Спецназ ищет няню. Срочно!

Глава 1. Иван

– Уважаемые пассажиры, оставайтесь, пожалуйста, на своих местах до полной остановки самолета! – разносится по салону мелодичный голос молоденькой стюардессы.

Я бросаю взгляд в иллюминатор, на тонущую в серости взлетно-посадочную полосу, а затем смотрю на наручные часы, которые показывают сразу три часовых пояса: московский, дальневосточный и местный.

В Питере сейчас семь часов вечера. Двенадцать часов в небе и смена часовых поясов выжали меня досуха. Организм, привыкший к режиму Владивостока, сейчас вообще не понимает, какого черта за окном снова вечер.

Едва самолет прекращает свое движение, салон наполняется шорохом и гомоном двух сотен голосов пассажиров, торопящихся сойти на твердую землю. Я неторопливо отстегиваюсь, вырубаю на телефоне «режим полета» и поднимаюсь, лишь дождавшись, когда боинг наполовину опустеет. Разминаю шею, руки, спину. Все к чертям собачьим затекло. Стягиваю свою дорожную сумку с полки и накидываю куртку.

– Спасибо, что выбрали нашу авиакомпанию. Хорошего дня! – улыбается симпатичная бортпроводница на выходе, которая определенно весь полет со мной ненароком заигрывала.

Будь я менее заебан всеми бюрократическими вопросами и длительными перелетами – я бы даже взял у нее номерок. Но сейчас мой лимит на флирт в глубоком минусе.

Да и в моей жизни уже есть женщина. Маленькая трехлетняя командирша. И ее капризов мне вполне хватает, чтобы держать себя в тонусе. Все, что свыше – чистый экстрим. А этого добра у меня на работе завались.

Поэтому я лишь кривовато улыбаюсь и бросаю в ответ:

– И вам того же, – и покидаю воздушное судно, двигая по «рукаву» в здание аэропорта.

Вещей у меня немного – лишь ручная кладь – поэтому в пункте выдачи багажа не задерживаюсь, а сразу гребу на парковку, по пути заруливая за второсортным кофе из автомата. Кидаю матери сообщение:

Иван: «Все в порядке. Приземлился. На связи».

И пишу парням с работы, что вернулся в город.

На улице дубак. Март в Питере – это не весна, это изощренная пытка ледяной моросью и ветром, который, кажется, пытается залезть под куртку и пересчитать ребра. Под ногами каша из талого снега, песка и реагентов, которыми власти безуспешно пытаются бороться с осадками. Застегиваю молнию до самого подбородка, подхожу к своей машине и кидаю спортивную сумку на заднее сиденье.

Пока отскребаю лобовое стекло от наледи, телефон в кармане начинает надрываться.

– Да, товарищ подполковник, – отвечаю, подавляя зевок. – Я только приземлился, а ты уже на проводе? У тебя радар на меня настроен?

– Не ерничай, Соколов, – голос Никиты бодрый, но с нотками напряжения. – С возвращением на большую землю. Ты до базы сегодня доедешь?

– Имейте совесть, Никита Александрович. Дай хоть до дома добраться, душ принять и дочь обнять.

– Добро, – сдается он. – Но завтра с утра чтоб был как штык. Виленский лютует.

– Опять? – усмехаюсь я. – Что, Глеб снова где-то накосячил перед «тестем»?

– Если бы. Генерал просто в тонусе. Проверка за проверкой. Так что давай, Сокол, вливайся. Нам твоей хмурой рожи очень не хватало.

Сота отключается.

Я прячу телефон в задний карман джинс и прыгаю в тачку. Движок уже прогрелся, и зверь с тихим рычанием срывается с места. Проезжая по серым питерским улицам, давлю в себе обреченный вздох. Ну, здравствуй, город депрессивных поэтов.

Я никогда не любил Питер. Слишком сыро, слишком серо, слишком давит. Но выбора не было. После того как бывшая жена укатила в Лондон с новым хахалем-банкиром, оставив мне трехлетнюю дочь и открытку на память, моя жизнь совершила серьезный «кувырок».

Во Владике я продержался полгода, разрываясь между опасной работой и обязанностями отца-одиночки, свалившимися на мою голову в полном объеме. Пока не понял: не вытягиваю. Нужна помощь. И выход у меня был лишь один – переезд в Питер. Ближе к моей матери. К большим перспективам. Хорошо, что на работе подсобили с переводом в питерский отряд СОБР.

