Соловьиная ночь. Хроники полтергейстера.

Часть первая. Соловьиная ночь.

***********************************************************************************************

Соловьиная ночь.

Иллюстрированная обложка книги - работа художника F. X. D.

********************************************************************************************

(«Хроники полтергейста и полтергейстера», из цикла: «Хранительница».)

- Я думаю, каждый мужик оружие любит, - рассказывал мой собеседник и прихлебывал из кружки пиво, продолжал разговор, – но очень редко открыто, развешивает свои «сокровища» по коврам и стенам. Уважают мужики оружие тайно за ловкую, гладкую тяжесть «игрушек», способность решать «проблемы». Но и легко с помощью оружия новые проблемы вдруг создавать.

Я смотрел на случайного своего собеседника и думал, что:

Люди ко мне притягиваются, приходят, рассказывают истории, раньше не доверенные никому.

Выслушиваю, привык. Ведь я не знаю, какая из историй будет смешной, какая непонятной. Некоторые могут стать страшными. Они и останутся такими, пока я, не смогу их разрешить.

А мой собеседник свой рассказ продолжал:

... Мне сразу стало мучительно больно. И я кричал, кричал, кричал…

Меня тянули, толкали, волокли, потом трясли за плечо. А Голос звучал. Он вызывал меня из темноты, потом позвал сверху:

- Вставай, соня! Ишь, разоспался. – В темноте рядом другой голос басил.

- Ну, только ты у нас в деревне и можешь, за столом в саду, сидя, всю ночь проспать!

Я дернул вверх голову, с трудом отрывая щеку от стола и охнул от боли в затылке. Все тело было чужим. Меня не слушались ни руки, ни ноги.

И я ничего не понимал! Надо мной стоял мой друг или мой бывший друг, Витек, возвышаясь надо мною, всем столом и деревьями сада высоко и бессердечно. Голову вверх я тоже задрать не мог.

Молодожен был жив! Сам я не мог подняться со своей лавки, даже встать с места. А после вчерашних событий, уже и не понимал – враги мы теперь с Виктором на всю жизнь или пока ещё нет!

Молодожен наш был озабочен другими событиями. Он жил настоящим! Протягивал мне рюмку с чем - то прозрачным, которую я принял и выпил самогонку, настояннуюна травах. Не понял пока, за что пью. Но выпил, горло обожгло, тепло прошло в желудок и стало легче!

Витька стоял рядом со мной, на вид был целым, нигде не покусанным. Он жизнерадостно басил:

- Ну, ты пить, здоров, ну, ты и будешь! Мне мужики рассказали, что вчера вечером ты их всех пересидел, бутылку водки спорную один сожрал и спор выиграл. - Молодожён ухмыльнулся. - Ты хоть помнишь?

Вторую бутылку водки спорную ты вместе с пивом допил и долго еще за столом сидел, о городской жизни рассказывал. Все спать давно легли, кто в хату ушел, кто в сенцах спать лег. Наш пес, Заграй, под столом лежал и спал? Ты с ним говорил о политике?

Я ничего не понимал. И помнил только, как Витька выскочил вчера из машины. Он завизжал, скрылся под массой скользких, зубастых тел, разорванный ими мгновенно. Закрытый массой шевелящихся тел и щупалец молодожен быстро смолк. А я боролся, и должен был спасти, увезти Милку, пусть бы сам ад свалился на меня и на землю.

- Я помню всё, братан! – Стоял и басил надо мною Витька. – Понимаю, как ты сейчас с похмелья маешься. Ты рюмочку принял, теперь закуси, оно потихоньку пройдет.

Я мучился, не в силах думать или избавиться от боли в голове, но понимал, чувствовал: вокруг меня идут неправильные вещи. Мне не могла присниться полностью ночь. И те провалы, что случались в сознании, я смог бы сам себе объяснить. И не попойкой, не свадьбой и не похмельем.

Но думать не хотелось. Хотелось забыть все, уехать в Скандинавию, подальше от деревни, где рядом, в лесу прячется невиданное зверье, выходит погулять или вырывается на свободу и кушает местный народ, как завтрак, ужин или обед.

