Соседка снизу. Подарок на новый год

1 глава

Декабрь в Екатеринбурге — это не предвкушение праздника, а состояние вечной мерзлоты. За окном кабинета сгущаются ранние уральские сумерки. Небо, затянутое тяжёлым, промышленно-серым одеялом, изредка роняет на город колючие иглы снега. Внизу на улице, уже зажигаются гирлянды, но их натужное веселье кажется чужим и далеким. У меня в голове — свой, отдельный ландшафт, цифровой и безжалостный. Сплошной белый шум из цифр, смет, приказов по стройкам, приглушенного гула голосов с московского созвона и нарастающего, как снежный ком, чувства, что я не успеваю. Никогда, чёрт возьми, не успеваю.

Эти дни напоминают мне испорченный адвент-календарь — за каждой шикарной картонной дверцей прячется не изысканная шоколадка, а новая, сверхсложная задача. Пахнет не мандаринами и хвоей, а стерильной пылью от перегретого ноутбука, дорогим кофе и едва уловимым запахом стресса.

Проект «Омега Парк» — мой шанс. Не на выживание — с деньгами у моей строительной компании «Гефест Холдинг» всё в порядке. Нет, это трамплин в другую лигу. Тот самый, с которого можно взлететь с регионального подрядчика на уровень федерального игрока. «Омега Парк» — это не просто жилой комплекс. Это огромная территория бывшего завода, которую я хочу превратить в современный, умный квартал с собственной инфраструктурой. Но земля — федеральная, и ключ к ней лежит в Москве, в кабинетах чиновников.

Сейчас я пытаюсь через плотное кольцо московских лоббистов и консультантов пробить эту сделку, получить те самые драгоценные разрешения. Я знаю, что за мной пристально следят не только конкуренты, но и большие шишки из столицы, оценивая, можно ли со мной иметь дело. «Омега Парк» должен не просто окупиться — он должен сиять, поражать, стать эталоном. Вместо этого бумажная волокита и московские «согласования» медленно, как радиация, выжигают из меня душу, оставляя лишь раздражительность и циничное понимание всей этой кухни.

Окончательное решение по земле — через два дня. Два дня до дедлайна, который определит будущее всей моей компании. Каждая минута — валюта, дороже доллара и евро вместе взятых.

— Пап, смотри!

В гостиную, словно порыв свежего ветра, врывается Мия. Моя шестилетняя молния, одетая в ярко-розовые леггинсы и футболку с персонажами из мультика «Маша и медведь». Она проносится по просторной комнате с панорамными окнами, волоча за собой огромного плюшевого единорога.

— Класс, солнышко, — бросаю я, даже не отрывая взгляда от экрана, где три виртуальных монитора показывают финансовую модель, чертежи генплана и чат с московскими юристами. — Иди, поиграй в своей комнате, договорились? Папе критически важно сейчас поработать.

Из-за двери доносится обиженное «хорошо». Чувство вины, острое и знакомое, колит под ложечкой. Я обещал ей в эти выходные выбрать самую пушистую ель и нарядить её вместе. Мы даже не купили мандаринов.

Следующие два часа пролетают в режиме гиперфокуса. Я сижу на шестом по счёту созвоне, пытаясь втолковать утонченному, с идеальными манерами московскому консультанту Артёму Игоревичу, что «ускорить получение заключения Мосгосэкспертизы» — это сложный бюрократический танец.

— Мирослав Вячеславович, вы нас слышите? — из динамика доносится голос Артёма Игоревича, не скрывающего лёгкого раздражения. — В комитете ждут окончательного пакета документов. Им не нравятся ваши расчёты по транспортной нагрузке. Это надо было исправить ещё вчера. Вы понимаете, что Новый год на носу? Все хотят поскорее уйти на законные выходные.

В какой-то момент я осознаю, что в квартире стоит подозрительная тишина. Ни топота, ни веселых возгласов. Сердце на секунду ёкает. «Наверное,мультики смотрит», — мелькает обманчиво спасительная мысль. Ошибка. Фатальная ошибка самонадеянного родителя.

