокол, но пришла ты и я поняла, что третий звонок на цирковое представление. Ты что за клоун, мальчик?

Парень стоял побелев в тон с потолком:

  - Я практикант.

  - Практикант-диверсант? Ты зачем химрезерв уничтожил? - уже спокойно спросила Алевтина Михайловна.

  - Я… Я по неосторожности.

  - По неосторожности, - продублировал я, заворачивая с лестничной клетки в коридор, держа руки в карманах, как это делают на флоте при качке, вопреки правилам Корабельного устава. Что не говори, а держать равновесие, идя наперекор правилам техники безопасности, сподручней, - у нас на этаже штиль, а у вас, я вижу, штормит.

Глава IV - Предатель сердце

Предатель-сердце решило выдать все мои чувства сразу же, как только Она вошла в комнату. Железное или даже выточенное мною из базальта, воспитанное в строгости и аскетизме, в этот момент оно вдруг стало нежно-белым и мягким, подобно зефиру. Оно сначала задрожало, сжалось, а потом стало биться в грудь, словно пытаясь вырваться на волю из векового заточения, ударяя всем своим телом в стену, чтобы Она услышала его. Сердце, неспособное кричать, колотило в грудь и, казалось, эти удары разносятся на всё здание, оглушая не только меня, но и её, всех сотрудников и прохожих за окном, угрожая разрушить всё к чертям, если я буду продолжать противиться его искренности.
  Она смотрела чистым, как детский, взглядом на меня - краснеющего до багрового, теряющего контроль над непослушным теперь зефиром, сжавшего губы, подозревая их в сговоре со слетевшим с катушек сердцем. Мне было дурно и стыдно перед собой за этого неуравновешенного типа! И если это же, не доведи Господь, заметит Она, то провалиться мне сквозь все этажи аж до кембрийского слоя!

  Она подошла на расстояние прозрачности мысли и положила руку мне на грудь: "Странный гул. Кажется, это доносится отсюда…".

  Сердце своими невидимыми ручками ухватилось за её ладошку: "Милая! Милая, не отпускай! И я не камень, и он не каменный! Он только пытается казаться суровым, будучи нежным нераспустившимся пионом. Дурак! Он дурак и я страдаю!".

  Она всё читала в каждом стуке, смотря прямо в глаза, желая сказать и боясь нарушить таяние этого ледника, именуемого в кулуарах "командир полка".

  Я таял, похоже, навсегда: "Предатель сердце!".

Глава V - Белые с крылышками

Она нарочно сначала поселилась на перекрёстке пространства и сознания, а потом в моей жизни, отлично понимая ещё в детстве своей недозревшей женской интуицией, что при любом раскладе карт и путей движения в будущем, я буду проезжать мимо её окон. Это будет сопровождаться непроизвольным расширением глаз до лемуровых медальонов и частого сглатывания ощущения желания прикоснуться взглядом к красоте, которая, напомню, поселилась здесь заблаговременно: первая линия, окна равноудалены как от двух углов дома, так и крыши с земной корой так, чтобы даже имея неважное зрение и не имея удостоверения снайпера, мой взгляд однозначно бы упирался в центр фасада и её чарующий образ в окне или на балконе.

  На балконе! Даже не проезжая телом, но проплывая мыслью мимо окон, я вижу её стоящей на любимом балконе в непременной маечке. Только уже благодаря этому незатейливому, но сексуальному предмету гардероба её ноги не устремляются ввысь, высоко за тучи. Наверно именно такие ноги дали повод Роберту Планту написать нетленную "Лестницу в небеса". Балкон - это её личное пространство с неким положительным энергетическим полем и аурой от нежно-голубого до светло-зелёного, согревающей, защищающей, успокаивающей и омолаживающей одновременно.

