Солнцеворот

1 глава. Водохранилище

На берегу водохранилища толпились люди — пол деревни словно вымерло в этом странном, застывшем мгновении. Воздух дрожал от немого ужаса, лишь изредка разрываясь вскрикиваниями, похожими на хриплые всхлипы.

— Ох, ты епть!.. Ты гля, ты гля!.. — раздавались надломленные голоса жителей. Многие стояли, вцепившись пальцами в собственные локти, будто пытался удержать себя от падения. Другие прикрывали лбы и рты руками.

— А‑ба, а‑ба!.. Че творится‑то! Че творится‑то!.. — причитали женщины, закрывая лица ладонями, но не в силах отвести взгляд от воды.

Маленькая Авдотька с друзьями подбежала к краю обрыва. Дети пытались разглядеть, что же так потрясло взрослых, но вид им перекрыли дрожащие силуэты односельчан. Взору открылась мельком лишь тёмная гладь водохранилища.

— Уберите детей! — вдруг резко выкрикнула одна из женщин. Народ засуетился.

Ребятню стали торопливо разгонять — окрики, хлопки по спинам, дёрганье за рукава. Школьники рассыпались в стороны, как вспугнутые воробьи, отходя все дальше от берега.

— А, ну. Пошли домой. – пастух Никифор замахнулся кулаком. – А то я вам, – он указал на свой хлыст. Дети грустно побрели обратно.

Но только не она. Не Авдотька.

Она стояла, не шелохнувшись, посреди всеобщего смятения — маленькая фигура в выцветшем платке, с голубыми и непроницаемыми, как омут озера глазами. Никто из деревенских не решался приблизиться, не то что тронуть её пальцем.

Страх перед ней был многослойным, как болотные топи, где под обманчиво твёрдой травой — бездонная жижа.

Первый слой — леденящий, животный ужас перед тем, чьёй ученицей она была. Ляпа, болотная ведьма, хозяйка трясин и туманных заводей. Говорили, она слышит, как бьётся сердце лягушки на другом берегу, видит сквозь закрытые ставни, чует грех за семь вёрст. А уж наказать… О, наказать она умела. Бывало, баба занеможет — не разродится, в муках изойдёт. А мужики — те и вовсе как мухи дохли: один за другим, без причины, без болезни, только глаза закатят да хрипеть начнут. Ляпа не щадила никого. А Авдотька — её преемница. И это знали все в деревне «Дымкино».

Второй слой страха — от самой девочки. Не по правилам она росла, не по деревенским законам. В глазах — дерзкий блеск, в поступках — бесшабашность. То в запретный омут ныряет, где, по слухам, водяные детей утаскивают. То по ночам бродит, будто ищет кого. То смеётся, когда другие плачут. Хулиганистая, несдержанная, с острым языком и цепким взглядом. Не такая, как все. А значит — опасная.

И третий слой — самый зыбкий, самый тревожный. Шептались, что Авдотька уже хандру наводить умеет. Что-то там шепчет, что-то подкладывает, кого-то зовёт. Что может навредить, напакостить, наслать беду одним взглядом или словом, брошенным сквозь зубы. Что в ней уже живёт то, чему Ляпа учит, — то, что спит в болотных глубинах и ждёт своего часа.

Потому и не трогали её.

Кто‑то из мужиков всхлипнул и упал на колени, бормоча молитву. Его сосед, обычно молчаливый и суровый, вдруг схватился за голову и закричал:

— Глаза открыты!...Смотрите у них открыты глаза!

Одна из женщин вдруг резко отвернулась, зажав рот рукой, и её тело содрогнулось от рвоты. Другие последовали её примеру, но большинство так и стояли, парализованные ужасом, не в силах оторваться от этого кошмарного зрелища.

— Ой, батюшки!!!...Что же это!!! - Гул пошел среди деревенских.

Подойдя к самому краю обрыва, Авдотька замерла, словно её ноги вросли в промёрзшую землю. Перед ней развернулась картина, от которой кровь стыла в жилах.

