Стокгольмский синдром наоборот

Пролог: Стальное сердце Кальвадос

Зима в этом городе никогда не была белой. Она была серой, как бетонные доки, и бурой, как запекшаяся кровь на асфальте. В этом мареве, над крышами трущоб и сверкающими шпилями делового центра, царило имя, которое произносили либо шепотом, либо с молитвой на устах.

Бьянка Кальвадос.

Она не просто унаследовала трон своего отца — она выстроила его заново из костей тех, кто считал, что женщина во главе семьи — это временное недоразумение. Когда старый дон Кальвадос скончался, оставив после себя хаос и свору голодных лейтенантов, Бьянка не плакала. В ночь после похорон она пригласила четверых главных претендентов на «дружеский ужин».

К десерту трое из них были мертвы, а четвертый — Алессио— лично отмывал пол от крови, осознав, что перед ним не «принцесса», а хищник, у которого нет естественных врагов в этой экосистеме.

Бьянка была воплощением ледяной эстетики. В её облике не было ничего лишнего, ничего мягкого.

Высокая, с осанкой, которой позавидовала бы королева, она предпочитала безупречно скроенные мужские костюмы-тройки или платья из тяжелого шелка, которые облегали её тело, как броня. Волосы цвета холодного пепла всегда были уложены в строгий узел. Единственным ярким пятном на её лице были губы, которые она красила помадой цвета переспелой вишни, и глаза — прозрачно-серые, как зимнее море.

Её голос — это тихий рокот лавины, которая еще далеко, но уже предрешена.

В нем никогда не было крика. Бьянке не нужно было повышать тон, чтобы её услышали.

Её бизнес был механизмом с часовой точностью. Бьянка вычистила ряды семьи от наркоманов и неуправляемых психопатов. Она верила в структуру и расчет. Под её контролем были порты, строительные компании и целая сеть подпольных казино, которые выглядели как элитные закрытые клубы.

Она не терпела хаоса. Каждое убийство, совершенное по её приказу, было не актом мести, а необходимой «хирургической операцией» по удалению слабого звена.

«Эмоции — это налог, который платят слабые. Я не собираюсь разоряться», — любила повторять она.

Но за этим фасадом абсолютной власти скрывалась выжженная земля. Бьянка страдала от эмоциональной анестезии. Мир для неё давно утратил краски: еда была просто топливом, музыка — фоновым шумом, а люди — фигурами на доске.

Её редкие вспышки гнева были единственным моментом, когда она чувствовала себя живой. После них наступала черная, бездонная апатия. Она сидела часами в своем кабинете в полной темноте, глядя на город, и ждала, когда хоть что-то — страх, радость или боль — пробьется сквозь её ледяной панцирь.

Она знала всех подонков города. Она знала всех предателей. Но она никогда не встречала кого-то вроде Томаса — человека, который верил в нечто настолько нелепое, как «свет в душе».

Если Бьянка была сталью и зимним морем, то Томас Чительман был тем самым упрямым ростком, который пробивается сквозь трещину в асфальте. Он не принадлежал этому городу, хотя прожил в его трущобах последние десять лет. Он был аномалией — человеком, который сохранил цвет в мире серого бетона.

Томас не обладал внешностью героя боевиков. В нем не было угрозы, только обезоруживающая открытость.

Ему было около тридцати, но в его взгляде читалась мудрость человека, видевшего слишком много горя. У него были мягкие черты лица, вечно взъерошенные каштановые волосы и очки в тонкой металлической оправе, которые он постоянно поправлял, когда волновался. Он носил простые вещи: старые джинсы, растянутые свитера и поношенное пальто, которое, казалось, пахло книжной пылью и дешевым чаем. Его руки были его главной характеристикой. Длинные пальцы пианиста, которые никогда не сжимались в кулаки. Это были руки, предназначенные для того, чтобы перевязывать раны, держать за руку умирающего или делить последний кусок хлеба.

Томас работал социальным работником в самом «грязном» секторе города. Его офис находился в здании с облупившейся краской, где на стенах соседствовали граффити банд и детские рисунки.

Он был тем, кому звонили в три часа ночи, когда чей-то отец возвращался домой пьяным и с ножом. Он был тем, кто вытаскивал детей из наркопритонов, не вызывая полицию, потому что знал: система их сломает, а он — еще может попробовать починить.

Его комплекс спасателя был его движущей силой и его проклятием. Томас жил в крошечной квартире, заваленной книгами по психологии и социологии. У него не было личной жизни, потому что он отдавал себя по частям другим, пока внутри не осталась лишь гулкая пустота.

«Каждый человек — это запертая комната. Просто к некоторым нужно подбирать ключ дольше, чем к остальным», — это была его мантра.

За его святостью скрывалась глубокая, почти болезненная потребность быть нужным. Томас был одержим идеей искупления. Он верил, что монстров не существует — есть только глубоко травмированные люди. Это было его щитом и его величайшей слепотой.