Когда созвон, наконец, завершается виртуальными рукопожатиями и обещаниями «всё уладить», я откидываюсь в кресле. Спина гудит от напряжения. Но я поднимаюсь, решив проверить, чем занята Мия, и делаю первый шаг из кабинета в коридор. Нога с противным, прилипчивым звуком погружается во что-то мокрое и холодное.

Опускаю голову, коврик в прихожей промок насквозь, превратившись в бесформенную, мокрую массу. Вода. По щиколотку. Она сочится из-под двери ванной комнаты, растекаясь по новому паркету.

Волна паники, стремительная и леденящая, смывает всю усталость, все мысли о сделке. В висках стучит пульс.

— Мия?!

Распахиваю дверь в ванную. Картина достойна полотна какого-нибудь сюрреалиста, специализирующегося на бытовых кошмарах. Пол похож на миниатюрное озеро. В центре этого водного царства, счастливая и довольная, сидит моя белокурая катастрофа. И с упоением наблюдает, как вода, переливаясь через край ванны, устремляется на плитку.

— Папа, смотри! — ее голос звенит от восторга. — Я сделала озеро для Барби! — Она торжествующе трясет в воздухе куклу.

В голове со скоростью процессора, проносится молниеносный расчет: ремонт у соседей снизу — я даже не знаю, кто там живёт, но представляю себе какую-нибудь ворчливую бабку, которая закатит скандал. И чёртов дедлайн, который теперь смеётся надо мной горьким, саркастическим смехом. Во мне что-то щёлкает, переходя в режим холодного, отстраненного анализа проблемы.

— Мия! Иди в комнату и переоденься в сухие вещи, — произношу я, и мой голос звучит неестественно спокойно.

Я действую быстро и без лишних эмоций. Срываю с полотенцесушителя все махровые полотенца. Начинаю сгребать в охапку всё, что может впитать влагу. Сваливаю это в подобие дамбы и начинаю методично промокать, отжимать в ванну, снова промокать. Пока пытаюсь высушить пол, выстраиваю в голове алгоритм: локализовать утечку, минимизировать ущерб, оценить риски. Соседи. Мысли упираются в соседей снизу, в их ремонт.

Проходит минут двадцать этой безрезультатной борьбы, когда сквозь шум воды и шелест ткани до меня добирается резкий, настойчивый звонок в дверь.

Время останавливается. В квартире повисает звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным капанием с края раковины.

2 глава

— Извините, я сейчас быстро разберусь тут, — киваю внутрь квартиры. — И сразу спущусь к вам, чтобы оценить ущерб.

Соседка — пронзительная блондинка — молча испепеляет меня глазами. Кажется, воздух на площадке трещит от напряжения. Она резко, почти демонстративно, поджимает губы, разворачивается и уходит к лестнице, оставив за собой шлейф сладких духов и ледяного негодования.

— Твою ж мать… — тихо выдыхаю я, проводя рукой по лицу. Отчаяние и злость — на себя, на ситуацию комом подкатывают к горлу.

— Папочка, кто пришёл? — из комнаты выбегает Мия, уже переодетая. Ее огромные, как у матери, синие глаза смотрят на меня с такой виноватой тревогой, что сердце сжимается.

Захлопываю дверь, отсекая внешний мир, и медленно подхожу к дочке. Паркет противно хлюпает под ногами. Присаживаюсь на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Беру ее маленькие ладошки в свои и сдерживаю дрожь — не от холода, а от сметающей всё на своем пути ярости и усталости. Господи, лишь бы не сорваться. Лишь бы не напугать ее.

Мии и так несладко. Потому что у нее только один родитель. Бракованный отец, который вечно не успевает, вечно работает и не может даже нормально елку нарядить. А все почему?