В общем, да, к этому городу я никогда не пылал особой любовью. Мне пришлось его принять как необходимость. Грустно. Досадно. Да ладно.

Дорога от аэропорта до дома, где мы с Полькой второй месяц снимаем квартиру, занимает не больше получаса. Я торможу у подъезда отреставрированной сталинки. Вылезаю под дождь и иду к парадной. Единственное желание – горячий душ и нормальная еда.

Захожу в холл. Киваю старушке-консьержке, сидящей в своей скромной коморке за стеклом. Дом этот хоть и старый, но управляющая компания отличная. Капитальный ремонт сделали, камеры по периметру натыкали, двор закрыли и детскую площадку облагородили. В общем, полный фарш.

Жму на кнопку лифта. Он стоит на первом этаже. Двери тут же разъезжаются. Захожу в кабину, тыкаю на кнопку своего этажа. Створки начинают медленно смыкаться, отрезая меня от внешнего мира. И в этот блаженный момент тишины снаружи раздается звонкий, женский, запыхавшийся голос:

– Задержите лифт, пожалуйста!

Жму на кнопку «открытия дверей» и тут же о своем благородстве страшно сожалею. В стальную коробку полтора на полтора метра залетает сразу три фигуры. И если против миниатюрной девушки-соседки с нашего этажа я не имею ничего против. В целом. То два ее огромных пса меня напрягают. Один – болезненно худой стаффордширский терьер, второй – обычная, слегка потрепанная лайка. И оба совершенно не умеющие себя вести.

Глава 2

– Сонечка, ты уже едешь? – раздается в трубке голос Алевтины Петровны – хозяйки приюта «Лапус», в котором я уже больше шести лет волонтерю.

Пока училась в школе – помогала ухаживать за животными, чистить вольеры, кормить и мало-мальски заниматься с брошенными песиками. Сейчас – изо всех сил пытаюсь помочь Алевтине удержать семейный бизнес на плаву. С каждым годом спонсоров становится все меньше, а товары для животных все дороже. Денег едва хватает на еду и самое необходимое, а операции и лечение животных держатся на пожертвованиях, которые не всегда удается собрать. Тогда в расход идут личные сбережения и кредитки. Тяжело? Да. Но ничего, справимся. Я искренне верю, что все добро в этом мире добром и вернется. Так уж бабуля меня воспитала.

– Еще только захожу в супермаркет, – говорю я, прижимая телефон плечом к уху и хватая сразу две тележки. – Что-то еще забыли внести в список покупок?

– Пеленки одноразовые. Нужны большого размера. В идеале десять упаковок на месяц, но хотя бы пару-тройку возьми. На сколько хватит нашего бюджета.

– Десять. Больших. Поняла.

– Соня, не вздумай тратить собственные средства! – ругается Алевтина Петровна. – Ты и так спускаешь на приют почти всю свою зарплату. Ну ведь твой кошелек тоже не бесконечный!

– Разберусь, не переживайте, – отмахиваюсь я, толкая тележки в ряд с товарами для животных. – В конце концов, в отличие от бездомных животных, я могу эти деньги заработать снова. А у них мы с вами – единственная поддержка и опора.

– Ох, Соня-Соня! – вздыхает женщина. – У тебя слишком доброе сердце! Тебе бы уже парня найти хорошего и детишек родить, а не возиться с нами – безнадежными пациентами.

– Ну вы тоже, давайте, не преувеличивайте! – фыркаю я.

Детишки? В двадцать лет? Нет, спасибо. Я пока не доросла. Да и кто в двадцать первом веке рожает в двадцать?

Но Алевтина Петровна – человек старой закалки. Моего стремления встать на ноги и достичь чего-то основательного, прежде чем заводить семью, она не понимает и понимать не хочет. К сожалению, своих детей у нее нет и внуков, соответственно, тоже. А ко мне она относится как к дочери. Поэтому и пытается все время меня кому-нибудь сосватать, временами напоминая мне мою родную бабулю.

– В общем, я все поняла, Алевтина Петровна. Все куплю. Ждите через час! – говорю в трубку и сбрасываю вызов, пряча телефон в задний карман потертых джинс.