  Она стоит под этим зонтиком счастья, поставив ножки одна к другой, как оловянный солдатик и от этого её ножки становятся ещё длинней и грациозней. В одной руке у неё непременный чёрный кофе, в другой такая же непременная сигарета. Но эта сигарета, кажется, совсем не портит ни картину, ни образ моего созерцания. Вероятнее всего под этим зонтиком она не одна и, когда она делает затяжку, то один из стайки ангелков, кружащих позади, перехватывает этот клубок дыма, один раз кашляет и падает, как пушистый окурок с грустной улыбкой вниз. Тут же подлетает другой хранитель и делает тоже самое. Это похоже на сражение китайских воробьёв с вездесущими хунвейбинами, но Небо очень заботливо и благосклонно к своей избраннице, поэтому ангелки не сваливаются в груду, через которую можно перецепиться и громко плюхнуться на пол, а ложатся ровным ковриком где-то внизу в виде вновь проросшей молодой травы.

  О том, что балкон - почти рай знают не только "белые с крылышками", но и цветы, коих на квадратный метр пространства больше, чем палестинцев в Секторе Газа. Она, как заботливый фитодоктор, приносит сюда и заболевших друзей Гертруды, которые благодаря заботе хозяйки "почти рая" быстро стают на ноги и радуют её зеленью листвы. Я точно знаю, что если бы я был в должности хозяина этого, что ли, дома и, как порядочный муж, но не сволочь, подарил бы ей деревянную швабру, а она, как порядочная жена, но не дура, поставила бы эту швабру на балкон, то зацвела бы и швабра.

  Что оказалось для меня примечательным! У неё постоянно сложены ножки так, как будто она была в прошлой сказочной жизни русалкой, а в настоящей появились эти ноги и привычка держать их вместе. Осанка так же выдаёт в ней датскую русалку и поскольку наш мир не сказка, то в сложившейся ситуации ей с её величественностью вполне бы подошёл любой рядовой монарший трон. Однако на её беду и моё счастье на ближайшие сто парсек нет ни одного свободного трона для её стана. Так что моё проплывание телом ли духом пред её окнами и её образом ещё некоторую часть космического времени будет радовать "белых с крылышками" за спиной.

Глава VI - "Бегемот"

В бильярдном клубе "Бегемот" сегодня был аншлаг. Здесь не ждали Ральфа Суке и, думаю, не ожидали бы финтов Эллисон Фишер. Никто из завсегдатаев не собирался угощать бесплатным и, тем более, никто не собирался платить за бесплатное. Сегодня ждали меня.

  Я не был завсегдатаем клуба и лишь слегка был знаком с его владельцем - плотного телосложения армянином с неприметной армянской фамилией Кот, что давало ему право быть своим как для русских, так и армян; быть пушистым и наглым одновременно; говорить на английском и писать на иврите. Он в предыдущей своей жизни короткое время был сантехником в одном из ЖЭКов Мещанского района города Москвы, где как известно просыпается первая любовь мастеров ключа и вантуза к бильярду и кию. У него что-то там не заладилось с романтикой водопроводных труб, а так иногда бывает, в результате чего он решил прозябать в предпринимательстве, и на свои гроши строить кафе. Для души же и от тоски по той жизни, полной приключений, построил клуб "Бегемот", на радость себе и людям. А потому меня - такого же несложившегося кудесника канализации, но человека, понимающего вкус хорошего крученного абриколя с оттяжкой, он принял в свои объятия как напарника из жилконторы, несмотря на расстояние в полторы тысячи километров и столько же лет между нами. Я любил Пирамиду. Нет, у нас в "Бегемоте", безусловно, были столы для снукера и любители погонять шары в эти воронки от авиабомб, но я предпочитал игру, в которой шар заходит в лузу просто в притир со скрипом. От такой игры ощущалась принадлежность к касте "Белке в глаз", в отличие от снукеристов, где "Слону и даже не в хобот…"

  Рафик, а именно так звали хозяина заведения, был весьма солидным и консервативным человеком, а потому в клубе не приживались любители постсовкового романтизма ввиду изысканной как обстановки, так и музыки. Не всякий мог перенести отсутствие малинового с золотым в интерьере и хриплые голоса Тома Уэйтса и Скримин Джей Хоккинса, как приятный фон в элегантной игре английских джентльменов. Для буянов здесь было скучно, а завидный авторитет хозяина мог с лёгкостью вывести из зала с десяток громкоговорителей методом "внавал", как умеют делать флотские люди за рулём японского бульдозера. Конечно, пили и мы. Пили изредка и мы много, потому что и игра бывает разной и настроение скверным, но обходилось без эксцессов и дуэлей на киях. Плюс, бармен Саша всегда контролировал дозы и при особо замыленном глазе уставшего путника мог из любого дринка сделать половину с выгодой и для себя, и для исстрадавшейся печени подопечного (здесь удачное созвучие).

