Соль на губах

Глава 1. Беглянка.

Соль липнет к коже. В Порт-Вель, самом грязном и самом свободном порту Коста-Брава, даже воздух пахнет предательством. И ромом, разумеется.

Эбигейл стояла на крыше склада, сжимая в пальцах край черепицы, и смотрела вниз, на факелы королевской стражи. Их было три десятка. Может, сорок. Они рыскали по набережной, как свора ищеек, переворачивали бочки, заглядывали под рыбацкие лодки, тыкали алебардами в груды мокрых канатов.

«Ищут, — подумала она с мрачным удовлетворением. — Ищут, но не найдут. Я всегда была слишком быстрой для них».

Впрочем, сейчас она была не просто быстрой. Она была загнанной.

Восемь дней погони. Восемь ночей без сна. Её люди — те, кто остался жив после разгрома лагеря, — разбежались кто куда. Карлос, её немой великан, ушёл в горы, обещая жестами, что вернётся. Педро… о Педро она старалась не думать. Боль от его предательства была свежее, чем порез на плече, который она получила вчера при перестрелке.

— Эбигейл! — проорал капитан Гарсия, её бывший наставник, а ныне — ищейка с золотыми эполетами. Он стоял внизу, задрав голову, и его голос разносился по всей набережной. — Выходи по-хорошему! Твой отец молится за твою душу каждую ночь. Не позорь корону!

Эбигейл криво усмехнулась, и эта усмешка могла бы показаться злой, если бы не ямочка на левой щеке. Только чёрт знает, как эта ямочка уживалась с характером, способным послать ко всем чертям самого гранда.

«Корона», — подумала она с отвращением, и её пальцы сами собой сжали черепицу так, что побелели костяшки.

Корона, которая продавала своих крестьян в рабство за долги. Корона, что закрывала глаза на потрошёные казны, пока министры строили себе дворцы на костях голодающих. Корона, во главе которой стоял её отец — добрый, раздавленный виной человек, который так и не нашёл в себе сил навести порядок.

Она любила отца. Эту любовь невозможно было вырвать с корнем, как бы она ни старалась. Но она презирала его слабость. Презирала за то, что он предпочёл закрыть глаза, а не спасать страну.

«Пришлось делать это мне», — подумала Эбигейл, и в этой мысли не было гордости. Только усталая констатация факта.

Она делала это без титула, без права на пощаду, без армии и казны. Только с клинком, парой верных головорезов (тоже, кстати, бывших аристократов, которым надоело гнуть спину) и железным правилом: грабить только тех, кто разжирел на чужом горе.

Она не была убийцей. По крайней мере, не была им по призванию. Но когда какой-нибудь торговец девушками получал стрелу в плечо, а потом находил на подушке отрубленный палец своего сборщика налогов — это была её подпись.

Эбигейл. Принцесса Разбойников. Проклятие чиновников и тайная надежда бедняков.

Сейчас эта надежда сидела на крыше склада, прижимая к груди короткий кортик, и понимала, что если не придумает что-то в ближайшие пять минут, то станет не надеждой, а висящим на виселице экспонатом для портовой площади.

«Не дождётесь», — подумала она и крикнула вниз:

— Сдаётся мне, Гарсия, твои псы забыли, как выглядит настоящая леди! Или я стала слишком плохо пахнуть для виселицы?

Её низкий, с хрипотцой голос разлетелся эхом по набережной. Стражники зашевелились, заозирались, пытаясь понять, откуда идёт звук. Гарсия выругался — сочно, по-солдатски.

— Она здесь! Оцепить квартал!

Эбигейл не стала ждать, пока они сообразят, где именно. Она спрыгнула с крыши, прокатившись по мокрому от росы навесу, и приземлилась на груду мешков с мукой — мягко, как кошка. Мешки вздохнули, выпуская облако белой пыли, и она на секунду стала похожа на привидение.

«Только привидения не бегают так быстро», — усмехнулась она про себя, уже несясь по узкому переулку.

В ней вообще было что-то кошачье: гибкая, невысокая, но сбитая так ладно, что в узких бёдрах и покатых плечах чувствовалась сталь. Каждое движение — точное, экономное, без лишних жестов. Она не бежала — она текла между бочками, ящиками, рыбацкими сетями, развешанными для просушки.

