Соперники по любви

Глава 1

Нью-Йорк, 11 сентября, 23:47

Я ненавижу этот город по многим причинам.

Ненавижу, как он пахнет жженой резиной, хот-догами и чужими амбициями. Ненавижу, как он никогда не спит, как давит на глаза неоновой рекламой, как лезет в душу с этим своим «ты обязана». Ты обязана улыбаться, обязана быть лучшей, обязана выиграть.

Я обязана. Эти два слова давили на мне практически всю мою осознанную жизнь.

Завтра я выйду на корт имени Артура Эша перед двадцатью тремя тысячами человек и еще миллионами у экранов. Завтра я сделаю то, что делала тысячу раз до этого. Я включу режим, который журналисты называют «ледяная королева», а мой первый тренер называл просто «звериный оскал».

Я выиграю.

Потому что я всегда выигрываю, когда по-настоящему нужно, а потом я уйду.

Никто не знает. Даже мой агент думает, что это просто очередной сезон. Что железная Ксения Воронова будет играть вечно и что теннис это вся моя жизнь.

Теннис это не жизнь. Теннис это моя личная клетка. Очень красивая, позолоченная, с лучшими отелями и персональными самолетами, но все же клетка.

Я сижу в баре на двадцать седьмом этаже «Вальдорф-Астории». Здесь нет вывески, нет случайных людей и официанты научены не смотреть в глаза гостям. Сюда не пускают фанатов, журналистов и тех, кто не умеет молчать. Здесь подают единственный в городе съедобный ромашковый чай и виски, который стоит как моя первая машина.

Я пью чай. Уже три года я не позволяю себе ничего, что может нарушить режим. Три года я просыпаюсь в шесть утра, ложусь в десять, ем только то, что написано в таблице, которую составил диетолог. Три года я не плакала, не кричала, не позволяла себе чувствовать.

Чувства это роскошь для меня. Слишком дорогая для тех, кто хочет быть первой.

За окном город переливается огнями. Где-то там люди танцуют, пьют, влюбляются, ссорятся, живут, а я сижу здесь с чашкой чая и считаю часы до момента, когда моя жизнь изменится навсегда.

Интересно, каково это просто жить и не быть связанной по рукам и ногам?

— Ты всегда здесь прячешься перед большими матчами?

Я не оборачиваюсь, я вообще не двигаюсь. Только пальцы сильнее сжимают чашку.

Этот голос я узнала бы из тысячи. Слишком много раз слышала его в наушниках, когда смотрела записи его матчей, искала слабые места. Слишком много раз он звучал в моей голове после той пресс-конференции в Майами, когда он посмотрел прямо в камеру и сказал: «Воронова? Она великая. Но она играет как машина. Интересно, что у нее внутри?»

Я тогда ответила: «У машин нет сердца. Поэтому они не проигрывают».

Это стало мемом. Меня прозвали Ледяной Королевой и мне это понравилось. Лед нечувствителен. Лед не ранят, он просто есть.

— Рауль, — говорю я, не поворачивая головы. — Ошибся этажом? Детский сад для фанатов находится ниже.

Он усмехается. Я слышу эту усмешку, теплую, самоуверенную, испанскую до кончиков пальцев. Она действует мне на нервы. Сильнее, чем должна.

— Детский сад закрыт, а мне не спится.

Он подходит ближе. Я чувствую запах его парфюма, цитрус, дерево, что-то горькое и терпкое. Запах, который остается в раздевалках после его матчей. Запах, который преследует меня в кошмарах после того, как я проиграла ему в Риме два года назад.

Единственное поражение за последние три года. Я до сих пор помню, как его мяч коснулся линии и как судья поднял руку. Как он упал на колени и закричал от счастья.

Я не кричу. Никогда.

— Можно? — спрашивает он, хотя уже садится напротив.

Рауль Ортис вообще никогда ни у кого не спрашивает разрешения. За это его любят и за это его ненавидят. Я должна бы его презирать, но вместо этого...

Вместо этого я смотрю на него и замечаю то, что обычно не замечают камеры. Темные круги под глазами, чуть заметную дрожь в пальцах, которыми он постукивает по столу. Тонкую линию рта, которая выдаёт напряжение, сколько бы он ни улыбался.

Он тоже не спит и он тоже боится.

Интересно.

— Ты знаешь, что пить чай на ночь вредно? — говорит он, подзывая официанта. — Кофеин мешает крепко спать.

— Я не собираюсь спать.