  Так вот. Сегодня все ждали меня, а вернее не столько меня, сколько её - великолепную в своей непосредственности и грации, мою хорошую знакомую. Вчера, в пятницу, мы заскочили под романтическое настроение в наш клуб погонять шары по зелёному сукну без всяких там условностей и строгих правил игры, без мыслей о стороннем и лишних дринков, но в результате на соседних столах завсегдатаи и практически мэтры клуба порвали два сукна и одно ухо зазевавшегося ротозея, что не особо ударило по карману Рафика, так как мужскую неуравновешенность в присутствии такой леди все игроки тушили хорошим виски вперемешку с пивом с виски. Всем было хорошо, нас провожали рукоплесканиями и пожеланиями наискорейшего возвращения.

  Мы возвратились сегодня: я в джинсах и рубашке в шотландскую клетку и она в белых кедах, от которых начинали тянуться вверх ноги. Никому не было понятно, где эти ноги заканчиваются, хоть они и переходили сначала в длинные шортики, потом в дерзкую футболку с короткой джинсовкой, дальше в шею и роскошные развивающиеся чёрные волосы. После уже фонари над столами, светильники и потолок, но это уже было слишком размыто в сознании созерцавших.

  Я сначала не заметил перемен, но уже через десяток шагов по полу клуба мне начало слепить глаза вычурностью окружающего меня мира: блестели окна, сияли лампы, выжигали глаза туфли мэтров и зубы бармена, а с балкона второго этажа нам посылал зайчиков морской бинокль Рафика, который он приобрёл совершенно случайно в магазине Leupold перед туром в Черногорию с абсолютно необязательным посещением тамошних нудистских пляжей на просторах Адриатики.

  Кстати, об Адриатике. Ещё при Великом Совке, уже ржавом, но вполне функциональном мы вышли на пол года из-за железо-бетонного занавеса на мир посмотреть, да себя показать, погоняться за американскими авианосцами и поесть заморских фруктов. После долгих скитаний в "Средиземье" мы зашли с визитом в славный город Сплит. Ещё не знали ни Югославия ни СССР, что их дни сочтены, а потому первое что встретило нас - огромные буквы на склоне Мосорских гор BROZ TITO. Это было круче, чем HOLLYWOOD уже потому что его мы не видели, а югославский вариант был великолепен. Мы стали лагом к причалу, бросили трап и распростёрли руки в ожидании гостей. Приходил разный люд - и стар и мал, но особо интересно было с девушками. Они превосходно разговаривали на русском ввиду того, что раздельное югославское образование в обязательном порядке давало знания и по русскому языку, то есть нам с ними было не только приятно, но и комфортно - мы не ощущали себя нихтферштейнами. 

- Закурить есть? - спрашивает девушка.

- А как не быть! - и матрос достаёт пачку Беломора, - на, кури!

Девочка начала крутить патрон в поисках фильтра.

- А куда? 

- Ох, деревня! - снисходительно и свысока произнёс наш торпедист, покрутил, а затем согнул папироску как для "Ну, погоди!" и воткнул её в отверстие онемевшего женского рта, зажёг спичку, поднёс к папиросе: "Тяни!" Та затянулась, позеленела и из глаз потекли слёзы:

- Наркотик?! О, нет-нет! - она начала хватать ротиком свежий воздух Адриатики и выстрелила ядовитый патрон в воду.

По юту прокатилось раскатистое "Ха-ха-ха!", говорящее о том, что и мы не пальцем деланы и всегда готовы удивить буржуинов. Хотя, безусловно, удивлялись сами, бегая по магазинам в жёсткой цепной связке по пять человек и хватая всё, что видели. Офицерские и мичманские жёны, любившие мужей два дня после боевых походов, в случае с Югославией любили их неделю, а потом всё ставало на свои места: он на вахты и боевые, она в боновый магазин и к другу. Наверно так было не со всеми, но те из командиров, которые делились с нами своим личным, описывали свою семейную жизнь именно так.