Потому что Лена… Моя бывшая жена, женщина, в которую я был когда-то по-идиотски влюблен, после того как Мии исполнился год, она хладнокровно собрала свои «манатки» в чемоданы и свалила в закат. С врачом-гинекологом, что вел ее беременность. Ирония судьбы, да?

Бывшая, не моргнув глазом, возложила всю ответственность за годовалую дочь на меня. Бросила ее, как ненужную вещь, и за эти пять долгих лет — ни одного звонка. Ни одного робкого «как она?». Ни одной открытки на день рождения.

Конечно, я с лучшими адвокатами добился того, чтобы Лену официально лишили родительских прав. Добивался с каким-то почти животным остервенением, вычеркивая ее из нашей жизни раз и навсегда. Но знаете, что самое обидное? Она даже на это не отреагировала, ни слез, ни протестов. Просто исчезла, как будто ее никогда и не было. Лишь оставила мне на руках хрупкое счастье в розовых платьях и с печальными глазами, в которые я сейчас смотрю.

— Соседка заходила, рыбка, — говорю я, и голос садится на непослушную хрипоту.

Поднимаюсь, и веду Мию в ее комнату, стараясь не смотреть на хлюпающие под ногами следы. Усаживаю на кровать, покрытую розовым покрывалом, и присаживаюсь рядом.

— Солнышко, то, что ты сделала… — начинаю я, выбирая слова с осторожностью сапера. — Ты хотела сделать Барби хорошо, да? Устроить ей отпуск?

Мия кивает, а нижняя губа подрагивает.

— Это очень доброе дело — хотеть порадовать другого. Но видишь, наша ванна — не предназначена для этого. Вода не понимает, где можно быть, а где нельзя. Она пошла гулять по всему дому. Испортила наш красивый пол. И… — я делаю глубокий вдох, — она пошла вниз, к нашей соседке.

Мия смотрит на меня, широко раскрыв глаза.

— И, наверное, испортила что-то и у нее. Ее красивые вещи, мебель, книги и, может, технику. Представляешь, как ей сейчас обидно и грустно? Она ведь не виновата. И папе теперь придется не только наш дом чинить, но и помогать ей. Потому что мы с тобой причинили неприятность, даже если не хотели.

Я смотрю ей в глаза, стараясь донести мысль без упреков, но чтобы она поняла главное — последствия выходят за стены нашей квартиры.

— Мы все живем очень близко, в одном доме, как в большом муравейнике. И то, что мы делаем у себя, иногда может мешать другим. Понимаешь?

Мия молча кивает, её взгляд становится серьезным. В синих глазах появляется не просто вина, а первое, крошечное понимание ответственности.

— Прости, папа. Я больше не буду.

— Я знаю, — глажу ее по волосам. — Я знаю, рыбка. Но теперь нам с тобой надо это исправить. Вместе. Хорошо?

Она кивает, прижимая к груди мокрую Барби. А у меня в голове уже мелькают картинки сложного разговора с той самой блондинкой, чей ремонт теперь находится под угрозой. И все это в преддверии Нового года.

После уборки в своей квартире, которая больше напоминала сражение с водной стихией, я беру Мию на руки и отправляюсь на этаж ниже. В душе еще теплится слабая надежда, что все не так критично, что я преувеличил масштаб катастрофы.

Подходя к квартире, замечаю, что дверь не захлопнута до конца, приоткрыта на сантиметр, и сквозь щель доносится приглушенный, но отчетливый голос, срывающийся на высокой ноте, граничащей с истерикой.

— ...просто какой-то кошмар! — слышу отчаянные слова. — Я только-только закончила этот чертов ремонт, вложила последнее! У меня элементарно нет сейчас свободных денег, чтобы все это снова переделывать! Только за ипотеку заплатила...