Вдоль берега, мерно покачиваясь на тёмной, маслянистой воде, плыли деревянные гробы. Не стройной процессией — хаотично, будто их разбросал невидимый великан в приступе безумной игры. Одни сохранились почти целыми, лишь покрытыми склизкой тиной и бурыми разводами. Другие — расколоты, изувечены, словно их грызли огромные челюсти: из зияющих прорех торчали тела.

Сначала взгляд цеплялся за детали, будто разум отказывался видеть целое: тут — атласный рукав с обтрепанным краем, там — лакированная туфля, нелепо блестевшая в ярком свете. Но чем дольше Авдотька смотрела, тем страшнее становилось.

Из одного гроба свисала рука — кожа серовато‑жёлтая, полупрозрачная, будто восковая. Пальцы скрючены, ногти обломаны, а под ними — тёмные сгустки, похожие на засохшую кровь. В другом виднелась голова: волосы слиплись в грязные пряди, облепили череп, а лицо… Лицо было знакомым. Старуха Марфа, что ещё неделю назад торговала на базаре сушёными грибами. Теперь её глаза — пустые, стеклянные — смотрели прямо на Авдотьку. Зрачки расплылись, превратились в чёрные дыры, а вокруг них — кровавые прожилки, как паутина.

Но страшнее всего были те, чьи гробы остались открытыми.

Они лежали, как куклы, брошенные капризным ребёнком: тела искривлены, конечности вывернуты под невозможными углами. У одного мальчика — лет десяти, не больше — рот распахнут в беззвучном крике, а из глотки выползает что‑то тёмное, похожее на клубки червей. У женщины в выцветшем платье глаза не просто открыты — они выпучены, белки покрыты трещинами, а зрачки вращаются, будто пытаются сфокусироваться на чём‑то, невидимом для живых.

Вода вокруг гробов пузырилась, издавая тихий, тошнотворный хлюп. Иногда из‑под досок вырывались струйки мутной жидкости, растекались по поверхности, оставляя радужные разводы. В воздухе висел запах — сладковатый, гнилостный, с примесями воска и разлагающейся ткани. Он проникал в ноздри, оседал на языке, вызывая спазмы в желудке.

2 глава. Анечка

Анечка неторопливо шла вдоль бескрайнего пшеничного поля. Золотистые колосья, налитые зрелостью, тихо шелестели под лёгким ветерком и переливались в ярких лучах полуденного солнца. Небо было безоблачным, пронзительно‑синим, а солнце палило так нещадно, что воздух словно дрожал от зноя. Жара стояла невыносимая — каждый шаг отдавался пульсацией в висках, а кожа мгновенно покрывалась испариной. Даже птицы примолкли, укрывшись в редкой тени деревьев, и только стрекот кузнечиков нарушал полуденную тишину.

На Анечке был лёгкий короткий сарафан из светлой хлопчатобумажной ткани, едва доходивший до колен. Тонкие бретельки оставляли открытыми загорелые плечи, а подол при каждом движении слегка колыхался, ловя редкие порывы ветра. Чтобы уберечь голову от палящих лучей, мама повязала ей мягкий хлопковый платок нежного голубого цвета. Его концы мягко свисали вдоль щёк, а узелок аккуратно расположился на затылке. Платок не только спасал от солнца, но и придавал девочке особый, трогательный облик — словно маленькая хозяюшка, отправившаяся по важному делу.

В руках Анечка бережно несла плетёную котомку, которую с утра собрала для отца её мама. В ней лежали свежие лепёшки, завернутые в льняное полотенце, пара варёных яиц, пучок зелёного лука и глиняный кувшин с холодным квасом, заботливо укутанный тканью, чтобы дольше сохранялась прохлада. Отец работал пастухом — присматривал за стадом коров на дальнем выгоне, и Анечка каждый день носила ему обед. Девочке совсем недавно исполнилось шесть лет. И ей нравилось доверенное поручение: по пути она могла вдоволь налюбоваться красотой родных мест, вдыхать аромат зреющей пшеницы и чувствовать себя настоящей помощницей, приносящей отцу частичку домашнего уюта в его нелёгкий трудовой день.