Я вдруг вспомнил все подробности, и меня скрутило в приступе жестокой рвоты. Поднялся, отдышался, вслух только лишь сказал:

- Витек, не пил я, ты же знаешь, долго. Сейчас, думаю, или перепил, или отравился. Домой мне пора возвращаться. Отгулы закончились, мне на работу надо.

Витька стал хмурым и неуверенно возразил:

- А я как же? Женюсь же я. У меня свадьба.

Я объяснил ему, осторожно и просто, как ребенку:

- Витек, твоя свадьба вчера состоялась. Я на ней был. – Я не знал сейчас, объясняю эти события ему или себе, но сказал все слова и точно вспомнил: было. Я сидел на почетном месте дружки или шафера, был рядом, лупил глаза на Людку и люто сожалел, что такая красавица – невеста не мне, а дураку, Витьку достается.

Но это было вчера, сегодня я не понимал ничего, не узнавал своего похмелья, которое обычно знал хорошо. Не так болело все тело, как будто бы разорванное и сшитое из мелких кусочков.

И какой-то внутренний, задавленный голос кричал внутри меня постоянно, тихим шепотом, надсаживаясь, до хрипоты:

- Беги отсюда, слышишь? Немедленно беги!

Я последовал этому совету, решительно встал, покачнувшись только раз, и пошел к машине. Витек бежал следом. Он что-то говорил мне, улыбался, просил. Я ничего не слышал, смотрел на машину, она стояла на прежнем месте и была не тронута, не помята, не изранена зверьем.

Я положил ладонь на капот, погладил лобовое стекло, тронул ручку двери. Она открылась, сделал два шага, открыл багажник, наполненный охотничьим снаряжением, удивился:

- И этого тоже не может быть! Я помню, до каждой мелочи помню, как стоял, укрываясь за кузовом машины, развернутой поперек дороги, готовил к бою оружие, дышал глубоко и спокойно, перекрывал собственной задницей дорогу и прикрывал родную землю. Знал точно, что пока я жив, враг не пройдет. За мной, как за последним комиссаром железной, панфиловской дивизии лежала и мирно спала столица мира, Москва.

Часть вторая. Тайны творчества...

========== Часть вторая. Тайны творчества. ( Из цикла" Хроники полтергейста и полтергейстера"). ==========

...И грянул бой …

Вчера здесь лежали голые женщины. Охапками сброшенные, совсем безголовые, только фигуристые, они выглядели тушами, подготовленными к разделке...

И свиньи, обнаженные и нежные, льнули к рукам. Распахнутые настежь, от горла до паха, они лежали на руках у грузчиков, прижимались к ним мягким боком и разносились по торговым местам. Попадали или падали на разрубочный стол?

Там становились тушами, затем кусками и ломтями мяса, парного, готового к покупке и вызывающего покупательский интерес. Но ведь жили же они, жили той странной жизнью наполовину готового продукта! И грузчики несли их, как женщин, готовых к любви, и прижимали к себе и бережно, и нежно. И сообщали им ценность, и создавали временную жизнь.

Они уверенными были, эти женщины! Не манекенщицы, а манекены. С фигурами красивыми то тонкой талией, то стройным бедром, таким крутым и плавным, каких не бывает у простых покупательниц. Любая ткань, заколотая булавкой, на них выглядела прекрасно, становилась шикарным вечерним платьем. На мне никакое, самое красивое платье так выглядеть уже не будет. Никогда...

Но я жалела их, кинутых на пол, вокруг киосков, возле бутиков. И только лишь наполовину оттого, что тушами, еще не готовыми к разделке, они лежали возле киосков и стендов, в торговых рядах. Пластмасса жалости моей не понимала, смотрела в небо крупными глазами. Не знала ведь она, что глазки их - нарисованные!

По-утреннему заспанные продавщицы и их помощники тащили тенты, расправляли их, натягивали. Затем пили кофе и утренний чай. Потом обнимались с женщинами. Не манекенщицами или продавщицами, а манекенами: хватали их за талии, ставили рядом и наряжали, и украшали их.