Голос обрывается, и я слышу короткий, надломленный вздох, в котором слышны и злость, и отчаяние, и беспомощность. Стоя в полумраке подъезда, с дочерью на руках, я чувствую, как по спине бегут мурашки. Это не просто испорченный ремонт. Это — финансовый удар по человеку, который, судя по всему, и так находится на пределе. Я не просто затопил соседку. Я обрушил на нее новую проблему в момент, когда она была к ней совершенно не готова.

Громко стучусь, давая ей понять, что я здесь. Мое собственное раздражение и усталость мгновенно растворяются в горьком осознании: я не только создал эту ситуацию, но и подверг стрессу и без того, возможно, отчаявшегося человека.

Соседка распахивает дверь так, что та с глухим стуком бьется о стену. На ее лице — готовый выплеснуться наружу ураган злобы. Но взгляд, скользнув по мне, натыкается на Мию. Девушка резко замирает, ее брови взлетают от удивления, а затем она недовольно хмурится.

— Проходите, — сквозь зубы произносит она, делая шаг назад, пропуская меня внутрь с таким видом, будто впускает в свое святилище прокаженного.

Я переступаю порог — и меня ударяет в лицо волной тяжелого, сырого воздуха, пахнущего мокрой штукатуркой и безнадежностью. Картина, открывшаяся взгляду, заставляет сердце упасть куда-то в ботинки. Белоснежные натяжные потолки в прихожей и гостиной провисли громадными, безобразными пузырями. Обои, нежно-серые с едва заметным узором, вздулись пузырями. Находиться здесь не просто неприятно — это опасно и душу выворачивает от вида этого внезапного упадка.

3 глава

Иду следом за Мирославом в его квартиру, и каждый шаг отдается в висках тяжелым, горьким эхом. Боже правый, да в каком же дурацком романе я оказалась? Неужели можно поверить, что со мной может приключиться такое?

Видимо, этот год, и без того щедрый на пинки, решил окончательно отыграться на мне, выдав на прощание такой изощренный номер. И все это — с циничной, просто издевательской точностью. Я только-только закончила этот бесконечный ремонт, вложив в него все силы, нервы и последние деньги. Вчера с чувством выполненного долга перевела очередной платеж по ипотеке, с тоской глядя, как с карты уходит круглая сумма. И теперь у меня в кошельке осталось ровно столько, чтобы купить продукты на несколько салатов и бутылку шампанского — для грустного одиночного новогоднего стола.

Я понимаю, логически я понимаю, что всю финансовую сторону этого кошмара придется взвалить на свои плечи Мирославу. Виноват-то он, в конце концов. Но глубоко внутри, под грудой рациональных доводов, сидит мерзкий, холодный комок унижения. Унижения оттого, что я, самостоятельная взрослая женщина, оказалась в положении жертвы, вынужденной принимать помощь от незнакомого мужчины. Оттого, что моя новенькая, пахнущая свежей краской и надеждами квартира превратилась в жалкую, промокшую развалюху. Этот осадок на дне души густой, липкий и противный, как эта самая вода, сочащаяся с потолка.

— Прошу, — пропускает меня Мир в квартиру, и я переступаю порог, все еще ощущая под ногами зыбкую почву нереальности происходящего.

Прохожу мимо Мирослава и вынуждена отметить, что с виду он сложен прекрасно. Широкие плечи, узкие бедра, спортивная фигура, читается даже под мятой футболкой. Движения плавные, уверенные. Жаль только, что познакомились мы при таких обстоятельствах — я в роли разъяренной фурии, он — в роли виноватого. Хотя... даже злость не помешала мне заметить его пронзительные серо-зеленые глаза, в которых сейчас плещется целая буря эмоций — усталость, вина, ответственность. Смотрит он прямо, открыто, без тени трусости или желания увильнуть. Это, по крайней мере, вызывает уважение.

Но у его дочери, кажется, на этот счет совершенно иное мнение. Едва мы оказываемся внутри, как Мия, словно юная пантера, легко спрыгивает с отцовских рук и, прежде чем я успеваю сообразить что-либо, ее теплая ладошка уже сжимает мою руку.