— Да? — Он приподнимает бровь. Эта его испанская бровь, которая сводит с ума всех женщин мира. — Готовишься? Прокручиваешь мои подачи в голове? Ищешь, где я ошибся в полуфинале?

Я усмехаюсь. Тоже умею, когда надо.

— Твои ошибки? Их слишком много, Рауль. Я не успею все прокрутить до утра.

Он смеется по-настоящему, а не для камер. И в этом смехе вдруг исчезает весь этот дурацкий флер «звезды тенниса», «кумира миллионов», «испанского любовника». Остается просто парень. Уставший, нервный и такой живой.

— Зачем ты здесь? — спрашиваю прямо.

— Не знаю. — Он пожимает плечами, принимая от официанта бокал с виски. — Честно. Просто шел мимо и увидел свет. И тебя. Решил, что судьба.

— Судьба? — Я почти смеюсь. — Ты правда веришь в эту чушь?

— А ты нет?

— Я верю в цифры и статистику. В то, что если бить в левый угол девяносто раз из ста, на девяносто первый соперник упадет.

Он смотрит на меня долго, слишком долго. Так, что становится неуютно. В баре тихо, только лед звенит в его бокале да где-то далеко гудит лифт.

— Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? — говорит он тихо.

— Думаю, ты сейчас скажешь что-то пафосное про лед и холод.

— Я вижу девочку, — он качает головой. — Которая очень устала. Которая мечтает, чтобы кто-то сказал ей: «Все хорошо, ты можешь просто остановиться». Но никто не говорит и она не останавливается.

Внутри что-то дёргается. Острая боль под ребрами. Я не знаю, откуда он это взял и понятия не имею, как он это понял. Мы враги. Мы соперники. Мы не должны видеть друг друга насквозь.

— Ты ничего не видишь, — мой голос звучит ровно. Ледяная Королева на посту. — Ты проецируешь. Сам не спишь перед финалом, вот и ищешь родственную душу.

— Может быть. — Он делает глоток. — А может быть, я просто устал притворяться, что между нами ничего нет.

Дорогим и любимым читателям

Доброго времени суток мои любимые читатели!

Сегодня у меня праздник. Тот самый, тихий, внутренний, когда хочется обнять весь мир и одновременно спрятаться от него, потому что выпускать в свет новую историю это всегда страшно и волнительно до мурашек. Но я верю, что она найдёт путь к тем, кому нужна. Моя новая книга, новый мир и моя новая душа теперь и ваша тоже.

История о том, что даже в мире, живущем по жестким правилам, можно выиграть свою любовь.

Книга участвует в литмобе "Случайная ночь"

https://litnet.com/shrt/GkyJ

С любовью и надеждой,
Ваша Диана Эванс)))

Глава 2

Он пристально смотрит на меня, а я смотрю на него. Между нами остывающий чай в глиняных кружках, гул проснувшегося города за огромным панорамным окном и та самая тишина, которая бывает только ранним утром, когда мир еще не набрал полную мощность, но уже готовится к рывку. И в этой тишине, в этом проклятом городе, который через несколько часов станет свидетелем самого важного матча в моей жизни, я вдруг понимаю, что не знаю ответа на его вопрос. На любой из его вопросов. Я вообще ничего не знаю. Кроме того, что сердце колотится где-то в горле, мешая дышать.

Рауль поднимается первым, резко, словно принял какое-то важное решение. Кивает на прощание коротко, по-мужски, и в этом жесте чувствуется та самая собранность, которая делает его опасным соперником на корте.

— Увидимся на корте, Воронова, — его голос звучит ровно, но я успеваю заметить, как дернулся уголок его губ.

— Увидимся, Ортис.

Он уходит и каждый его шаг по мраморному полу кафе отдаётся эхом в моей груди. Я остаюсь одна, совсем одна. Чай в моей кружке окончательно остыл, на поверхности образовалась тонкая матовая плёнка. За окном все так же слепит огнями город, огромный, равнодушный, чужой, а я сижу, обхватив кружку похолодевшими пальцами, и думаю о том, что он сказал про девочку, которая мечтает остановиться.

Откуда? Откуда он это взял? Откуда он знает то, о чем я никогда и никому не рассказывала, даже себе в редкие минуты откровенности перед сном? От этой мысли становится не по себе.