Глава VII - "Франсуаза"

Мы вышли из клуба "Бегемот" и стали на распутье. Глазами мы упирались в бар "Крюшон" на острие углового дома Персидского квартала. Над входной его дверью взгромоздилась огромная неоновая пасть арбуза с зубами акулы. Арбуз пытался улыбаться, однако от того десерт, вытекающий из пасти, ещё больше походил на кровь. Боуль пить не хотелось …  Слева от нас уходила улица Мерси, теперешняя Вагонная, вправо уходила Лизы Ди, теперешняя Тепличная. Распутье было исключительно топографическим, так как: во-первых, идти налево никто из нас не собирался в принципе, а во-вторых, прогуливаться по "вагонам" в столь приятном и поэтическом настроении не хотелось, хоть по обе стороны узкой улочки и сияли разноцветные светящиеся приманки магазинчиков и кафе. Поэтому мы пошли вниз по Тепличной - такой же узкой, как Мерси, но и "тёплой", и "цветочной".

  Было абсолютно непонятно никому ни на земле, ни на небесах, как можно было дать название Вагонная - улице, на которой никогда не было вагонов, а Тепличная - улице, на которой так же тепло и прохладно, как и на соседней,.. таким ласковым в прошлом Мерси и Лизы Ди. Но "человек с ружьём" в 17-м, а потом "человек с креслом на попе" в 20-м, которые читали только Маяковского и только справа налево, решили, что саду цвесть и на портрете Моны Лизы нацарапали "Привал трактористов".

  Обе улицы вели на набережную, но Вагонка выходила к театру, где мы были вчера перед премьерным выходом в "Бегемот", а Теплица оканчивалась у Хрусталика - моста влюблённых через Рево, похожего на перевёрнутую хрустальную конфетницу. Прогулка к мосту влюблённых - это добрая традиция нашего города для всех по-хорошему ненормальных людей. А если взять во внимание тот факт, что по вечерам в районе Хрусталика людно в любое время года при любой погоде, то можно сделать вывод, что все жители города и хорошие, и ненормальные. Оно и не мудрено, ведь сложно найти поблизости город с таким количеством художников, музыкантов, актёров и прочих творческих людей, как в нашем. Кстати, улица Лизы Ди была названа в честь девушки Фаби Ди - художника и музыканта эпохи правления герцога Гюнтера Манса. Гюнтер Манс, при том, что фактически был основателем города, построив свой замок в этих краях, был ещё большим романтиком и любителем женской красоты в порядочном смысле этого слова. Лиза была известной красавицей во владениях Манса. Он ухаживал за ней, но девушка влюбилась в юного художника и лютневого музыканта Фаби Ди. При всей своей власти и могуществе герцог не стал на пути их чувств, а предложил Фаби расписать костёл и обеденный зал в своём замке, обеспечив тем самым влюблённым безбедную жизнь. Историки утверждают, что именно на этой улочке стоял домик Ди.

  Жёлтые фонарики звали нас к Рево.

  По легенде нашего города Персидским квартал начали называть сами персы ещё за год до Рождества Христова, потому что обнаружили здесь уникальные залежи залежалых ковров ручной работы и необычайной красоты, и дешевизны. Их коммивояжёры приезжали и верблюдами развозили товар по миру с переклеенными лейблами. Хотя история и говорит, что в момент зарождения Персидского царства в шестом веке до нашей эры на этом месте было болото. А в момент падения государства Сасанидов в седьмом веке уже нашей эры на том же самом месте было уже два болота. Но для жителей города официальная история была мало убедительной, а потому все пользовались версией народной - непререкаемой.

  Улица Ди, изогнутая дугой, так же как и Вагонка, была усеяна кафе и ресторанчиками. Ресторанов с большой буквы здесь не могло быть из-за архитертурного минимализма, а уютные малыши стояли по всей длине улицы, заманивая кто чем гаразд. В моём животе кто-то сердитый сказал: "Р-ррр!". Я согласился:

  - Покушаем? - спросил я у Солнышка.

