Стон немой художницы

ГЛАВА 1.

Воздух в мастерской застыл. Пахло масляной краской, скипидаром и еще чем-то неуловимо чужим — присутствием женщины, которая не ждет гостей.

Матвей стоял в центре комнаты, засунув руки в карманы пальто, и с холодным любопытством хищника рассматривал добычу. Добыча сидела на корточках в углу у огромного окна и делала вид, что его здесь нет. Она перебирала кисти в старой жестяной банке, и пальцы у нее чуть заметно дрожали.

— Я сказал уже. Мне нужна эта картина, — его голос резал тишину, как скальпель. — Та, что с женщиной у воды. «Тишина», кажется? Клиент готов заплатить в три раза выше рынка.

Алиса не обернулась. Она вообще не издала ни звука. Только покачала головой, даже не удосужившись посмотреть в его сторону.

Матвей усмехнунулся. Интересно.

Он привык к другому. Женщины обычно млели от одного его голоса, от запаха дорогого парфюма, от вида этого пальто, которое стоило как чья-то машина. А эта... эта сидела в старой растянутой кофте, с растрепанными волосами цвета темной меди и даже не соблаговолила встать.

— Ты немая, что ли? — бросил он нарочито грубо, чтобы задеть.

Алиса медленно поднялась. Повернулась. И посмотрела на него.

У Матвея перехватило дыхание. Глаза у неё были огромные, зеленые, как бутылочное стекло, и совершенно пустые. Ни страха, ни интереса, ни ненависти — только бесконечная, выматывающая усталость. С таким взглядом смотрят на пустую стену или на дождь за окном.

Она подошла к столу, взяла блокнот и маркер. Быстро написала:
«Картина не продается. Всего хорошего».

Матвей прочитал и хмыкнул.
— Голос сорвала? Или от природы дар речи отсутствует?

«Авария» — появилась новая надпись. — «Два года назад».

Он почувствовал легкий укол совести. Самую малость. Ровно настолько, чтобы сменить тон с хамского на деловой.

— Прости. Не знал.

Она пожала плечами: мол, откуда тебе знать.

Матвей прошелся по мастерской. Везде были холсты — море, камни, деревья, женские фигуры. И во всем этом чувствовалась глухая тоска. Внезапно он остановился у небольшого наброска на стене — портрет старухи с такими печальными глазами, что у него самого защемило под ложечкой.

— Ты умеешь видеть боль, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Это редкий дар. Или проклятие.

Алиса не шелохнулась. Но он кожей почувствовал, как изменился воздух в комнате — она смотрела на него. Впервые по-настоящему.

— Хорошо. Картину ты не отдашь, — он резко развернулся. — Тогда напиши новую. Мой портрет.

Она уставилась на него как на сумасшедшего.

— Я плачу. Любые деньги. Но есть условие: ты будешь писать его в моем доме. Здесь не подходит — света мало, и вообще берлога. Поживешь у меня месяц. Работа, полный пансион, отдельная комната.

Алиса снова потянулась к блокноту.
«Я никуда не выхожу. Зачем тебе это?»

Матвей подошел ближе. Слишком близко. Так, что она услышала запах его парфюма — древесный, терпкий, опасный.

— Затем, что мне нужна не просто картина, — сказал он вполголоса. — Мне нужно, чтобы ты меня поняла. А поняв — написала честно. Без вранья. Ты умеешь видеть суть, я это сразу заметил. Так увидь меня.

Алиса отступила на шаг, но взгляда не отвела. В её глазах впервые мелькнуло что-то живое — интерес. А ещё страх. Самый настоящий, животный страх.

Она написала: «Я боюсь людей».

— А ты не бойся, — усмехнулся он. — Я хуже людей. Я адвокат.

Впервые за два года Алиса чуть не рассмеялась. Чуть-чуть. Уголки губ дрогнули, и Матвей это заметил. И в эту секунду понял две вещи.

Первое: он сделает всё, чтобы она согласилась.
Второе: он пропал.

— У меня есть для тебя стимул, — сказал он, достав из кармана визитку и положив на стол. — Я знаю, что ты ищешь хорошего невролога для мальчика из твоего приюта. Того, с ДЦП. Я могу устроить его в лучшую клинику Швейцарии. Через неделю. Бесплатно. В обмен на твой месяц.

Алиса замерла. Потом медленно подняла на него глаза, полные слёз и недоверия.

«Откуда ты...» — начала писать она дрожащей рукой.

— Я адвокат, — повторил он. — Я узнаю всё, что мне нужно, ещё до того, как захожу в дверь.

Повисла долгая пауза. Алиса смотрела на визитку. Смотрела на него. Снова на визитку. Внутри у неё всё кричало: «Нет! Нельзя! Опасность!». Но перед глазами стоял маленький Кирюша, который учился держать ложку полжизни и до сих пор не умеет.

Она кивнула.

— Отлично, — Матвей улыбнулся, и улыбка у него была — волкодав среди овец. — Через два часа пришлю машину. Вещей много не бери, я куплю тебе всё новое.

И, не прощаясь, вышел.

Алиса осталась одна в тишине, сжимая в руке маркер так, что побелели костяшки.

Где-то внутри, в самой глубине, впервые за два года шевельнулось забытое чувство — предвкушение. Или страх. Она не знала, где между ними граница. Но чувствовала одно: этот человек раздавит её. Или... заставит жить заново.