— Пойдем! — восторженно командует она, и ее тонкие пальцы тащат меня за собой по коридору решительно.

Я, взрослая женщина, которая еще пятнадцать минут назад готова была разорвать ее отца на части, теперь покорно плетусь за этим ураганом. Маленькая молния распахивает дверь в свою комнату — розово-сиреневый оазис, пахнущий конфетами и детством, — и буквально затаскивает меня внутрь.

Я даже опомниться не успеваю, как уже сижу на краю кровати, утопая в груде плюшевых игрушек. А Мия, тем временем, носясь по комнате, как заводной воробышек, взахлеб что-то бормочет:

— А это мой единорог Милли, она волшебная, а это домик для Барби, папа сам собирал, а тут мои рисунки, смотрите, а это...

Ее голос — звонкий, быстрый, полный безудержного энтузиазма — обрушивается на меня водопадом слов. И самое невероятное, что в этом хаосе, среди разбросанных кукол и фломастеров, та злая, сжатая пружина, что была у меня внутри, потихоньку-потихоньку начинает разжиматься.

Дверь открывается без стука, и в проеме, очерченном светом из коридора, появляется Мирослав. Он замирает на пороге, и его взгляд — тяжелый, уставший — скользит сначала по мне, сидящей в крепости из плюшевых игрушек, потом по Мие.

— Мия, не приставай к тёте, — произносит он голосом, в котором слышится знакомая родительская усталость, приправленная каплей стыда. — Дай человеку передохнуть.

— Ничего страшного, — отвечаю я, и моя улыбка получается натянутой, вымученной, будто я пытаюсь надеть маску, которая не по размеру. — Мы... знакомимся.

Он делает шаг в комнату, и я замечаю, как его футболка все еще темными пятнами прилипла к плечам и груди и снова ловлю себя на том, что отмечаю, как ткань обрисовывает рельеф мышц. Чертовски не к месту эти мысли, учитывая обстоятельства, но отключить их я не в силах.

— Вам приготовить что-нибудь выпить? — спрашивает он, и в его тоне прорывается деловая собранность, явно чуждая этой розовой обители. — Чай, кофе?

Внутри у меня все сжимается в один едкий комок. Господи, да мне бы сейчас стакан виски, чтобы хоть на минуту притупить это гнетущее чувство краха всех планов. Но вслух я лишь коротко усмехаюсь, сухо и безрадостно:

— Не отказалась бы от чего покрепче, — и, видя, как его взгляд становится настороженным, тут же добавляю: — Но кофе подойдёт. Черный. Без сахара.

— Хорошо, — кивает он, и в его глазах мелькает что-то похожее на понимание. — Пойдёмте на кухню. А ты, Мия, — он поворачивается к дочери, — приберись пока тут. Игрушки в коробку, фломастеры в пенал.

— Но, пап… — начинает она канючить, протягивая к нему руки.

— Давай, — произносит он мягко, но так, что в его интонации слышится не обсуждаемое окончательное решение. — Без разговоров.

Мия, надув губки, покорно начинает нехотя сгребать разбросанные кубики. Мирослав отступает от двери, давая мне пройти.

Заходим на кухню, и у меня на секунду перехватывает дыхание. Она просто нереально огромная. Светлая, с матовыми фасадами, барной стойкой и панорамным окном, за которым уже совсем стемнело и зажглись огни города. У меня возникает ощущение, что одна эта кухня по квадратам как вся моя скромная однушка. «Повезло же женщине, которая здесь хозяйничает, — проносится в голове горьковатая мысль. — Готовить в таком помещении — одно сплошное удовольствие».

Мирослав проходит к современной кофемашине, встроенной в шкаф. Его движения точные, выверенные, будто он не просто ставит чашку, а управляет сложным механизмом. Он нажимает кнопку, и аппарат с тихим шипением и урчанием оживает, наполняя воздух терпким, бодрящим ароматом свежего эспрессо.