Я допиваю холодный чай, морщась от горьковатого привкуса, расплачиваюсь и иду к лифту. Ноги несут меня почти на автомате через холл, мимо портье с идеальной улыбкой, мимо зеркальных лифтов, в один из которых я захожу и нажимаю кнопку двадцать третьего этажа. Люкс с видом на город. Огромная кровать, на которой я буду ворочаться до четырех утра, прокручивая в голове наш разговор, его взгляд и его слова.

Коридор двадцать третьего этажа встречает меня привычной роскошью, мягкая красная ковровая дорожка, приглушающая шаги, золотые бра на стенах, отбрасывающие теплый свет и полнейшая тишина. Такая плотная, что кажется, ее можно потрогать. Я иду медленно, считая двери, четырнадцатая, пятнадцатая, шестнадцатая. Останавливаюсь у своей, двадцать третьей-семнадцать. Достаю из кармана ключ-карту и замираю.

Потому что слышу шаги сзади. Четкие, уверенные, совсем не похожие на случайные шаги случайного прохожего. Я узнаю их, даже не оборачиваясь. Узнаю по тому, как сердце пропускает удар, а потом разгоняется в бешеном ритме.

— Забыл сказать, — голос Рауля звучит совсем рядом, за моей спиной, и от этого близкого звука по коже бегут мурашки, — ты самая красивая, когда злишься. На корте, здесь и всегда.

Я медленно оборачиваюсь. Он стоит в двух шагах без пиджака, рубашка расстегнута на верхнюю пуговицу, обнажая основание шеи, рукава небрежно закатаны до локтей. И глаза... в его глазах, черт его знает что. Смесь адреналина, который еще не выветрился после нашей словесной дуэли, какого-то дикого, первобытного страха и настоящей, пульсирующей жизни. Он смотрит на меня так, словно я последний глоток воды в пустыне.

— Это глупо, — говорю я, и голос звучит хрипло, не моим голосом.

— Знаю. — Он улыбается, и от этой улыбки у меня подкашиваются колени.

— Завтра матч. Самый важный матч в сезоне. Финал US Open, Рауль. Ты понимаешь?

— Знаю. — Он делает шаг вперед.

— Мы ненавидим друг друга. Вся пресса об этом трубит. Два года открытой войны. Интервью, стычки, скандалы. Ты помнишь?

— Неправда. — Еще один шаг. Теперь между нами сантиметры. Я чувствую его дыхание, запах виски и цитруса, тепло, которое идет от его тела, прожигая тонкую ткань моей блузки.

— Тогда что? — шепчу я, глядя в его глаза, в эти карие глаза с золотыми искрами, в которых плещется что-то такое, от чего реальность начинает терять очертания.

— Не знаю. — Он поднимает руку и касается моего лица, затем проводит пальцем по скуле медленно, осторожно, так, будто я сделана из тончайшего стекла и могу разбиться от одного неловкого движения. — Просто не могу уйти. Просто не могу сделать вид, что тебя нет, понимаешь? Не могу.

Я должна остановить это. Должна развернуться, приложить карту к замку, зайти в номер, захлопнуть дверь прямо перед его носом. Должна думать о завтрашнем матче, о своей карьере и о том, что через несколько часов мы выйдем на корт по разные стороны сетки и будем сражаться за титул, деньги и славу. Должна помнить, кто я — Ледяная Королева, женщина, которая не позволяет себе слабостей.

Вместо этого я смотрю в его глаза и просто тону. Тону в этой карамельной глубине, в этой нежности, которую он прячет ото всех, но почему-то показывает мне. Прямо здесь и сейчас.

— Ты пожалеешь, — говорю я, и в моем голосе нет уверенности, нет стали, только хриплое предупреждение, которое больше похоже на мольбу.

— Уже жалею. — Он улыбается уголками губ и эта улыбка такая теплая, такая родная, что у меня сжимается сердце. — Что не сделал этого раньше, что потратил два года на идиотскую войну, вместо того чтобы...

Он не договаривает, потому что наклоняется и целует меня.

Прямо в коридоре отеля, под мягким светом золотых бра, на двадцать третьем этаже, за несколько часов до финала US Open.

Я должна остановиться, должна оттолкнуть его, ударить, закричать, сделать хоть что-то, что вернет меня в реальность.

Я не останавливаюсь. Я ничего никому не должна!

Его губы горячие, настойчивые, требовательные. Он целует так, как играет в теннис, отдавая всего себя, без остатка, не думая о последствиях, не просчитывая удары. В этом поцелуе вся его страсть, весь его темперамент, все то, что делает его лучшим теннисистом поколения. А я... я отвечаю. Впервые в жизни я не думаю, не просчитываю и не анализирую.

