Странная сказка. Том 1

Глава 1. Крышечка, ау?!

Не дай мне Бог сойти с ума.
Нет, легче посох и сума;
Нет, легче труд и глад.
Пушкин

Одно движение локтя, и мой контейнер с обедом кувыркнулся через край стола и, перевернувшись в полёте, сочно шлёпнулся на пол. Заботливо сложенные мамой макарошки, котлетка и огурчики разлетелись по зашморганному до черноты линолеуму.
— Ох, ёпт! — Серый сделал вид, что это произошло случайно.
— Чё, Глиста, пообедал? — пробасил Мамонт и заржал. Шамок тоже оскалился и подобострастно захихикал. Я почувствовал, что меня опять накрывает: в разинутых гогочущих пастях вместо человеческих зубов померещились звериные клыки, у Серого радужка расплылась на весь глаз и пожелтела. Я поскорее опустил взгляд.
— Ну хули ты на самый край поставил? — с наездом обратился ко мне Серый. — Сам виноват, мля. Давай убирай теперь, ёпт!
Ситуация была насквозь прозрачна. Каждый день все работники нашей бригады дружно обедали одинаковыми тошнотными досираками. А тут я вздумал выделиться и поставил у них перед носом контейнер с аппетитной домашней едой (заскочил вчера проведать маму). Поэтому Серый и скинул мой ужин — не из вредности, не чтобы поглумиться и унизить меня. Просто позавидовал. Действительно, я сам виноват: надо было поесть одному, до или после них.
— Чё застыл, ёпт? Убирай, на!
И я бы, вероятно, простил Серого, присел на корточки и принялся покорно всё убирать, если бы это была покупная еда, а не мамина. «Вот, сынок, возьми, покушай домашнего. Сто лет, небось, не ел». Столько любви, столько тепла и нежности было в её голосе, в простом жесте рук, протягивающих мне пластиковый контейнер с девчачье-розовой крышкой. И поэтому я ответил Серому:
— Нет.
Я редко говорю людям это слово. Мне трудно отказывать кому-либо, неприятно спорить, конфликтовать. Но сейчас я вдруг ощутил, что всему есть предел, и моей уступчивости тоже.
— Чё?
Наверное, он впервые за две недели нашей совместной работы услышал от меня это слово.
— Нет, — повторил я, и мой голос стал наливаться едва сдерживаемой злостью. — Я не буду убирать.
— А кто, мля, чистоту наводить будет?
— Ты рассыпал, ты и убирай.
Он подскочил с продавленного дивана.
— Ты, чё, Глиста, думаешь, ты тут один — человек, а мы — говно под ногами? Решил, я на тебя шестерить буду?
С лиц Мамонта и Шамка сползли ухмылки. Даже до них дошло, что вот-вот полыхнёт серьёзный конфликт. И тут я зачем-то — сам не знаю зачем — ухнул в этот костёр ведро бензина:
— Ну на Бугра ведь шестеришь.
Это была чистая правда. Но, как известно, правда ранит больнее любого вранья. Так и произошло сейчас с Серым. Его неандертальскую рожу перекосило от гнева, глаза выкатились, ноздри раздулись и…
И тут приключилось такое, чего со мной ещё не случалось никогда.
Острая мигрень сдавила голову стальным обручем. Всё вокруг вдруг поблёкло и замедлилось, словно подвисающее видео. Серый заторможенно двинулся ко мне, задев бедром лениво поехавший по полу стол, левой рукой сгрёб меня за рубашку на груди, а правая, всё больше замедляясь, поднялась над плечом, отъехала чуть назад, пальцы словно нехотя сложились в кулак, который медленно-медленно, будто преодолевая сопротивление, поехал точно мне в нос. Я, не понимая, что происходит, застыл на месте, кулак благополучно достиг своей цели и встретился с моим носом, решительно расплющивая его, с отвратительным хрустом ломая хрящи. Боль полыхнула огненной вспышкой, я моргнул, и всё исчезло. А когда я открыл глаза, оказалось, что Серый находится в исходной точке — между столом и диваном.
И опять он так же заторможенно попёр на меня, опять заграбастал рубашку, опять поднял руку для удара. Но поскольку двигался он, как будто находясь глубоко под водой, я спокойно шагнул в сторону, уклоняясь. Кулак проплыл мимо и врезался в облупленную дверцу холодильника у меня за спиной. На дверце осталась внушительная вмятина, а Серый взвыл от боли замедленным густым голосом. Я моргнул и опять обнаружил его в нескольких шагах от меня, между столом и диваном.