План на сегодня – максимум. Сделать все закупки на месяц вперед, пока Светка одолжила мне машину, на которой я все это бесчисленное количество пакетов смогу увезти. Не тащить же мне десятикилограммовые мешки с кормом на автобусе! Да и на завтра у нас в приюте запланирована генеральная уборка в вольерах. А всю следующую неделю мне придется провести в ветеринарной клинике, отрабатывая за те дни, что я просила меня подменить. Так что лучше момента для закупок уже точно не будет.

Откопав в кармане бесформенного розового худи помятую бумажку со списком необходимого, бреду между полок, скидывая в корзину товары.

– Так, пеленки… маленькие и большие… самые дешевенькие пластиковые миски. Ноль-три или ноль-семь? Синие или серые? Хм, возьму синие и те, что побольше. Что еще? Упаковки влажного корма, – складываю в корзину пять по тридцать пачек в каждой. – И сухого… – притормаживаю у полок с огромными мешками не самого лучшего, но более-менее сносного по составу корма.

Вздыхаю и закатываю рукава. Восемь упаковок по десять килограмм. С такими тяжестями мне и спортивного зала не нужно. Моим мышцам позавидует сам сосед-терминатор. Хотя до его бицух мне, конечно, далеко.

Пока перекладываю тяжелые упаковки с полок в тележки, успеваю вспотеть и вспомнить весь свой скромный запас неприличных слов. Жаль, что мужчины-волонтеры такое же редкое явление, как единороги. Нам в приюте не помешала бы время от времени пара крепких рук.

Еще раз пробегаю глазами по списку. В этом отделе все. Дальше нужно добраться до прилавков с бытовой химией и тряпками.

Бросаю скептический взгляд на доверху набитые тележки. Кажется, докатить их будет задачкой со звездочкой.

Пыхтя от натуги, качусь. Скрипя колесиками, медленно и едва не сшибая прилавки – нахожу нужный мне отдел и провожу целую пошаговую операцию, чтобы завернуть сразу две тележки за угол и не сломать магазин. А едва успею повернуть, слышу звонкое:

– Няня, Няня, пливеть! – и чувствую, как что-то низенькое, маленькое, но несоразмерно сильное врезается в мои ноги, крепко обхватывая их крохотными ручонками.

Опускаю взгляд. Чуть повыше моих колен прижата макушка в розовой шапке с белым помпоном. И сейчас эта макушка дергается. Девчушка вскидывает свой ясный синий взгляд и очаровательно улыбается, сверкая своими миленькими ямочками на щеках.

– Помала! – хихикает Поля.

Глава 2.1

– Поймала, – соглашаюсь я. – Привет, Пирожочек! – улыбаюсь, потрепав ее розовые щечки.

– Полина! – раздается за спиной знакомый мужской голос и торопливые шаги. – Куда ты рв… – начинает тот самый сосед-терминатор и затыкается, тормозя при виде нас с его дочуркой, стоящих в обнимку.

Мы встречаемся с мужчиной взглядами. Его бровь вопросительно едет вверх. Моя зеркалит его движение. Не ожидал, Иван?

Да, в отличие от папочки, Поля – милый маленький человечек. И Масю с Диком она любит. И они ее. И улыбаться ребенок умеет. И болтает без умолку. Даже удивительно, как у такой угрюмой глыбы родился такой чудесный цветочек.

Да и мама у Ивана нормальная. Нина Егоровна – общительная и интеллигентная женщина. Ее мой «перебор с животными на квадратный метр» не смутил. И с Полинкой она меня познакомила, позволив малышке со мной общаться. По секрету, принцесса даже пару-тройку раз гостила у меня, пока ее папа был на работе. Что там, кстати, за работа такая, что мужчина уходит из дома на сутки – понятия не имею. Но, судя по внешней подтянутости – точно не айтишник.

В общем, хорошая у Ивана семья. Чего не скажешь про него самого. Симпатичный? Определенно. Брутальный? Более чем. За спиной такого хочется спрятаться? О да! Но характер одним махом стирает все его достоинства. Злой, угрюмый, с перманентно хмурым выражением на лице и осуждающим взглядом – бука, одним словом.

– Я котела поздоловаться с Няней! – говорит Поля, смешно задирая носик.

– Вот, значит, кто у нас Няня, – не спрашивает, констатирует Иван. – И когда вы успели подружиться? – снова переводит на меня свой острый взгляд.

– Недавно, – отвечаю обтекаемо.