Подул спасительный ветерок — лёгкий, едва ощутимый, но такой желанный в полуденную жару. Он ласково коснулся разгорячённого лица Ани, а затем пробежал по бескрайнему пшеничному полю. Колосья дружно склонились, зашелестели, словно перешёптываясь, и волна золотистого волнения прокатилась вдаль.

Вдруг в густой чаще колосьев, что‑то настороженно колыхнулось. Не резкое движение, а скорее робкая волна — будто сама пшеница вздохнула, скрывая чью‑то тайную возню. Аня замерла, вслушиваясь. Тишину разорвало резкое, тревожное карканье ворон. Две чёрные птицы взмыли из зарослей, сделали круг над полем и унеслись прочь, оглашая окрестности громкими, недовольными криками.

Девочка пригляделась — и сердце её дрогнуло. Над колышущимися колосьями, словно тонкий росток, возвышалась маленькая ручонка. Бледная, дрожащая, она то появлялась, то скрывалась в золотистой пучине, будто звала на без слов, одними судорожными движениями.

— Эй! — позвала Аня, и голос её, сперва робкий, окреп от волнения. — Кто там? Выходи! Я тебя вижу!

Анечка пригляделась — и вдруг замерла, почувствовав лёгкую тревогу. Рука, проглядывавшая сквозь золотистые колосья, показалась ей странной: слишком бледной, почти прозрачной на фоне янтарной пшеницы, с тонкими, неестественно вытянутыми пальцами. Что‑то в её очертаниях смутило девочку, но уловить суть она не успела — в тот же миг над волнами колосьев поднялась вторая рука.

И тут же всё переменилось. Руки начали весело махать, словно приветствуя Аню, призывая её приблизиться. Движения были такими задорными, игривыми, что тревога мгновенно растаяла, сменившись любопытством.

— Я не могу, мне надо отнести еду папе! — крикнула Аня, стараясь перебороть соблазн. Голос её звучал твёрдо, но в глазах уже искрилось веселье. — Он ждёт, мама заругает, если я задержусь!

Она сделала шаг вперёд, потом ещё один — и вдруг увидела, как руки грустно поникли, ладони опустились вниз, изображая самую искреннюю печаль. В этом безмолвном жесте было столько трогательного огорчения, что сердце девочки дрогнуло.

Но вот одна ладонь вновь ожила — легко взмахнула, приглашая к игре. А следом из пшеничной зыби показались… уши! Длинные, настороженные, чуть подрагивающие. Затем показалась и голова — пушистая, с блестящими чёрными глазками и трогательным розовым носиком. Заяц!

Аня разразилась звонким, беззаботным смехом. Вторая рука (теперь уже понятно — чья‑то невидимая ладонь ласково поглаживала зверька) приподняла зайца чуть выше, и его голова весело заплясала над колышущейся рожью, словно танцуя в такт детскому веселью.

— Ну я правда не могу! — смеясь, повторяла девочка. — Папа ждёт, мама заругает…

Она смотрела, как заячьи ушки поникли в притворной грусти, а голова чуть склонилась набок, будто зверёк всерьёз огорчился.

— Ну ладно. – протянула Анечка. — Я поиграю с тобой, только не долго. — заблаговременно предупредила она. Руки в поле, весело захлопали в ладоши. Однако хлопки вышли какие-то не звонкие, скорее приглушенные. Анечка в предвкушении сделала шаг в пшеницу. Руки весело продолжали махать, поддерживая порыв девочки.

В этот миг до слуха ребека донёсся знакомый, родной голос:

— Аааняя!

На дороге, вдали, показался отец. Он шёл навстречу, размахивая рукой, и солнце играло в его волосах, придавая им золотистый отблеск. Аня, отступив от пшеницы, радостно помахала в ответ. Сердце её наполнилось теплом и облегчением.

Потом она обернулась к пшеничному полю — и замерла. Ни рук, ни зайца… Только колосья тихо шелестели под ветерком, словно и не было никакой игры, никакого чудесного видения. Поле было пусто. И лишь две чёрные вороны на краю пашни, радуюсь неожиданной жертве, клевали переломный труп зайца без головы.

