Стекло и Пепел

Пролог

Три года назад

Дождь барабанил по жестяной крыше заброшенного ангара на окраине города. Фабиан не должен был здесь оказаться — он просто срезал путь домой после очередной неудачной попытки устроиться курьером. Восемнадцать лет, пустые карманы, мать, работающая на двух работах. Мечты о музыке казались такими же ржавыми, как стены этого ангара.

Он уже собирался уйти, когда услышал это.

Голос.

Сначала он подумал, что это радио. Или галлюцинация от голода — он не ел с утра. Но звук шёл откуда-то изнутри, из глубины ангара, где сквозь дыры в потолке падали косые столбы серого света.

Фабиан замер.

Девушка сидела на перевёрнутом ящике, спиной к нему. Капюшон черной толстовки надвинут на голову, в руках — потрёпанный блокнот. Она пела так, будто была уверена, что её никто не слышит. Будто выпускала что-то, что слишком долго держала внутри.

«Стены сжимаются, воздуха нет, Я кричу, но мой голос — только свет, Растворяюсь в темноте своих же стен, Кто услышит, если я исчезну совсем?»

Её голос был несовершенным. Срывался на высоких нотах, дрожал. Но в нём было что-то, от чего у Фабиана перехватило дыхание. Настоящая боль. Настоящая мечта. Настоящая она.

Он простоял там двадцать минут, боясь пошевелиться. Боясь спугнуть.

Когда она закончила и начала собираться, он отступил в тень. Увидел её лицо — мельком, на секунду. Тёмные волосы, выбившиеся из-под капюшона. Глаза, покрасневшие то ли от слёз, то ли от холода. Тонкие пальцы, сжимающие блокнот как спасательный круг.

Она прошла мимо него, не заметив.

Фабиан не знал её имени. Не знал, где она живёт. Знал только, что этот голос он не забудет никогда.

xxx

Он нашёл её через неделю.

Не специально — он просто возвращался к ангару каждый день. Ждал. Мёрз под дождём. Чувствовал себя сумасшедшим.

На седьмой день она пришла снова.

Фабиан научился быть невидимым. Прятался за ржавыми контейнерами, слушал, как она поёт. Иногда она просто сидела и писала в блокноте, бормоча слова себе под нос. Иногда плакала. Однажды он увидел, как она резко вскочила и начала метаться, хватаясь за горло — будто задыхалась. Паническая атака. Он почти выбежал к ней, но она справилась сама. Села на пол, обхватила колени, дышала медленно, считая вслух.

«Раз... два... три... Стены не сжимаются. Здесь много воздуха. Раз... два...»

Она боится замкнутых пространств. Поэтому приходит сюда — в огромный пустой ангар с дырявой крышей и открытым небом.

Он узнал её имя случайно. Она уронила блокнот, убегая от внезапного ливня. Фабиан подобрал его, хотел окликнуть — но она уже исчезла.

На первой странице почерком, похожим на кардиограмму:

«Аэлина. Не читать никому. НИКОГДА.»

Он прочитал всё.

Каждую строчку. Каждое зачёркнутое слово. Каждую слезу, размывшую чернила. Это были не просто тексты — это был дневник души. Страхи, мечты, одиночество. Желание петь и ужас перед сценой. Ощущение, что стены мира сжимаются вокруг неё.

Фабиан переписал несколько песен в свой телефон. Не чтобы украсть — чтобы сохранить. Чтобы они были с ним.

На следующий день он вернул блокнот. Положил на её обычное место, придавив камнем. Рядом — полевой цветок, сорванный по дороге.

Издалека он видел, как она нашла его. Как прижала к груди. Как огляделась — испуганно, но с тенью надежды.

Он не вышел.

Он никогда не выходил.

xxx

Жизнь Фабиана изменилась через три месяца.

Случайность. Глупая, невозможная случайность. Он пел в переходе метро — не ради денег, просто чтобы выпустить то, что накопилось внутри. Пел одну из её песен. Ту самую, про стены и свет.

Мужчина средних лет в дорогом пальто остановился. Слушал до конца. Потом подошёл и протянул визитку.

— Марк Северин. Продюсер. Позвони мне завтра.

Фабиан думал, что это розыгрыш. Что визитка окажется фальшивкой. Что его посмеются и выгонят.

Но через полгода его лицо было на билбордах.

«Фабиан — новая звезда года!»

«Дебютный сингл "Свет в стенах" — платиновый статус!»

«Голос поколения!»

Он пытался найти Аэлину. Несколько раз возвращался к ангару — но тот снесли, на его месте уже строили торговый центр. Он искал её в социальных сетях, но «Аэлина» без фамилии — это тысячи профилей. Он даже нанял человека, но след оборвался.

Она исчезла.

А её песня — песня о клаустрофобии, о страхе, о мечте — сделала его знаменитым.

Фабиан говорил себе, что найдёт её. Объяснит. Отблагодарит. Отдаст ей всё, что она заслуживает.

Но годы шли, слава росла, а Аэлина оставалась призраком. Голосом в пустом ангаре. Тенью, которую он так и не решился догнать.

xxx

Настоящее время

Аэлина смотрела на экран телефона, и её руки дрожали.

Премия «Золотой голос». Фабиан на сцене, в идеально сидящем костюме, с идеальной улыбкой. Толпа скандирует его имя.

«Эта песня изменила мою жизнь, — говорил он в микрофон, поднимая статуэтку. — "Свет в стенах" — это история о том, как найти надежду в самые тёмные моменты. Я написал её, когда сам был на дне...»

Я написал.

Я.

Аэлина швырнула телефон в стену.

Три года. Три года она пыталась понять, как это произошло. Она отправила ту песню на конкурс молодых авторов — анонимно, под псевдонимом. Победила. Ждала звонка от организаторов. Вместо этого — тишина. А через месяц её слова звучали из каждого радио. Её боль. Её страх. Её мечта.

Голосом Фабиана.

Она пыталась связаться с лейблом. Писала письма, звонила. Её игнорировали. Один раз ей ответили: «Все права на песню принадлежат артисту. Претензии необоснованны. Повторные обращения будут расценены как преследование.»

Глава 1

Холодный воздух обжигал лёгкие с каждым вдохом, острый и чистый, как лезвие. Небо над Денали было того пронзительного синего цвета, который появляется лишь в мире, где заканчивается кислород. Я вжалась пальцами в ледяную складку скалы, ощущая, как кристаллы льда впиваются в подушечки даже сквозь толщину термоперчаток. Пять сантиметров выступа. Три точки опоры. Весь мир сузился до этого.

«Не смотри вниз, — прошептал внутренний голос, тот самый, что всегда звучал спокойно, даже когда всё тело кричало от напряжения. — Смотри только наверх. Следующая точка. Следующее движение».

Следующее движение было рискованным. Ледоруб в правой руке нужно было перехватить выше, почти на пределе вытянутой руки, и вонзить его в едва заметный выступ, припорошенный снегом. Расчёт, азарт и тонна адреналина. Именно за этим я и лезла сюда, на эту чёртову северную стену, в одиночку. Не ради славы. Ради тишины. Той абсолютной, оглушительной тишины, которая наступает, когда твой мозг настолько занят выживанием, что ему некогда пережёвывать старые обиды и проигрывать украденные мелодии.

Правый локоть дрогнул от напряжения. Мышцы горели огнём. Я сделала глубокий вдох, почувствовала, как холодным потоком идёт по трахее, и рванулась вверх. Ледоруб вонзился в лёд с глухим, удовлетворяющим хрустом. Вес тела перенёсся. Левой ногой, шипами кошек, нашла крошечную полочку. Повисла на секунду, давая рукам передохнуть. Сердце колотилось не от страха, а от чистой, животной радости. Я здесь. Я держусь. Я жива.

Только тогда позволила себе повернуть голову. И забыла дышать.

Горы простирались внизу, как смятая гигантами бело-голубая парча. Солнце, низкое даже в полдень, превращало ледники в сверкающие реки алмазов. Это был вид, ради которого стоило забираться на край света. Вид, который заставлял чувствовать себя ничтожной и всемогущей одновременно.

«Ладно, красавица, — мысленно обратилась я к панораме. — Позируй. У меня для тебя минутка».

Осторожно, чтобы не сорвать равновесие, правой рукой расстегнула клипсу на поясе. Компактная, упакованная в непробиваемый корпус камера стала продолжением руки. Щелчок. Ещё щелчок. Я снимала не глядя, на ощупь, доверяя инстинкту и свету. Крупный план обледеневшей скалы. Панорама с высоты птичьего полёта. Свой собственный силуэт на фоне бездны — длинная тень на искрящемся снегу.

Потом пришло время для части, которую я не то чтобы любила, но терпела. Работа есть работа. Зацепившись за выступ локтем, я достала из кармана компактную экшн-камеру на мини-штативе и прилепила её магнитом к своему шлему.

— Привет, выживальщики, — голос прозвучал немного хрипло от холода, но уверенно. — Аэлина на связи. Высота — 3700 метров. Температура — минус двадцать. И да, я всё ещё одна. Сейчас покажу, как правильно забивать крюк в смешанном рельефе, когда пальцы уже не чувствуют разницы между железом и льдом.

Я говорила с камерой так, будто за спиной толпа преданных подписчиков, а не безмолвная пропасть. Рассказывала про тип льда, про угол забивания, про проверку каждой точки страховки дважды. Блог «Вне карты» кормил меня уже три года. Люди платили не только за красоту, но и за правду. За грязь под ногтями, за ссадины, за вот этот реальный, немножко пьянящий от высоты голос.

Час спустя я вылезла на относительно ровную площадку — узкий карниз, заваленный снегом. Конец сегодняшнего этапа. Ноги подкосились от усталости, но в груди разливалось горячее, победное чувство. Жива. Сделала.

Постановка лагеря на такой высоте — медитативный ритуал. Каждое действие выверено, каждая секунда на счету, пока солнце ещё дарит тепло. Сбить снежную платформу. Растянуть и закрепить палатку так, чтобы её не унесло ночным шквалом. Разжечь газовую горелку и растопить снег для воды. Скрип ветра, шипение газа, стук зубов — единственные звуки.

Сидела в спальнике, прихлёбывая обжигающий чай, и смотрела, как солнце садилось, окрашивая небо в цвета пожара: алый, персиковый, лиловый. Именно в такие моменты ловила себя на мысли, что почти счастлива. Почти. Потому что тишина в голове никогда не бывала полной. Где-то на дне, как фоновый шум, всегда звучал припев той самой песни. Мои стены. Мой свет.

Резко отогнала мысли. Достала планшет, сбросила на него сегодняшние кадры. Один из них был... идеален. Снимок ледяной пещеры, сквозь которую пробивался луч солнца, разбиваясь на миллион радужных осколков. Шедевр. Это слово само всплыло в голове. Пора делиться. Написала короткий пост, не вдаваясь в лирику: «День третий. Северный склон. Лёд просит уважения, а солнце дарит шанс на красивый кадр. Цена вопроса — обмороженные щёки и полное ощущение жизни. #внекарты #одиночноевосхождение #эляживётздесь».

Выложила и отключила связь. Спутниковый интернет — дорогая роскошь, и тратить его на чтение комментариев было непозволительной роскошью. Их можно будет прочитать внизу, когда вернусь к цивилизации, к горячему душу и... к пустой квартире.

Мысль о возвращении почему-то сжала желудок в неприятный комок. Не из-за города. Из-за тишины, которая ждала там. Не этой, горной, величественной, а другой — квартирной, гулкой, давящей.

На следующий день случилось то, чего я больше всего боялась и к чему была всегда готова. На спуске, на, казалось бы, простом участке, шип моей кошки соскользнул с подтаявшего льда. Опоры не стало. Тело дёрнулось вниз с короткой, отрывистой силой. Сердце упало в пятки, оставив в груди ледяную пустоту.

«Срыв!»

Но руки уже действовали на автомате. Ледоруб, вонзённый выше, выдержал. Страховочная система рванула, мягко амортизируя рывок. Я повисла на верёвке, больно ударившись коленом о скалу. Боль пронзила, яркая и чёткая. Но паники не было. Была лишь ясная, холодная концентрация.

— Всё в порядке. Точка держит. Ушибы, не более. Дыши.

Секунда на оценку. Ещё одна — на проверку узлов. Через минуту я уже снова стояла на твёрдой поверхности, отряхивая снег с куртки. Колено горело, но держало вес. Адреналин вымывался из крови, оставляя после себя лёгкую дрожь в коленях и горьковатый привкус во рту. Не страх. Уважение. Гора напомнила, кто здесь хозяин. И я этот урок получила.

Глава 2

Утро началось с хаоса.

Встреча с Маркусом заняла три часа. Три часа примерок, инструкций и бесконечных «повтори ещё раз, но ниже голосом». К полудню в зеркале на меня смотрел незнакомец — худощавый парень в мешковатой толстовке, с коротким тёмным париком, скрывающим мои каштановые волосы. Алекс Рейн. Фотограф. Мужчина.

— Сойдёт, — Маркус критически осмотрел результат. — Главное — не улыбайся слишком широко. И держи руки в карманах. Женщины жестикулируют иначе.

Кивнула. Точнее, кивнул. Нужно было привыкать.

Документы, контракты, расписание тура — всё это осталось в папке, которую Маркус вручил на прощание. Первый концерт через неделю. Неделя на то, чтобы обустроиться, войти в роль, научиться быть кем-то другим.

Но сначала — квартира.

Такси остановилось у склада временного хранения в три часа дня. Мои вещи — две спортивные сумки и рюкзак с оборудованием — ждали меня в ячейке номер сорок семь. Немного. Вся жизнь, упакованная в три контейнера. Одежда, камеры, альпинистское снаряжение, пара книг. Ни фотографий в рамках, ни памятных безделушек. Ничего, что привязывало бы к месту.

Может, поэтому так легко срываться с места? Потому что нечего оставлять?

Мысль царапнула неприятно. Отогнала её, закинула сумки в багажник нового такси и назвала адрес:

— Весенняя улица, семнадцать.

Водитель — пожилой латиноамериканец с седыми усами — кивнул и включил радио. Из динамиков полилась музыка. Мягкий голос, бархатные ноты...

Пальцы сами потянулись к кнопке переключения.

— Что-то не так? — водитель бросил взгляд в зеркало заднего вида.

— Нет. Просто... предпочитаю тишину.

Он пожал плечами и выключил радио. Остаток пути прошёл в молчании, нарушаемом только шорохом шин по асфальту и далёким гулом города.

Весенняя улица оказалась именно такой, какой представлялась по названию. Тихий район на границе Сильвер-Лейк и Эхо-Парк, вдали от туристических троп и шумных магистралей. Старые платаны вдоль тротуаров бросали кружевные тени на выцветший асфальт. Дома здесь были невысокими — три-четыре этажа максимум, — с широкими балконами и цветочными ящиками на подоконниках. Пахло жасмином и свежескошенной травой.

Дом номер семнадцать выделялся среди соседей. Светло-бежевый фасад, увитый плющом. Широкие окна, отражающие закатное солнце. Никакого лифта — только узкая лестница с коваными перилами, уходящая вверх.