  - Пожалуй, но глаза разъезжаются в разные стороны. Непонятно, чего душа хочет.

  - Давай на мой вкус?

  - Конечно! Наверно я смогу тебе довериться… - с лёгкой улыбкой сказала она и заглянула в мои глаза.

Там был туман. И не потому что я собирался обманывать, а потому что я определённо знал, куда мы идём. Нам было радостно. Жители улицы, в оправдание официальной Тепличной и в память о Леди Ди, заставили все окна и балконы вазонами с цветами, тут же стояли цветочные магазинчики.Поэтому идя по направлению к Мосту влюблённых парочки обречённо расцветали и доходя до Хрусталика были готовы жениться и рожать, порою рожать сразу внуков, чтобы обеспечить себе счастливую старость. Мы шли и вдыхали этот аромат радости жизни, держась по-школьному за ручки и обсуждая обступившую нас красоту.

  Так мы подощли к "Франсуазе" - ресторанчику в прованском стиле, с маленькими маркизиками над окнами, ажурными шторками, легко ниспадающими  по сторонам, и усатым французом у входа - пластмассовым, но всё-равно милым.

   - Зайдём сюда? - спросил я у Солнышка, обернув её вправо.

   - Зайдём, очень мило! Правда, если откровенно, я была готова зайти даже в цветочный магазинчик в начале улицы, чтобы хотя бы испить нектару.

  Мы вошли. В ресторанчике было немноголюдно. Солнышко обвела взглядом зал и одобрительно кивнула мне ресницами:

  - Charmant!

Я согласился: зал был бело-розовых оттенков без "барбинизма", с умеренным количеством чистого дерева; столы и стулья со слегка искривлёнными ножками; картины на цветочных обоях, которые не рябили в глазах, были приветливыми и напоминали нам, что мы находимся на Леди Ди ; такими же приветливыми были и люди в униформе, выполненной с вкраплениями салатового, для неназойливого выделения в общей розоватой атмосфере ; абажуры говорили гостям ещё со входа, что они дома и что еда такая же вкусная как дома если "да" и такая же вкусная как в гостях если "нет" (ну, если не сложилось у мужчины с женщиной или у женщины с кухней…).

  Мы сели у окна. К нам подошёл гарсон и подал меню. Я пробежал взглядом по меню и попросил бефстроганов с жареной картошкой плюс "Цезарь", - гарсон учтиво кивнул; моя леди ткнула пальчиком во французский салат из морепродуктов и сёмгу под сырным облаком: "Мне это и это…"

Глава VIII - Моцарт

Ночь практически поглотила город. Остатки дня растворялись меж тёмных пятен облаков и блеском звёзд. Далеко впереди в свете фонарей  дурачилась тёмным пятном та самая компания.

  - Свежеет, - она укуталась в свои тоненькие ручки.

  - Может сначала в курточку? - я протянул ей джинсовку, разворачивая в положение "Запрыгнуть".

  - Да, пожалуй. Лучше, чем ничего.

Солнышко застегнулась и обняла мою руку. Ей стало теплей, мне прямо-таки жарко. В начале отношений такие, казалось бы, смешные детские моменты поведения так же волнительны, как в будущем нечто, о чём на этом этапе знакомства боязко и думать.
  Конечно, кто-то скажет, что это прабабушкины пережитки, как кареты и реверансы, и что теперь всё от первого прикосновения к ладони до познания сокровенного проходит не более 23 часов, а в сложной ситуации плюс 59 минут. Но это до того случая, пока не встретил Её. Потом ходишь, как пришибленный первоклассник, будь у тебя за спиной хоть всё общежитие кулинарного техникума и два смежных с ним района города.

  Мы спускались к Мосту влюблённых. И мы вроде не торопились, но ребята шли и того медленней, постоянно подпрыгивая с чёрным пятном, то разбегаясь в стороны, то слетаясь в стайку.

  - Собака? - почти утвердительно поитересовалась Солнышко.

  - Вряд ли это кот, и уж тем более вряд ли мишутка. Твоё подозрение ближе к истине.

  - Мои подозрения, так говорят в рабочем коллективе, всегда ближе к истине.

  - Ого! Нужно запомнить и учесть!