И оживал постепенно рынок. А женщины, как продавщицы, так и манекены, приобретали нужный вид и верные очертания. Жизнь наступала правильная. Или торговая, обычная...

- Селедка соленая свежая вкусная – сегодня посолишь, завтра есть будешь, - кричала мне и подзывала к себе продавщица.

- Горбуша у Вас почем? – Интересовалась у нее пожилая женщина, первая ранняя покупательница.

- Горбуша разная, - Ей отвечала продавщица. – Есть подешевле, есть получше. Вам какую надо? - А подороже, которая, та повкуснее будет? – Интересовалась Покупательница.

- Конечно! – Обижалась продавщица.

Дальнейший их разговор, немногословный, но убедительный, весь состоял из обнюхиваний и вздохов вожделения, глотания невзначай набегающей слюны. Он развивался по законам рынка и приближался к общему экстазу покупки, утренней, удачной, первой...

Я шла мимо.

- К нам заходите, идите к нам! – Продолжались ряды мясные, продавцы ненавязчивые. Они сидели, скучали и ждали покупателей. И отвлекались упитанные мясом женщины, полные языческие богини, посреди приношений: заботливо разделанных и целых туш. Они перебирали полными пальчиками, так похожими на розовые сарделечки, кусочки мяса, рубленные мелко, сложенные в отдельный пакет.

Меня увидели, взглядами оживают, кричат:

- Сало свиное свежее, сладкое. Задешево возьмете, нипочем отдаю.

- Так прямо и сладкое? – Удивляюсь я.

- Ох, сладкое, само во рту тает.

Иду мимо. Вслед мне несется:

- Берите по двадцать рублей, сто двадцать, сто …

Стоят рядами абрикосы, тают груши, печется на солнце изюм и урюк, от жара млеют продавцы. А продавщицы, склоняясь покорно перед киосками и стендами невольницами гарема или рабынями с галер, сидят целый день, прикованные к прилавкам собственной зарплатой или прибылью их владельцев. И пропекаются до цвета оранжево - коричневой и закаленной терракоты. К концу лета женщины становятся кровной родней племенам индейских вождей, немногословных и гордых, настолько, что если спросишься у них купить немного меньше килограмма – они не заметят, посмотрят мимо. С них требовать покупки нельзя – они не отвечают либо посылают сразу в далекие невиданные страны.

…Было вчера. И рынок был благополучен.

Сегодня я бежала дистанцию, сдавала зачет, и старалась обогнать «Проверку из Москвы». Бежала то вдогонку, то наперегонки. И слухи рядом бежали разные.

- Закрывают наш рынок. – Шептались громко в толпе.

– Вчера двух женщин нашли с больной печенкой в шишках и с вредными личинками. – Их печень была? – Да нет, говяжья!

- Неправда все! – Проверка будет для грибов. Они в Дальних лесах все сплошь мутанты! – А потому что радиация! – Да, где же? – А везде!

- Не работаем! - Меня отрезали от покупки в молочном киоске, захлопнулась железная дверь. Растерянно смотрела на Нашего Президента из «Плана Путина», приклеенного косо, рядами, вдоль стены.

Шлеп, шлеп, отщёлкали и упали заслонки. Закрылись рядом ларьки. Другой «План Путина», листок бумажный, слетел с прилавка. Он падал в грязь, по воздуху летел неловко. Я подхватила брошюру, успела, выпрямилась, почувствовала...

Наступала полная тишина... Стихал обычный шум и гомон переполненного людьми рынка...

Вокруг и рядом, все бежали и торопились. Рынок терял продавцов и товары. Приобретал белизну больницы: с рядами коридоров, закрытых дверей. И превращался в квадратные километры расстояний, загроможденных разными остатками. Потом в Пустыню…

Немногие свободные части Рынка отбивались. Удерживала прилавок пожилая женщина, держалась за ящик, укрепляясь коробками, щетинилась связками и пучками лука, тяжелой артиллерией моркови. И не боялась: