Степан Протасович

Степка ковырял палкой в мусорном баке отходы, разрывая тонкий полиэтилен мешков, куда «буржуи» - как он мысленно называл обычных людей - складывали то, что не доели за столом или то, что уже нельзя было есть. Вообще-то, он давно уже был не Степка, а Степан Протасович. Возраст из-за седой всклоченной бороды было определить трудно - то ли 50, то ли 75, но сам себя он называл Степка. Может, так называл его когда-то близкий человек? Он не помнил, но величать себя по имени и отчеству находил нелепым, и даже неприличным.

Утро было пасмурным, но не дождливым. Степка намеревался обойти несколько таких мусорных площадок в этом районе. Он знал: самые лучшие отходы всегда с утра, когда люди идут на работу и захватывают по пути еще не успевшие окончательно стухнуть объедки. Вечером тоже иногда можно хорошо поживиться, но реже. Да и людей в утреннее время было меньше, надо только подождать, когда поток их перекочует из теплых квартирок в машины или автобусы (не забыв пробежать мимо мусорки, естесственно). Не то, чтобы Степка боялся людей. Он уже давно привык к нескрываемому отвращению на их лицах, но ему не хотелось смущать или оскорблять своим присутствием их важный начищенный облик.

Откуда не возьмись появилась рядом девушка. Выросла неожиданно, как будто прямо из-под земли, и протянула Степке аккуратный мешочек.

- Вот, возьмите пожалуйста. Они не испорченные, просто нам уже не надо.

Сунула ему мешочек и убежала. Степка отметил, что в голосе ее не было ни призрения, ни превосходства. Та простота, которая звучала в ее голосе, которая обращалась к нему как к равному, заставила его проводить девушку взглядом прежде, чем заглянуть в туго завязанный пакет. Ему показалось, что она пахнет ландышами. Не теми химическими, которыми воняет в общественных туалетах, а настоящими, с едва уловимым ароматом. Когда легкая ее походка скрылась за углом, Степка развернул кулечек. В нем были запеченые куриные крылышки. Холодные, но совершенно свежие.

Степка хотел обругать «буржуйку», которая так бессовестно собиралась выкинуть хорошую еду, но... не смог. Та звонкая простота, с которой она передала ему, ЕМУ - пропащему и пропахнувшему человеку - свой пакет, тот добрый и даже почтительный взгляд, которым она на него посмотрела, будто заморозили привыкший к ругани язык. Неожиданно для самого себя он вдруг... улыбнулся.

Крыльев было наверное с полкило, а может больше. Степка сунул его привычным движением в свою драную клетчатую сумку, куда складывал найденные припасы, и хотел было снова приступить к поискам, но почему-то остановился. В голове его мелькнула странная мысль. Странная, потому что думать ему давно уже было противно. Любые мысли он предпочитал гнать от себя, так как все они не несли в себе ничего хорошего. А тут вдруг: «Я нормальный». До ужаса странная мысль, которую захотелось выгнать поганой метлой. Но что-то в голове или во всем его существе цеплялось за эту мысль. «Я нормальный». Степка не верил этой мысли, но она, как назойливая муха возле стола, не давала покоя.

«Ай, черт с ним», - подумал он и не стал дальше ковыряться в мусорном баке, а, опираясь на палку, побрел в свой уголок за гаражами, где уже несколько дней у него был ночлег. Но не добрел, а уселся под железнодорожным мостом и стал наблюдать за ожившим городом.

«Я нормальный», - снова мелькнула мысль, которая уже начинала раздражать. Чтобы отвлечься, Степка достал из сумки и развернул кулек с крылышками. Почему-то не хотелось их тут же запихивать себе в рот. Хотелось продлить это удовольствие от... вкуса нормальной еды? Нет. От контакта с тем, кто дал ему эти крылья не как подачку человекоподобному существу, а как что-то свое - равному. Он разломил грязными руками крыло. Почему-то стало не по себе. Степка растерянно огляделся, немного не понимая, что его так смутило. Но потом понял: брать грязными руками то, что тебе дали с чистым сердцем было... как-то не по-товарищески. Он достал литровую бутылку с водой, которую подобрал вчера и плеснул себе на руки. «Я нормальный», - мелькнуло снова. Он вытер руки о подол своего балахона и снова взялся за крыло. На этот раз он вдохнул его запах, коснулся языком и, откусив небольшой кусочек, стал держать его во рту. Он не жевал его, а осторожно исследовал его языком, прижимал то к одной щеке, то к другой, то к небу. Кусок был вкусным, хоть и немного суховатым. Но не вкус заставлял Степку уделять ему столько внимания, а то самое ощущение, которое он от него испытывал. «Я нормальный. Я еще живой. Во мне есть чувства. Во мне увидели ЧЕ-ЛО-ВЕ-КА!». Вот что он высасывал из маленького кусочка куриной плоти.

Казалось, этот кусок куриного крыла напитал его больше, чем вся еда, которую он когда-то ел. Справившись с одним крылышком, Степка не захотел трогать другие. Ему хотелось как можно дольше растянуть это странное, казалось, давно забытое им чувство: «Я НОРМАЛЬНЫЙ».