  - Не нужно, жизнь сама напомнит.

  - Х-м. Мне сложно парировать. Это всё вино!

  - Так мало вина сделало так много в твоём сознании?

  - Вино - это не мой напиток, - скривился я.

  - Да, ладно тебе! С твоим круговоротом в природе не любить вино!

  - Я же не говорю, что не люблю. Но вино не напиток джентльмена. От него дубеют ноги и раскисает голова. Или наоборот, в зависимости от настроения.

  - А какой напиток предпочитают хоть и не английские, но джентльмены?

  - Виски. Меньше, но качественней. От него и ноги в пляс, и мысли, как из рога изобилия.

  - Умные?

  - Гениальные! Хоть сразу на Пулитцеровскую премию.

  - После первой?

  - Нет, после первой я закусываю. После надцатой, - усмехнулся я.

  - Философ-антагонист? - ответила улыбкой моя спутница.

  - В некоторой степени. В некоторой степени…

  - Потому и узнают все?

  - Кто все?

  - Все от "Бегемота" до "Франсуазы". И, предполагаю, так будет, в какую сторону мы не сверни.

  - На рынке меня не знают, это точно.

  - Потому что там нет…

  - Есть, перебил я даму, но я так много не пью. Я вообще не пью, а создаю обстановку теплоты и уюта.

  - Интересно. То-то тебя так любят в "Бюро хорошего настроения". Это же так именуется?
  - Что из вышесказанного, - замялся я, - "Бюро хорошего настроения" или любят?

  - В сумме.

  - Я только за чаем! Остальное случайности.

  - М-ммм. Понятно. Нужно подумать…

  А тем временем мы вышли на набережную. Вправо и влево под светом фонарей стояли, сидели и прогуливались горожане.

  - Вот Мост влюблённых, - протянул я и взгляд, и речь.

  - А это все влюблённые?

  - В какой-то степени. Ведь они по крайней мере все влюблены в город и этот мост. Это же не просто достопримечательность а лучшая глава в их историях любви.

  - Почему обязательно лучшая, если жизнь так длинна, прекрасна и полна сюрпризов?

  - Потому что при всех подарках жизни, при всех позитивных и волнующих переживаниях судьбы, люди не испытывают таких эмоций, как в период влюблённости.

  - Пламя рано или поздно тухнет? Ничего личного, только физика?

  - Нет, конечно, нет! Но вот смотри, ты озябла и села у костра. Сравни первое впечатление от тепла, согревающего сначала ладони, а затем и всё тело и впечатление от костра, когда уже обогрелась. Сначала прям до мурашек, а потом ты ему просто благодарна.

  - Дурацкое сравнение. Вроде и правильно, но дурацкое. Это влюблённые, а не туристы у костра. Ты размышляешь, как сучок старого тополя, на который за всю его зелёную жизнь ни разу не садилась бабочка! О, боже!..

Солнышко вырвалась… Хотя почему вырвалась, я её не держал. Отпустила мою руку, и побежала в толпу парней и девушек, где в центре скакало то самое пятно - щенок лабрадор тёмно-коричневого окраса.

  - Два раза обидно! - подходя к Солнышку возмутился я, - и старый сучок, и без бабочки.

  - Прости-прости, - ухватила она меня за руки, - ты не старый, а я бабочка. Посмотри, какая прелесть!

Солнышко снова присела обниматься со щенком:

  - Чья эта беззаботная красота?

  - Мы не знаем, но нам тоже интересно, - ответил один из парней.

  - Как это? Вы же шли с ним ещё с Персидского квартала!

  - Вы что, следили?

  - Нет, только подсматривали в окно "Франсуазы".

  - А-а, понятно. Он к нам прибился на перекрёстке у "Боуля". Мы прождали полчаса, но хозяин не объявился. А Моцарт от нас не отставал. Не бросать же!

  - Моцарт? Почему Моцарт? - удивилась Солнышко.

  - Так пожелал ошейник. А мы и не против.

Моя леди прокрутила ошейник. На красной коже мелкими блестящими заклёпками было выбито MOZART (Amadeus).

  Пёс глядел в её глаза, путаясь в желаниях: лезть на руки или облизать аж до затылка.