Не думаю о том, что скажет моя команда, когда узнает и что напишут желтые газеты. Что подумает мир, который привык видеть в нас врагов. Я просто чувствую. Его руки на моей талии, сильные, уверенные. Его дыхание, смешанное с моим. Его сердце, которое колотится где-то рядом с моим, в унисон, в одном бешеном ритме.

Глава 3

Солнце ударило в глаза сквозь неплотно сведённые шторы, и это было подобно внезапному, безжалостному пробуждению от наркоза. Золотистые лучи, тяжёлые от танцующей в них пыли, разрезали полумрак номера на геометрические фигуры, выхватывая из темноты смятую простыню, упавшую на пол подушку и его спину. Рауль спал, раскинув руки с такой беззащитной щедростью, словно пытался обнять весь мир, включая это утро, город и меня. Его дыхание было ровным и глубоким, как прибой, и во сне, когда маска взрослого мужчины, знаменитого теннисиста, сползала, он казался почти мальчишкой. Таким уязвимым, каким я никогда не видела его на корте.

Я смотрела на линию его позвоночника, на темные ресницы, отбрасывающие тень на скулы, и внутри меня, прямо под рёбрами, разрастался ледяной ком. Тяжёлый, колючий, неумолимый. Он рос, заполняя собой всю грудную клетку, вытесняя воздух, вытесняя тепло и ту безумную, сладкую нежность, что переполняла меня всего несколько часов назад. Мысль, холодная и острая, как лезвие конька, пропорола сознание: «Что я наделала?».

Тишина в номере давила на уши, делая ее почти осязаемой, плотной, как вата. Где-то далеко внизу, за окнами, уже просыпался многомиллионный город,надрывно сигналили такси, перекликались редкие прохожие, слышался гул первых утренних трамваев. Город просыпался, стряхивая с себя ночную дымку, а вместе с ним, неумолимо, как приговор, просыпалась реальность.

Я осторожно, стараясь не скрипнуть ни одной половицей, высвободилась из плена простыни и его тяжёлой, расслабленной руки. Ноги бесшумно коснулись пола. В ванной я включила свет и замерла, увидев свое отражение в зеркале. На меня смотрела растрёпанная, чужая женщина с чуть припухшими от поцелуев губами и лихорадочным блеском в глазах, там, в их темной глубине, все еще плескалась вчерашняя ночь, отражаясь отблесками теннисных кортов и вспышками фотокамер, смешанными с совершенно другим, интимным светом.

Я с силой повернула кран и ледяная вода обожгла ладони. Я ополоснула лицо, шею, запястья, словно пытаясь смыть с себя это наваждение. Холодная вода быстро отрезвляла и напоминала о проведённой ночи. Выпрямившись, я впилась взглядом в свое отражение. В ту женщину, которую знала лучше всех на свете.

— Ты Ледяная Королева, — одними губами прошептала я, чеканя каждое слово. — Ты не имеешь права на слабость. Никогда. Слышишь? Никогда.

Когда я вышла из ванной, влажные волосы зачёсаны назад, лицо бесстрастная маска, Рауль уже не спал. Он сидел на кровати, натянув на себя угол простыни, и смотрел на меня. В его взгляде было столько всего, что мне захотелось закрыть глаза, но я не позволила себе этого.

— Доброе утро, — его голос был низким и хриплым со сна и этот звук пробежал по моей коже предательской дрожью.

— Доброе, — ответила я ровно, натягивая джинсы.

Повисла пауза. Тяжёлая, неловкая, до звона в ушах. Она накрыла нас, как мокрая форма, прилипающая к телу после проливного дождя на корте.

— Ксения... — начал он, подаваясь вперед и в его голосе было столько надежды, что у меня на мгновение сжалось сердце.

— Не надо, — оборвала я, и мой голос прозвучал как удар ракетки по мячу резко, хлёстко, неотразимо. Ледяная Королева водрузила корону на голову и заняла свой трон. — Не надо ничего говорить. Это была ночь. Просто ночь и ничего больше.

Я видела, как изменилось его лицо. Как будто свет в нем погас. Он смотрел на меня так, словно я замахнулась для удара не по мячу, а по самому дорогому, что у него есть.

— Просто ночь? — переспросил он, и в его голосе звучало такое неверие, такая боль, что мне пришлось сжать кулак, чтобы не подойти, не коснуться его щеки.