3 глава. Дед Митяй

Авдотька вышла из леса и направилась в деревню. Сразу ощутив, как плотный, раскалённый воздух обволакивает её с головы до ног. Было ещё утро, но солнце уже стояло высоко, безжалостно поливая землю ослепительными лучами. Тени от изб казались выжженными — узкими, чёткими, почти чёрными на выбеленной солнцем траве. В воздухе висел тягучий запах разогретой земли и сухой травы. Стрекот кузнечиков нарушал утреннюю тишину.

Девочка шла по пыльной дороге, в предвкушении встречи с друзьями. Впереди маячили долгожданные выходные. В будние дни в школе кипела работа: ребята помогали с ремонтом к первому сентября — скоблили полы, белили стены, мыли окна. Но сегодня была суббота — день, когда можно забыть об обязанностях и просто наслаждаться летом.

Она знала: едва они соберутся вместе, начнутся расспросы о том самом странном происшествии — что произошло на водохранилище. Ляпа строго-настрого запретила ей распространяться об этом, и девочка заранее приготовила гладкую, обтекаемую историю. Она скажет, что почти ничего не разглядела — внук бабушки вовремя увёл её прочь, не дав рассмотреть жуткое зрелище. Однако, Авдотька хотела расспросить, чего такого от родителей узнали ребята. И какие слухи коснулись их ушей.

Проходя мимо соседских дворов, Авдотька уловила взволнованные голоса. Две соседки стояли у колонки, оживлённо переговариваясь. Их лица были напряжёнными, а жесты — порывистыми, будто каждая фраза требовала подтверждения в движении рук. Одна то и дело оглядывалась по сторонам, другая нервно поправляла платок, словно он мешал ей дышать. Разговор шёл — о необъяснимом явлении, от которого у женщин пробегали мурашки по спине.

— Ты глянь, что творится‑то! — всплеснула руками Марья, прижимая к груди кринку. — Вчерась я молоко в холодильник убрала, свежее, а сегодня — кислящее! И хлеб, представляешь? На завтрак достала — а он весь в плесени, будто неделю лежал! Щи в кастрюле глянула — и те скисли, вчерашние ведь были!

— Ой, да ты чё! — ахнула соседка, всплеснув руками. — У меня то же самое! Сегодня встала, пошла к курам за яйцами — на завтрак хотела яичницу сделать. Бью на сковороду — а они тухлые! Я так все и перебила, а они — тухлые, представляешь?! Прям из-под курей! И молоко тоже скисло, хоть выливай.

— Это что же творится‑то?! — Марья прижала ладонь к губам, глаза её округлились от тревоги.

В этот момент из‑за угла показался дед Митяй — сухонький, с седой бородой, в старенькой кепке и залатанных штанах. Он неторопливо шагал, держа обе руки за спиной, и прищуривался на солнце.

— Здорово, дед Митяй! — разом обернулись к нему женщины, словно надеясь, что старый житель деревни найдёт объяснение странному происшествию.

Дед остановился, окинул их внимательным взглядом, почесал бороду и проговорил неторопливо:

— А‑а, бабоньки, опять шумите? Чаго на этот раз?

— Да вот, дед, — затараторила Марья, — всё прокисает враз! Молоко, яйца, хлеб — всё за ночь испортилось. Не бывало такого прежде…

Они разом заговорили, перебивая друг друга, перечисляя испорченные продукты и делясь тревожными догадками. Дед слушал, покачивая головой, время от времени вставляя короткое «угу» или «вот оно как».

Дед Митяй хмыкнул, поправил кепку и задумчиво протянул:

— Э‑э, девоньки, не к добру это. В старину говорили: коли еда враз портится — знамение то. Либо погода переменится, либо… — он замолчал, — либо ещё что поважнее грядет.

Женщины переглянулись, и в их взглядах мелькнул нескрываемый страх. Даже воздух, казалось, сгустился от тревожного предчувствия.