– Где познакомились?

– Это что, допрос? – оскорбляюсь я.

– Во дволе, – говорит малышка.

– Как вы познакомились? – не унимается Иван.

– Случайно, – говорю я угрюмо, надеясь, что на этом мы и закончим.

Но тут Полинка сообщает как на духу:

– Мы с бабулей касялись на каселях. А Няня гувяла с шобаками. Мы бегави вместе. Они меня в сугвоб уланили! – радостно сдает нас с потрохами малышка.

Ивана перекашивает от гнева. Черты лица заостряются, губы поджимаются в тонкую линию. А его следующие слова остры, как метательные ножи:

– Твои псы – угроза обществу. Чем ты вообще думала, когда выводила их гулять на детскую площадку?

– Я не выводила их гулять на площадку! – рычу тихо, ему в тон. – Мы шли домой! И, к вашему сведению, падение в сугроб было контролируемое. Мы просто все вместе дурачились!

– Так дурачась можно и голову разбить.

– Скажите, Иван, у вас на все в этой жизни такой исключительно депрессивный взгляд?

– А тебе как вообще живется в розовых очках?

– Почему вы вугаетесь? – надув губки, тихо спрашивает малышка.

– Мы не ругаемся, принцесса, – подхватывает маленькую ладошку отец. – Просто Няня не та, с кем тебе стоит общаться.

– Посему? – обижено.

– Потому что я так сказал, – категорично.

– Хах! – хмыкаю я. – Очень взрослая жизненная позиция! – закатываю глаза.

– Не тебе мне про взрослые позиции рассказывать, – рычит вполголоса мужчина, кося взгляд на две мои доверху набитые собачьим кормом тележки. – Своих детей родишь, потом про позиции и поговорим.

– Грубиян.

– Чокнутая. Идем, Полина, – разворачивается и тащит за собой ребенка Иван.

Малышка, торопливо семеня ножками следом за отцом, оглядывается на меня и украдкой машет ладошкой с розовой варежкой на резинке. Я улыбаюсь и посылаю ей воздушный поцелуй. Она смешно хватает его в кулачок и прячет в кармашек куртки. Наш маленький секретный жест.

Такому бы ребенку отца нормального…

Собрав оставшиеся позиции по списку, ползу на кассу. Здесь меня уже знают. Чаще всего я делаю закупки именно в этом супермаркете, поэтому кассиры не округляют в удивление глаза, увидев гору моих покупок. Наоборот, иногда подкидывают что-то от себя. Типа дешевеньких игрушек для четвероногих. Мы с Алевтиной и работниками не можем позволить себе такое расточительство, а хвостикам приятно. Они ведь тоже как дети, просто на четырех лапах и с хвостом.

Рассчитавшись, кое-как докатываю обе тележки до парковки, пару раз буксуя колесиками в грязевой каше, добираюсь до машины. Нащупываю ключ в кармане куртки и снимаю с сигнализации старенький Светкин хэтчбек. Машине больше двух десятков лет, и она уже дышит на ладан. Но лучше такой транспорт, чем совсем никакого.

Сначала загружаю в салон самое легкое. Затем открываю багажник и освобождаю место для пачек сухого корма. С грустью смотрю на тяжелые пакеты и подхватываю первый, едва не сгибаясь под его весом пополам. Проклятье! В следующий раз надо бы кого-нибудь в напарники припахать.

Подпирая снизу мешок коленом, закидываю его в багажник. Таким же образом справляюсь и со вторым мешком. Запыхавшись, разгибаюсь. Спиной ощущаю на себе чей-то пристальный взгляд.

Оглядываюсь.

Глава 3. Иван

Следующая рабочая смена выпадает у меня на воскресенье. Не люблю работать в выходные дни. Это единственное время, когда я позволяю себе проспать до обеда, потому что не нужно вести дочку в сад. Но это неделя – мимо. Наш отряд заступает на смену.

В расположение базы я приезжаю к восьми. Сначала у нас пересменок и собрание с руководством – что-то типа своеобразной планерки. А затем бесконечные тренировки и отработки: кто в тренажерном зале пластается, кто в тире отстреливается, а кого гоняют в учебных классах по теории. Да, в нашей работе – в большинстве случаев – все действия четко регламентированы уставом. Минимум импровизации и та лишь в самом крайнем случае. Иначе можно налететь не просто на штраф или увольнение, а даже на срок.