Он не боялся смерти. Он боялся того дня, когда встретит человека, которого не сможет оправдать. Когда он впервые услышал имя Бьянки Кальвадос, он не почувствовал страха, который сковывал остальных. Он почувствовал вызов. Для него она была не королевой преступного мира, а самой сложной, самой «запертой» комнатой в этом городе.

Глава 1: Проповедь в волчьем логове

Район Сент-Эндрюс никогда не спал спокойно. Здесь запах дешевого фастфуда смешивался с вонью жженой резины, а сирены полицейских машин были единственной колыбельной. Для Томаса Чительмана этот хаос был полем битвы.

Он стоял перед массивными стальными дверями бывшего завода, который теперь служил штаб-квартирой семьи Кальвадос. В его руках был помятый термос и папка с личным делом пятнадцатилетнего Лео — мальчишки, которого Бьянка Кальвадос собиралась сделать своим новым «бегунком».

— Парень, уходи, — хрипло бросил охранник у входа, демонстративно поправляя кобуру. — Здесь не подают милостыню.

— Я пришел не за деньгами, — Томас поправил очки, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я пришел за Лео. И я не уйду, пока не поговорю с вашим боссом.

Охранник расхохотался, переглянувшись с напарником, но через минуту, после короткого шипения рации, его лицо вытянулось.

— Проходи, святоша. Хозяйка хочет посмотреть на самоубийцу.

Внутри цитадели

Интерьер поражал контрастом. Снаружи — разруха, внутри — стерильный минимализм, холодный мрамор и приглушенный свет. Томаса провели в кабинет на верхнем этаже. Огромное пространство было почти пустым, если не считать массивного стола из черного дуба и панорамного окна, за которым расстилался город, похожий на кровоточащую рану.

Бьянка сидела в кресле, изучая какие-то бумаги. На ней был жемчужно-серый костюм, идеально сидящий по фигуре. Ни одной лишней детали. Ни одной лишней эмоции. Она не подняла глаз, пока Томас не остановился в трех метрах от стола.

— Пять минут, мистер Чительман, — её голос был подобен хрусту тонкого льда. — Ровно столько времени я готова потратить на то, чтобы послушать о «светлом будущем» для отребья из трущоб.

— Лео не отребье, — твердо произнес Томас. — У него есть способности к математике. Если вы втянете его в свои дела, он либо окажется в могиле через год, либо в тюрьме. Вы ломаете жизнь ребенку.

Бьянка наконец подняла голову. Её глаза были прозрачными, почти бесцветными, лишенными тепла. Она медленно откинулась на спинку кресла, рассматривая Томаса так, словно он был экзотическим насекомым, которое случайно залетело в её стерильный мир.

— Мир ломает их гораздо эффективнее, чем я, — она взяла со стола тяжелую серебряную ручку и начала вращать её между длинными пальцами. — Я даю ему работу, еду и защиту. А что даете вы? Брошюры о вреде насилия?

— Я даю ему шанс остаться человеком, — Томас сделал шаг вперед. — Бьянка, вы ведь тоже когда-то были ребенком. Вы знаете, каково это — когда у тебя нет выбора. Неужели в вас не осталось ничего, кроме этого холода?

Бьянка замерла. Воздух в комнате, казалось, мгновенно похолодал на несколько градусов. Она медленно встала, и Томас невольно затаил дыхание. Она была выше, чем казалась, и от неё исходила аура такой абсолютной, выжженной власти, что любой другой на его месте уже бежал бы к выходу.

— Вы забавный, — она обошла стол, сокращая дистанцию. Её каблуки четко отстукивали приговор по мрамору. — Стоите здесь, безоружный, читаете мне лекции о морали. Вы действительно верите, что доброта — это щит?

Она остановилась так близко, что он почувствовал запах её парфюма — холодный, горький, напоминающий о первом инее. Бьянка протянула руку и кончиками пальцев коснулась воротника его поношенного пиджака.

— У вас добрые глаза, Томас. Наивные. Мне любопытно... сколько слоев этой праведности нужно снять, прежде чем под ними обнаружится обычный, скулящий от страха зверь?

— Вы этого не увидите, — тихо ответил он, глядя ей прямо в глаза.

Бьянка тонко улыбнулась. Эта улыбка не предвещала ничего хорошего.

— Посмотрим. Вы так беспокоитесь о жизни Лео? Хорошо. Я отпущу его. Он получит свою стипендию и уедет из города сегодня же.

Томас выдохнул, на мгновение его лицо осветилось облегчением.

— Спасибо. Я знал, что вы...

— Но, — перебила она, прижав палец к его губам. — Цена его свободы — ваше время. Вы останетесь здесь, в этом доме. На месяц.

Томас замер.

— В качестве кого?

— В качестве моего личного эксперимента, — Бьянка убрала руку и вернулась к столу, нажав кнопку интеркома. — Вы будете пытаться «спасти» меня. А я буду смотреть, как вы терпите крах. Если вы уйдете раньше срока — Лео вернется в банду, и я лично прослежу, чтобы его первое задание было смертельным.

Она снова посмотрела на него — в её взгляде не было страсти, только расчетливый, научный интерес.

— Добро пожаловать в ад, мистер Чительман. Надеюсь, ваша вера крепче, чем кажется.

Глава 2: Заложник совести

Золотая клетка Томаса пахла свежеотпечатанной бумагой, дорогим деревом и чем-то неуловимо стерильным, как операционная. Это была просторная комната на третьем этаже поместья, обставленная с пугающим вкусом: глубокие кожаные кресла, стеллажи, заставленные классикой философии и права, и кровать с бельем из египетского хлопка.

Но у этой роскоши был изъян. На массивной дубовой двери с внутренней стороны не было ручки. Гладкая поверхность дерева издевательски блестела в свете дизайнерских ламп.

Томас стоял у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу. Окно не открывалось. Он наблюдал, как внизу, во внутреннем дворе, вооруженные люди в черном патрулируют периметр. Он был здесь уже три дня. Три дня тишины, нарушаемой только приходами молчаливого слуги, приносившего еду, от которой у Томаса сводило горло.

Дверь открылась с мягким щелчком. На пороге стояла Бьянка. На ней было домашнее платье-халат из тяжелого черного шелка, перехваченное на талии. В руках она держала планшет.

— Твой протеже, Лео, сейчас пересекает границу штата, — буднично произнесла она, не входя в комнату. — Его зачислили в интернат под другим именем. Его мать получила чек, которого хватит на пять лет безбедной жизни.

Томас обернулся, его лицо посветлело.

— Спасибо, Бьянка. Я знал, что ты...

— Не обольщайся, — она шагнула внутрь, и аура холода заполнила комнату. — Ты купил его жизнь своей. Теперь ты — моя собственность на ближайший месяц. И чтобы ты не вздумал играть в героя-беглеца, запомни: если ты исчезнешь, интернат Лео сгорит вместе со всеми его обитателями. Твоя совесть — это твои кандалы, Томас. Тебе даже не нужны замки.

Она подошла ближе, рассматривая его с тем самым пугающим любопытством.

— Рассказывай мне, — приказала она, опускаясь в кресло напротив.

— Что рассказывать? — Томас присел на край кровати, чувствуя себя неуютно в этой близости.

— О своей «святости». Почему ты не боишься? Я убивала людей за меньшие слова, чем те, что ты бросил мне в лицо. Почему ты смотришь на меня так, будто я — заблудшая овца, а не волк, который перегрыз тебе горло?

Томас помолчал, поправляя очки.

— Потому что волки не строят такие дома. Волки не прячутся за стенами. Ты создала этот мир, чтобы никто не мог коснуться тебя. Ты не злая, Бьянка. Ты просто... очень одинока.

Бьянка резко встала, её глаза вспыхнули тем самым неконтролируемым гневом. Она подошла к нему вплотную, схватила за воротник его простой рубашки и дернула на себя.

— Одиночество — это удел слабых. У меня есть власть. У меня есть этот город. А у тебя нет ничего, кроме твоих иллюзий.

Но настоящая проверка началась ночью.

Томас проснулся от того, что дверь в его комнату тихо открылась. Было около трех часов утра. В полосе света из коридора стояла Бьянка. На этот раз в ней не было привычной стальной уверенности. Её плечи были опущены, а взгляд казался затуманенным — та самая апатия, которая накрывала её после вспышек ярости.

Она прошла к его кровати и села в ногах, глядя в темноту. Томас медленно поднялся, не зная, чего ожидать.

— Они шумят, — тихо сказала она. Её голос был лишен эмоций, он звучал плоско и мертво.

— Кто? — шепотом спросил Томас.

— Те, кого больше нет. Алессио говорит, что это просто ветер в дымоходе. Но я слышу их голоса. Они спорят, кто из них заберет меня первой.

Томас почувствовал, как в груди защемило. Его «комплекс спасателя» отозвался на эту секундную слабость, как на зов о помощи. Он не видел в ней убийцу. Он видел женщину, раздавленную весом собственных грехов.

Он осторожно протянул руку и коснулся её плеча. Бьянка вздрогнула, но не отстранилась.

— Это не призраки, Бьянка. Это твоя душа пытается до тебя достучаться. Ты можешь всё изменить. Никогда не поздно остановиться.

Она медленно повернула к нему голову. В темноте её лицо казалось бледной маской.

— Ты такой дурак, Томас. Ты хочешь спасти меня, чтобы оправдать свое существование? Тебе нужно, чтобы я была «раненой», чтобы ты мог чувствовать себя «целителем».

Она вдруг повалила его обратно на подушки, нависая сверху. Её волосы рассыпались по его лицу, перекрывая доступ кислорода.

— Твоя доброта — это тоже вид зависимости, — прошептала она ему в самые губы. — И я собираюсь вылечить тебя от неё. Завтра ты увидишь, как работает мой мир. Без цензуры. И тогда мы посмотрим, останется ли в твоем сердце место для молитв.

Она ушла, не оглядываясь, оставив его в темноте с колотящимся сердцем. Томас лежал, глядя в потолок, и понимал страшную вещь: он не боялся её. Он ждал её возвращения.