Тем временем Авдотька присела на лавочку перед домом Алёши. Лавочка, сколоченная из светлых досок, слегка поскрипывала при каждом движении. Девочка поправила лямку сарафана и огляделась. Ребята все договорились встретиться здесь — но пока пришла только она.

Над лавочкой раскинулась огромная берёза. Её ветви создавали густую, прохладную тень, спасая от зноя. Солнечные блики пробивались сквозь листву, рисуя на земле причудливую мозаику из света и тени. Лёгкий ветерок шевелил нежные листья, и они тихо шелестели, будто перешёптывались между собой.

Она достала из кармана зеркальце, поправила выбившуюся из косы прядь и снова уставилась на калитку Алёшиного дома. Сердце слегка трепетало в предвкушении встречи с друзьями — сегодня предстояло столько всего обсудить! Особенно то, о чём строго запретила рассказывать Ляпа…

Откинулась на спинку лавки, девочка подставила лицо ласковым лучам солнца, пробивающимся сквозь крону. Притаившись за раскидистым древом березы, она невольно прислушивалась к разговору соседей. Её внимание целиком поглотило повествование деда Митяя — старик говорил неторопливо, с характерными паузами и присказками, отчего каждая фраза звучала весомо, будто старинная притча.

— Ой, девки, скажете, дед совсем с ума сошёл, — усмехнулся Митяй, поправляя сбившийся набок картуз.

— Да что ты, дед Митяй! — перебила Марья, всплеснув руками. — Глупости не говори! А у тебя что стряслось- то?

— Ой, девки! Ну, слушайте тогда, — кивнул старик, опираясь на колонку. — Вчерась поел тюрки. Поел, значит, да и завалился на бочок — отдохнуть, вздремнуть маленько.

Он сделал паузу, задумчиво потёр подбородок, словно воскрешая в памяти каждую деталь. Женщины замерли, боясь нарушить течение его рассказа.

4 глава. У болота…

На краю болота, где трава становилась рыхлой и предательски пружинила под ногами, сидела Ляпа. Вековая старуха, словно вышедшая из древних преданий, — сама часть этого зыбкого, таинственного мира.

Лицо её было изрезано глубокими морщинами — не просто следами времени, а словно картой прожитых лет. Но вопреки возрасту глаза оставались живыми: взгляд — цепкий, пронзительный, будто видела она куда больше, чем положено человеку. В этих глазах читалась мудрость, отшлифованная десятилетиями, и нечто ещё — тайное знание, которое не всякий осмелится произнести вслух.

На голове — плотно повязанный тёмный платок, скрывающий волосы. Несмотря на лето и палящее солнце, Ляпа носила многослойную одежду: длинную юбку, несколько кофт, старый вязаный жилет. Ткань местами вытерлась, но была чистой, аккуратно заштопанной.

Её тень, вытянутая солнцем, ложилась на кочки рваной чёрной лентой, будто сама земля отмечала её присутствие особым знаком.

Ляпа не шевелилась. Сидела прямо, однако спина была скрючена. Руки, сухие, с узловатыми пальцами, покоились на коленях. Время от времени она чуть поворачивала голову, прислушиваясь к шорохам болота: к кваканью лягушек, шелесту камыша, далёкому крику птицы. Каждый звук она, казалось, пропускала сквозь себя, раскладывая на смыслы, доступные лишь ей.

В её молчании чувствовалась сила — негромкая, но непреклонная. Она была здесь не гостьей. Она была частью этого места. Хранительницей. Свидетельницей. И, возможно, судьёй.

— Не к добру такая жара выдалась, — пробормотала она, проводя ладонью по горячей земле.

— Не к добру, — раздался в ответ скрипучий голос.

Из‑за кустарника выступила кикимора. Она была невелика, но каждое её движение отдавало нечеловеческой ловкостью. Чёрные волосы, густые и блестящие, как воронье крыло, падали на плечи спутанными прядями. Лицо — острое, с тонкими чертами, а глаза… глаза словно две бездонные щели, вертикальные зрачки сужались и расширялись, ловя каждый отблеск света. Ступни напоминали куриные лапки.