Пять этажей.

Сумки оттягивали плечи. Колено, ушибленное на Денали, напомнило о себе тупой болью. Но внутри разливалось странное, почти забытое чувство — предвкушение. Будто стояла у подножия новой горы, готовясь к восхождению.

Первый пролёт. Второй. Стены подъезда были выкрашены в тёплый кремовый цвет, кое-где потрескавшийся от времени. На площадке третьего этажа кто-то оставил горшок с геранью. На четвёртом пахло кофе и корицей.

Пятый этаж. Квартира двадцать восемь. Тёмно-синяя дверь с медной цифрой.

Глубокий вдох. Костяшки пальцев коснулись дерева.

Тук-тук-тук.

Шаги за дверью. Лёгкие, почти бесшумные. Щелчок замка.

Дверь распахнулась.

И мир на секунду замер.

Девушка на пороге была... неожиданной. Высокая — почти на голову выше меня, — с осанкой балерины или спортсменки. Чёрные волосы, гладкие и блестящие, спускались чуть ниже лопаток. Карие глаза — тёплые, с золотистыми искрами — смотрели внимательно, изучающе. Черты лица были мягкими, почти женственными, но в линии челюсти читалась какая-то скрытая сила. Одета просто: свободная белая рубашка, закатанная до локтей, тёмные джинсы. Никаких украшений, кроме тонкой серебряной цепочки на шее.

Первая мысль: волейболистка. Или пловчиха. Что-то в этом телосложении — широкие плечи, длинные руки, спортивная грация — выдавало годы тренировок.

Вторая мысль: красивая. Непривычно, странно красивая. Не той глянцевой красотой, которую видишь на обложках журналов, а чем-то более... настоящим.

— Аэлина?

Голос был мягким, чуть низковатым. Что-то в нём показалось знакомым — как отзвук мелодии, услышанной во сне. Но мысль ускользнула, прежде чем успела за неё ухватиться.

— Да. А ты Мира?

Улыбка. Лёгкая, почти застенчивая.

— Она самая. Заходи.

Переступила порог — и забыла дышать.

Квартира была именно такой, какой описывалась в объявлении. И одновременно — совсем другой. Большие окна — огромные, от пола до потолка — занимали всю западную стену, впуская потоки закатного света. Золотые лучи разливались по деревянному полу, по светлым стенам, по минималистичной мебели. Пространство казалось бесконечным. Воздушным. Свободным.

Лёгкие наполнились до отказа. Впервые за долгое время дышалось легко.

— Нравится? — Мира стояла чуть позади, наблюдая за реакцией.

— Это... — слова застряли в горле. — Это идеально.

Прошлась по комнате, касаясь пальцами спинки дивана, края книжной полки. Кухня — открытая, с барной стойкой — плавно перетекала в гостиную. На стенах — несколько абстрактных картин в приглушённых тонах. На подоконнике — кактус в глиняном горшке и стопка нот.

Ноты.

— Ты музыкант? — вопрос вырвался сам собой.

Мира чуть замялась. Едва заметно — но достаточно, чтобы заметить.

— Что-то вроде. Работаю в компании, связанной с творчеством. Но официально числюсь в другом месте.

— Звучит загадочно.

Улыбка стала шире, но глаза остались серьёзными.

— Просто... сложная ситуация. Расскажу как-нибудь, если останешься.

Если останусь. Будто был какой-то другой вариант.

Мира провела экскурсию по квартире. Две спальни — одна побольше, с видом на улицу, другая поменьше, но с собственным балконом. Ванная комната — просторная, с окном (окном в ванной!), выходящим на задний двор. Кладовка для вещей. Небольшая прачечная.

— Твоя комната — та, что с балконом, — Мира открыла дверь, пропуская вперёд. — Подумала, что тебе понравится. Для блогера-фотографа свет важен, верно?

Откуда она знала про фотографию? В сообщении упоминала только блог...