Она знала, что некрасива. По крайней мере, не в том смысле, который ценится при дворе. Её красота была уличной, жаркой, неправильной. Русые волосы, вечно выбивающиеся из косы, на солнце отливали медью. Лицо, обветренное морским ветром, с россыпью веснушек на переносице — следствие того, что она никогда не носила вуаль и не пряталась от солнца. Глаза цвета тёмного янтаря смотрели на мир с насмешкой, но если она видела плачущего ребёнка или старуху, которую вышвырнули из дома за долги, в них загорался такой жар, что мог растопить ледник.

Сейчас в её глазах горел холодный расчёт.

«План „Сдохни, Гарсия“ не сработал», — мысленно усмехнулась она, вспоминая, как вчера они с Карлосом разрабатывали пути отхода. Ни один из них не предусматривал, что солдаты перекроют все выходы к горам.

Она выскочила из переулка на главную набережную и сразу поняла: здесь тоже опасно. Патрули сновали между складами, обыскивали каждую лодку, каждую бочку. Ей оставалось только одно — порт. Открытое море.

«И что дальше? — спросила она себя. — Прыгнешь на первый попавшийся корабль, а он окажется работорговцем или того хуже — королевским фрегатом?»

Ответа не было. Но выбор тоже был невелик: либо море, либо виселица.

Она побежала к пирсам, ломая каблуки своих старых ботфортов. Каблуки, кстати, были единственной данью женственности, которую она себе позволяла. И сейчас они предательски подламывались на мокрых камнях, заставляя её ругаться сквозь зубы.

— Чтоб вас всех черти драли, — прошипела она, срывая с ног сначала один ботинок, потом второй. Осталась в одних чулках, скользких от солёной воды.

Босиком бежать оказалось легче. Холодные камни, острые края ракушек, приклеенных к причальным тумбам, — она не замечала ничего. За спиной свистели стрелы. Одна чиркнула по плечу, разорвав куртку, и горячая кровь потекла к локтю. Эбигейл даже не охнула.

«Только бы не в ногу», — подумала она. — «Если попадут в ногу — всё».

Глава 2. Пленница.

Эбигейл проснулась от того, что кто-то ходил по каюте.

Солнце ещё не взошло — за окном было серо и холодно. Она не открывала глаз, просто слушала. Шаги были тяжёлыми, но осторожными — человек старался не шуметь, но доски скрипели под его весом, и тишины не получалось.

«Капитан, — поняла она. — Больше некому».

Она приоткрыла один глаз. Себастиан стоял у комода, доставал чистую рубашку. На нём не было ничего, кроме штанов, и в утреннем полумраке его спина казалась высеченной из камня: широкие плечи, узкие бёдра, мышцы, перекатывающиеся под кожей при каждом движении. Светлые волосы, распущенные, падали на плечи, и в сером свете они казались почти пепельными.

«Не смотри, — приказала она себе. — Не смей смотреть».

Она смотрела. Потому что не могла отвернуться. Потому что этот человек — пират, незнакомец, потенциальная угроза — был самым красивым мужчиной, которого она когда-либо видела. И это бесило.

— Я слышу, что ты не спишь, — сказал он, не оборачиваясь. — Дышишь слишком часто для спящей.

— А ты слишком громко ходишь для того, кто пытается быть тихим, — ответила она, садясь на кровати.

Он обернулся. В одной руке — рубашка, в другой — её платье. То самое, грязное, в котором она прыгала на корабль. Теперь оно было чистым — выстиранным, высушенным, даже аккуратно сложенным.

Эбигейл не знала, что сказать. Она не привыкла, чтобы о ней заботились. В её банде забота была двусторонней: она защищала своих людей, они — её. Никто не стирал её платья. Никто не приносил ей завтрак в постель. Никто не смотрел на неё так, будто она была не главарём разбойников, а просто женщиной, которая устала и нуждается в отдыхе.

«Он не знает, кто я, — напомнила она себе. — Он думает, я просто беглянка. Может быть, воровка. Может быть, авантюристка. Но не принцесса и не Смотрительница».

— Это твоё, — сказал он, кидая платье на стул. — Не благодари.

— Я и не собиралась, — ответила она, но в голосе не было прежней резкости.