Кикимора опустилась на кочку напротив Ляпы, погрузив пальцы в болотную жижу. Вода вокруг её рук зашевелилась, будто ожила, и на поверхности всплыли пузырьки, издавая тихое шипение.

— Пчёлы нынче злющие, — констатировала Ляпа, поправляя платок на голове. — На людей кидаются.

— Туман по утру лениво полз по оврагам, — протянула кикимора, медленно водя рукой по поверхности болота. Вода послушно плескалась вокруг её пальцев, образуя причудливые завихрения. — А на лугу туман стоял, будто ждал чего‑то.

Внезапно сзади раздался голос:

— Восточный ветер дует.

Обе обернулись. К ним неспешно подходил Зюзя. Высокий, стройный парень. Черноволосый, с густыми прядями, падающими на лоб. Глаза — тёмные, почти чёрные, с пронзительным, чуть исподлобья взглядом, в котором читалась не юношеская беспечность, а какая‑то затаённая, зрелая мысль.

На вид ему было лет восемнадцать. Но в осанке, в манере держаться чувствовалась не по годам твёрдая уверенность — не наглость, не бравада, а спокойная, взвешенная сила, будто он давно привык отвечать за свои слова и поступки. Он держал руки в карманах штанов. Взгляд его был устремлён вдаль, туда, где болото переходило в зыбкую линию горизонта. Его тень, длинная и узкая, тянулась за ним, словно пыталась убежать вперёд.

— Знамо пекло грядет! — снова заговорила кикимора по кличке Мара, хмуря брови. — Глядишь, болото пересохнет. — она озорно болтала куриные лапки в болоте.

Ляпа медленно покачала головой. Её губы едва дрогнули, прежде чем она произнесла:

— Надобно болоту жертву принесть. Не минует сего участь, коли знамение явлено.

Тишина повисла над трясиной, нарушаемая лишь редким кваканьем лягушек и шелестом камыша. Ветер, действительно восточный, принёс с собой сухой, пыльный запах, от которого першило в горле. Кикимора медленно убрала ноги из воды — на поверхности осталась лёгкая рябь, будто след от невидимого существа, уползающий вглубь.

5 глава. Ариша

Компания была в полном сборе: четыре девочки и два парня. Они расположились на поваленном бревне у опушки леса. Тени от листвы плясали на их лицах, а в глазах каждого читался неподдельный интерес.

— Эх, вчера всё пропустили! Говорят, покойники плавали в гробах, — с жаром рассказывал Вовка, оживлённо размахивая руками.

Одиннадцатилетний Вовка был маленьким вихрем: вечно в движении, с копной рыжих кудрей, которые, казалось, жили своей жизнью, и россыпью веснушек на носу. Он носил кепку на два размера больше — подарок старшего брата — и та постоянно съезжала ему на глаза. На парнишке была легкая рубашка с коротким рукавом и шорты. Вовка не был хулиганом — просто не умел сидеть на месте, а его озорство чаще оборачивалось смешными неудачами, чем настоящими проделками.

Авдотька уже успела соврать ребятам о том, что видела в действительности. И теперь вся команда, разочарованная и сбитая с толку, пыталась по крупицам собрать цельную картину: кто-то поймал обрывки разговоров родителей, кто-то вслушивались в пересуды соседей, они цеплялись за случайные фразы односельчан, брошенные мимоходом. Каждый фрагмент казался важным.

— А ни у кого ничего странного не происходило? — голос Ариши дрогнул и слова прозвучали сбивчиво, будто она сама сомневалась, стоит ли их произносить. В голосе слышалась и тревога, и робкая надежда — словно от ответа зависело что‑то очень важное.

Двенадцатилетняя девчонка с выгоревшими на солнце косичками и царапиной на коленке, теребила край синего сарафана и смотрела куда‑то в сторону, не решаясь поднять глаза на собеседников.

Ребята обменялись взглядами, полными недоумения. Авдотька, не отрывая взгляда, пристально уставилась на девочку. Она хорошо знала подругу и сразу почувствовала: что‑то не так. Ариша была непривычно тихой, её руки слегка дрожали, а глаза беспокойно бегали по сторонам.