Я люблю свою работу. Люблю все риски, что она несет. И убойную дозу адреналина, что она пускает в кровь. Но с каждым годом эта любовь все меньше, а тревожности все больше. Рискну предположить, что осознание своего отцовства играет в этом не последнюю роль. Не хотелось бы оставить Полинку сиротой. На ее мать надежды никакой. Кукушка она, бестолковая.

– Не берет? – кивает на зажатой в моей руке телефон Никитос.

– Нет, – вырубаю трубу, пряча в карман.

– Думаешь забыла?

– Что у ее дочери скоро день рождения? Наверняка. Это же не код от сейфа с миллионами. Зачем такое запоминать.

Сотников неодобрительно качает головой. Он, как и я, терпеть не может беспринципных и продажных баб. Мы с ним в этом похожи. Оба по глупости с такими связались. Итог только разный: у меня от бывшей осталась дочка, а у Никитоса тотальное недоверие женскому полу, через которое чудом удалось пробиться лишь его Агаповой. Эти двое вместе меньше трех месяцев, но, клянусь, вы не найдете в этом мире людей, что подходили бы друг другу больше чем Ира и Никита. Глядя на них тоже хочется увязнуть. По серьезке и надолго. Но… но.

Наш черный микроавтобус тормозит перед высокими коваными воротами элитного загородного особняка местного чинуши, по уши утонувшего в коррупции. Наш отряд выгружается.

– Работаем аккуратно и без лишнего шума, парни! – командует Сотников.

Дальше действуем по отточенной за годы работы схеме. Берем под свой контроль периметр. Устраняем частную охрану, по классике начавшую быковать на неожиданное вторжение “власти”. И проникаем в дом, вышибая дверь, крепости которой позавидуют швейцарские банки.

В фойе нас встречает тучный мужик в длинном махровом халате. На одутловатом, раскрасневшемся лице глаза по пять рублей и искренне возмущение:

– Вы что себе позволяете?!

– Гражданин Уваров, вы арестованы по подозрению в мошенничестве в особо крупном размере, – спокойно декламирует вышедший вперед следователь Комаров. – Вы имеете право хранить молчание. В противном случае, все сказанное вами может быть использовано против вас в суде. Хотите набрать своему адвокату?

– Да как вы смеете! Да я! Да вы! Да я святой человек!

– Ясно, – кивает следователь. – Не хотите. Принимайте его, парни, – дает нам отмашку.

Мы с Савицким переглядываемся и заламываем “святому человеку” руки. Не больно, но пиздец как обидно, когда еще полчаса назад ты планировал жрать ложками черную икру на завтрак. Подхватываем под локти и выводим из дома, наверняка построенного на ворованные бабки.

Уваров что-то натужно пыхтит и даже пытается сопротивляться. Но силы неравны. Тогда, когда мы качали бицуху, он качал только свои пальцы, пересчитывая бабки выделенные для благотворительных фондов и детских домов, но никак не для его личных нужд.

Загружаем обвиняемого в автозак и отбираем мобилу, за которую он цепляется как за спасительный круг. Под его возмущенное:

– Я вас всех засужу, сволочи!

Закрываем дверь и переглядываемся с Савой.

– Слышал, да? – хмыкает он. – Святой человек…

– Знал бы он, сколько мы таких “святых” уже посадили.

– Не он первый и не он последний.

Таких как он не жалко. К таким, как Уваров, ни грамма сочувствия нет. Таких надо искоренять на всех уровнях как смертельно опасную заразу. Человеческая алчность не знает пределов.

Доставив господина Уварова в следственный изолятор, где его дальнейшую участь будет решать суд, возвращаемся на базу. Оставшуюся половина смены проводим тихо, мирно, без “выступлений”. Вызовов сегодня в нашем районе нет. Запланированного сопровождения или облав тоже. Поэтому вечер и ночь мы с парнями коротаем кто как умеет: фильмы, книги, карты, боксерские груши и бесконечно долгий треп по телефону со своими барышнями. Угадайте кто грешит последним? Бинго. Да, неудивительно, что Виленский так взъелся на Савицкого. Тот буквально и пяти минут не может прожить без генеральской дочки. Меня бы это тоже, как батю, бесило.

Наверное.

Дьявол, а ведь у меня тоже подрастает красавица-дочь…