— Да, — я отвернулась и начала собирать свои вещи, разбросанные по креслу, делая это с подчёркнутым спокойствием спиной к нему. Не могла смотреть на него, я могла просто не выдержать его взгляда. Я не желала, чтобы он видел моих глаз. — У нас через несколько часов матч, карьера... У нас... — я запнулась, подбирая слова, которые не разорвали бы мне горло, — ничего нет, Рауль. Не придумывай и не усложняй, пожалуйста.

Тишина, повисшая после моих слов, стала такой густой, что, казалось, ее можно было резать ножом. Я слышала, как за окном проворковал голубь и этот звук показался оглушительным.

— Ты правда так думаешь? — спросил он тихо, и в этой тишине его вопрос прозвучал как выстрел. — Обычное такое говорят мужчины, а у нас, кажется, совсем по-другому.

Я медленно обернулась. Посмотрела на него в упор. Он был невероятно красив. Сейчас, с этим затравленным выражением лица, со взъерошенными волосами, с мольбой в глазах и во взгляде его было столько всего, невысказанных надежд, обнажённых чувств, что мое сердце, ледяной ком, сжалось до размеров теннисного мячика, причиняя физическую боль.

Но я Ледяная Королева. Лед не чувствует боли. Он может только ранить.

— Я думаю, — медленно, чеканя каждое слово, произнесла я, — что через четыре часа мы выйдем на корт и ты будешь моим соперником. И я сделаю все, чтобы выиграть. Потому что это моя жизнь. Моя единственная жизнь, а все остальное...

Я не договорила. Я не могла произнести вслух, что все остальное — чувства, привязанности, он это роскошь, которую я не могу себе позволить. Слишком дорогая цена. Я застегнула молнию на сумке резким, окончательным движением.

Я пошла к двери. Каждый шаг давался с трудом, словно ноги увязали в песке. У порога я остановилась и не оборачиваясь, глядя на дверную ручку, я бросила через плечо:

— Удачи, Рауль. Она тебе понадобится.

И вышла в коридор, плотно закрыв за собой дверь.

В пустом коридоре гостиницы я прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. В глазах предательски защипало, но я запретила себе плакать. Я запретила себе чувствовать вообще что бы то ни было, оставив только одну, центральную, как стержень, мысль.

Через четыре часа я выйду на корт и я выиграю этот матч.
Через четыре часа я убью его в игре, а потом... Потом моя жизнь изменится навсегда.

Глава 4

Нью-Йорк, 12 сентября, 15:47

Я выиграла этот матч.

Стою на корте имени Артура Эша, смотрю в небо над Нью-Йорком и чувствую только пустоту. Абсолютно ничего. Ни радости, ни облегчения, ни гордости. Просто вакуум внутри, который ничем не заполнить.

Трибуны ревут. Американцы любят победителей, даже если победительница русская. Любят красивые истории, драму, когда сильный становится еще сильнее. Я дала им это. Я всегда даю им то, что они хотят.

Красивый теннис, железные нервы и абсолютно чистая победа.

6:4, 7:6, 6:3.

Три сета и два часа сорок семь минут ада.

Рауль играл как зверь. Честно, я от него такого не ожидала. После прошлой ночи думала, он выйдет разобранным, вымотанным, с глазами побитой собаки, а он вышел и устроил мне настоящую войну. Второй сет мог взять, вел 5:2, но я дожала. Потому что я всегда дожимaю из-за того, что я не умею проигрывать.

Потому что у машин нет сердца.

Сейчас он стоит по ту сторону сетки, и я стараюсь на него не смотреть. Знаю, что если посмотрю, увижу то, что видеть нельзя. Увижу боль, кучу вопросов и того парня из бара, который говорил про девочку, мечтающую остановиться.

Я не хочу этого видеть, просто не готова к такому.

Церемония награждения, где мне подарили дурацкие цветы, чек и кубок, который был очень тяжелый, как будто в него налили свинец. Я улыбаюсь в камеры, говорю правильные слова и благодарю команду, болельщиков, организаторов, Господа Бога, если он есть.

Рауль стоит рядом с серебряной тарелкой, и у него такое лицо, будто его сейчас вырвет. Я знаю это выражение. Сама так выглядела после Рима два года назад, когда он меня сделал. Только я тогда улыбалась. Потому что Ледяная Королева не имеет права показывать, как ей больно.

Он не улыбается.

— Ксения, фотография! — кричит кто-то из пресс-службы. — Победитель и финалист, пожалуйста!