— У тебя что‑то случилось? — участливо поинтересовалась Авдотька, стараясь придать голосу как можно больше теплоты.

Стояла невыносимая жара — даже в тени деревьев было душно. Воздух словно застыл, лишь изредка колыхаясь от лёгкого ветерка. Вокруг раздавался стрекот кузнечиков, монотонный и почти гипнотический.

Ариша медленно огляделась по сторонам, будто искала невидимую опору. Потом подняла на ребят испуганный взгляд, в котором читалась смесь страха и нерешительности. Казалось, она силится что‑то сказать, но слова застревают в горле.

— Ну, что такое, рассказывай Ариша! — не выдержала Нина.

Тринадцатилетняя Нина выглядела старше своих лет: высокая, стройная, с острым взглядом и вечно приподнятой бровью, будто она заранее сомневалась в каждом услышанном слове. Тёмные волосы заплетены в тугую косу, а на щеках — упрямые ямочки, которые появлялись, только когда она улыбалась.

Ребята тесным кругом обступили Аришу, глаза горят от любопытства, в воздухе — электрическое напряжение ожидания. Кто‑то невольно подался вперёд, кто‑то задержал дыхание. Ариша сглотнула, поправила прядь волос, упавшую на лицо, и наконец заговорила:

— Вчера мы с мамой в баню пошли. Уже совсем темно было, мы последние. В нашей бане маленькое окошечко, знаете… Так вот, когда мы мылись, я случайно посмотрела туда — и увидела, как кто‑то смотрит на нас с наружи.

— Кто смотрит?! — резко переспросила Нина, и в её голосе прозвучала не просто заинтересованность, а почти испуг.

Ариша замолчала на секунду, словно заново переживая тот момент. Потом прошептала:

— Не знаю, — и её голос дрогнул, будто она изо всех сил сдерживала крик. — Но выглядел этот человек… ужасно.

Она замолчала, сглотнула, пальцы судорожно сжали край сарафана. Ребята придвинулись ближе, в глазах — смесь страха и нестерпимого любопытства.

— Один глаз… выпучен, — продолжила Ариша шёпотом. — Жёлто‑гнойного цвета, второй будто… будто замутнён, белесый. Кожа синюшная. Рот приоткрыт, а из него… из него торчат черные и редкие нижние зубы. И лицо как будто в крике замерло.

Она поежилась. Дыхание участилось, слова вырывались рваными фразами:

— И он двигался… не медленно. Наоборот — рывками. То застынет, то резко дёрнется. Было ощущение, что он хочет к нам зайти, но не знает, как это сделать. Как будто…он исследовал окно. Пальцы скребли по раме, будто пытались нащупать щель.

Ариша закрыла глаза, словно снова увидела эту картину:

— А когда я его окончательно разглядела… я как заорала. Громко, изо всех сил. Мама обернулась, глянула туда, где он был… а там никого. Никого!

Дыхание Ариши сперло. Ребята стояли как заворожённые, толи от шока, толи их сковал страх. В воздухе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Ариши.

— Я всё рассказала маме, — голос Ариши дрожал, будто она снова переживала тот ужас. — И мы как вышли из бани… и сразу бросились к дому. Бегом. Она даже на ходу ковш с кипятком схватила — что бы нас защитить.

Ребята придвинулись ближе, Ариша сглотнула, продолжая:

— Когда пришли, всё рассказали отцу и дяде. Те сразу пошли проверять. Мы с мамой остались в доме, я прислушивалась к каждому шороху за окном.

Она замолчала, будто заново переживая те минуты. Потом тихо добавила:

— Они вернулись через какое‑то время. Сказали — никого нет. Но… — Ариша втянула воздух, — они увидели следы. Земля на дорожках — чёрная, будто кто‑то прошёлся в грязных‑грязных ботинках. И самое страшное… — она понизила голос до шёпота, — черви. По земле ползали черви. А там, где было окно, вокруг много грязных следов от рук.