Он вышел. Эбигейл осталась одна.

Она подошла к стулу, взяла платье. Ткань была ещё влажной после стирки, но чистой. Она поднесла его к лицу — пахло морем и дешёвым мылом. «Он сам стирал? Или отдал кому-то из команды?» Второе казалось невероятным — если команда узнает о женщине на борту, проблем не оберёшься. Значит, сам.

Она натянула платье. Оно сидело мешковато — без корсета, без нижних юбок, без всех этих дурацких женских штучек, которые она ненавидела ещё во дворце. Но сейчас даже это простое, грубое платье казалось роскошью после трёх дней в грязной тряпке.

Она подошла к окну. Море было спокойным, почти зеркальным. Солнце только поднималось из-за горизонта, окрашивая воду в розовый и золотой. Вдалеке, у горизонта, виднелась полоска земли — наверное, какой-то остров, а может, материк.

«Куда мы плывём?» — подумала она. Она не спросила у капитана. Не хотела показывать, что ей не всё равно. Но на самом деле — было не всё равно. Каждый новый день в неведении тянулся как резиновый.

Она заметила, что на столе появился поднос. Сухари, вяленое мясо, оливки, кружка воды. Еда была простой, почти спартанской, но после трёх дней голодовки казалась пиром.

Эбигейл села, откусила сухарь. Он был твёрдым, как кирпич. Она жевала медленно, стараясь растянуть удовольствие. Мысли вертелись вокруг одного и того же: «Что он за человек? Почему не выкинул меня за борт? Что ему нужно?»

Ответов не было. И это пугало больше, чем любой пират.

«Привыкла, — усмехнулась она про себя. — Привыкла, что все хотят либо убить тебя, либо использовать. А этот… этот просто стирает мои платья и приносит завтрак».

Она не знала, что с этим делать.

Когда он вернулся, она всё ещё жевала сухарь. Он сел на стул напротив, положил руки на стол, посмотрел на неё. В его серых глазах не было насмешки — только усталость и, как ей показалось, лёгкое любопытство.

— Сегодня вечером будет ванна, — сказал он. — Я распоряжусь, чтобы нагрели воды.

— На корабле? — она не поверила своим ушам.

— У меня есть свои привилегии, — ответил он. — Капитанские.

Она хотела спросить «зачем?», но не спросила. Потому что боялась услышать ответ. Потому что боялась, что ответ ей понравится.

Он встал, поправил ремень, на котором висела сабля.

— Сегодня буду занят. Сиди тихо. Не высовывайся.

И вышел, не дожидаясь ответа.

Эбигейл осталась одна. Доела сухарь. Выпила воду. Посмотрела в окно на море, которое всё так же было спокойным и равнодушным.

«Ванна, — подумала она. — Горячая вода. Мыло. Чистота».

Она не знала, когда в последний раз мылась по-человечески. Неделю назад? Две? В лесу, в лагере, вода была на вес золота. Её «волчата» умывались из ручья, а она — вместе с ними. Никаких привилегий для главаря.

«А здесь — ванна. Прямо в каюте. Для меня».

Она не знала, что чувствовать. Благодарность? Подозрение? И то, и другое, перемешанное со странным, давно забытым ощущением — что о ней заботятся. Не потому, что она полезна. Не потому, что её боятся. А просто так.

«Не привыкай, — сказала она себе жёстко. — Это временно. Как только причалите — ты уйдёшь. И забудешь этого капитана с его ваннами и чистыми рубашками».

Но внутри, где-то глубоко, что-то сжалось при мысли, что она уйдёт.

Он вернулся за полночь.

Эбигейл не спала — лежала на своей половине кровати, смотрела в потолок и думала. О лагере, о Карлосе, о том, что будет завтра. Мысли были липкими, тяжёлыми, как патока.

Он вошёл тихо — она слышала, как он остановился у двери, как снял сапоги, как повесил куртку на крючок. Потом подошёл к кровати, сел на край. Кровать скрипнула под его весом.

— Ты не спишь, — сказал он. Не спросил — констатировал.

— Не спится, — ответила она.

Некоторое время они молчали. Эбигейл слышала его дыхание — ровное, спокойное. Пахло от него ромом и морем. И ещё чем-то горьковатым, мужским, что она не умела назвать.