Мы становимся рядом. Я чувствую его плечо через тонкую ткань его футболки. Он горячий, весь мокрый от пота и пахнет усталостью, адреналином и все тем же цитрусом, от которого у меня подкашиваются колени.

Щелчок, еще один и еще.

— Улыбнитесь, Рауль!

Он не улыбается.

Я беру кубок, разворачиваюсь и ухожу в раздевалку, а затем в душ, где между ждет абсолютная пустота.

Два часа спустя

Номер в отеле, тот самый, где прошлой ночью... неважно. Я пытаюсь как можно быстрее стереть эту ночь из своей памяти.

Я сижу на кровати, кутаясь в халат, и смотрю в одну точку. Волосы мокрые, капают на плечи. За окном уже темно, город опять горит огнями, опять живет своей жизнью. А я не живу, я просто существую.

Телефон вибрирует. Сообщение.

«Надо поговорить. Рауль»

Смотрю на экран и не знаю, что делать. Ответить? Промолчать? Заблокировать и сделать вид, что ничего не было?

Я выбираю молчание. Через пять минут стук в дверь. Тихий, но настойчивый. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук.

— Ксения, открой. Я знаю, что ты там.

Голос уставший, сорванный, почти чужой.

Я не двигаюсь.

— Ксения, пожалуйста. Я не уйду.

Сижу, закусив губу. В голове война. Одна часть меня орет: «Не открывай! Что ты ему скажешь? Что прошлая ночь ничего не значила? Что ты просто использовала его перед матчем, чтобы сбросить напряжение?» Другая часть, та, которую я обычно не слушаю шепчет: «Он тоже человек. Он имеет право знать».

Я все таки открываю дверь.

Он стоит в коридоре, прислонившись плечом к косяку. Переоделся в джинсы и простую футболку, но выглядит так, будто его месяц не кормили и не давали спать. Глаза красные, под ними круги, на щетине блестит от дождя.

На улице ливень. Я это только сейчас замечаю.

— Ты под дождем шел?

— Немного.

— Дурак.

— Знаю.

Пауза. Он смотрит на меня, я смотрю на него. Между нами порог номера, но ощущение, что пропасть.

— Зайдешь?

— А можно?

Я отхожу в сторону, чтобы пропустить его. Он входит, останавливается посередине комнаты, оглядывается. Смотрит на кровать, ту самую и отводит взгляд. Мне тоже неловко до чертиков.

— Кофе? — спрашиваю, чтобы хоть что-то сказать.

— Давай.

Я иду к кофемашине, чувствуя спиной его взгляд. Руки чуть дрожат, когда засыпаю кофе в капсулу. Нажимаю кнопку, машинка шипит, запах арабики заполняет комнату.

— Ты зачем пришел, Рауль?

— Не знаю. — Он садится в кресло у окна. — Правда не знаю. Хотел увидеть тебя и сказать что-то. А что не понимаю до сих пор.

Я протягиваю ему чашку. Наши пальцы на секунду соприкасаются. Короткое замыкание и я отдергиваю руку быстрее, чем нужно.

— Ты хорошо играл сегодня, — говорю. — Второй сет мог брать.

— Мог, — кивает он. — Но ты не дала.

— Я всегда не даю.

— Знаю.

Он делает глоток, морщится — горячо. Смотрит в окно, на огни города.

— Знаешь, о чем я думал, когда ты матчбол забирала? О том, что ты самая красивая, когда злишься. Я тебе вчера говорил и сегодня подумал то же самое.

Я молчу. Не знаю, что на это отвечать.

— А еще я думал, — продолжает он, — что между нами было что-то настоящее прошлой ночью. Не просто секс перед матчем, не просто адреналин, а что-то другое.

— Рауль...

— Дай сказать. — Он поднимает руку. — Я знаю, ты сейчас начнешь про карьеру, про то, что мы соперники, про то, что у тебя нет сердца, я все это слышал от тебя тысячу раз. Но я хочу, чтобы ты знала: для меня это было не просто так. И если ты чувствуешь хоть что-то похожее... может, не надо убегать?

Тишина. Гул кофемашины, дождь за окном и мое сердце, которое колотится так громко, что он наверняка слышит.

Я стою посреди номера в халате, с мокрыми волосами, без капли макияжа, без брони. И он смотрит на меня так, будто я не Ледяная Королева, а просто женщина, просто Ксения.

Это страшно.

— Ты не понимаешь, — говорю тихо. — Моя жизнь это теннис и я не умею по-другому. Я не умею любить, Рауль. Я умею только побеждать.