Он ринулся на меня в третий раз. Но теперь реальность перестала быть болезненно-бледной, и Серый двигался с нормальной скоростью. Поэтому я сам не поверил, когда дёрнулся в сторону и всё-таки успел уклониться от удара, который, несомненно, сломал бы мне нос. Это произошло только потому, что секунду назад я отработал это движение на замедленной скорости. А когда здоровенный кулак Серого гулко бумкнул по холодильнику, я на секунду ощутил странную радость приятного совпадения. Такое же чувство бывает, когда вставляешь деталь в пазл и она идеально встаёт на место.
Только вот радовался я недолго. Серый, матерясь и подвывая от боли, тряся разбитой в кровь кистью, не отпустил мою рубашку. Наоборот, он сначала рванул её на себя так, что я потерял равновесие, а потом толкнул меня в грудь. Толчок был настолько сильным, что я лишь беспомощно взмахнул руками и грохнулся плашмя, звонко приложившись затылком об пол. От удара в голове зазвенело.
— Ну всё, мля! — заорал Серый. — Хана тебе, Глиста!
Через секунду я повернул голову вбок и увидел перед лицом чёрные ботинки Серого, огромные, грязные, на толстой рифлёной подошве. Я успел подумать, что сейчас они начнут крушить мне кости, и попытался прикрыть локтями лицо и голову. Но в этот момент лязгнула входная дверь и раздался жёсткий голос Бугра:
— Что за хрень у вас тут?
Ну ни пера себе! Наконец-то мне повезло! Впервые за эти жуткие дни, возможно, самые кошмарные во всей моей жизни — фартануло! Бригадир вошёл в столовку в самый нужный момент. Я повернулся к двери, собираясь облегчённо выдохнуть, но вместо этого чуть не заорал от ужаса. В дверном проёме стоял Анатолий Багров (он же Бугор), и у него над плечами торчала не человеческая, а волчья голова. Звериная пасть раскрылась, и из неё раздался обычный голос:
— Что за хрень, я вас спрашиваю?
Я зажмурился, а когда осторожно открыл глаза, увидел привычную костистую физиономию Бугра, его наголо обритый синеватый череп, косой шрам через весь лоб. Надо мной раздался сдавленно-сиплый голос Серого:
— Да вот, салабон малясь берега попутал. Поучить надо слегонца.
Переносицу Бугра прорезала недовольная вертикальная складка, серо-стальные глаза хищно прищурились.
— А ты кто такой, чтобы его учить? Ты что ли главный здесь?
— Да я не… — замялся Серый. — Я только это… Ну, типа по-дружески…
Я осторожно поднялся и сел. Затылок ныл, в ушах звенело, перед глазами всё слегка плыло.
— По-дружески ты знаешь что можешь сделать? — спросил Бугор и, не дожидаясь ответа, предложил весьма затейливый и крайне неприличный вариант, от которого Серый хмуро потупился, а Мамонт и Шамок загоготали.
Я медленно встал на ноги и стал отряхивать прилипшие к штанам макароны. Бугор заметил мой разбросанный по полу обед и рявкнул:
— Что за свинарник тут устроили?
Я быстро наябедничал:
— Это Сергей рассыпал.
— Серый, убрать!
— А чё я? — попытался возмутиться Серый, но Бугор моментально погасил искру бунта. Он, хотя и был на полголовы ниже орясины Серого, как-то умудрился взглянуть на него сверху вниз и процедил сквозь зубы:
— Боец Серый! Приказы не обсуждают — приказы выполняют!
Тон его был такой, что даже у меня по спине забегали невидимые муравьи. Поэтому Серый, хотя и с показным нежеланием, опустился на корточки, поднял мой многострадальный контейнер и стал руками кидать в него макароны. Бугор возвышался над ним, внимательно наблюдая.
— Ты бы за веником сгонзал, Серый, — подал голос Шамок. — Шустрее бы пошло!
— Да он не умеет веником, — ухмыльнулся Мамонт. — Не знает, за какой конец браться.
Бугор резко повернулся в их сторону.
— Вот ты и метнись за веником, Шамок, — сказал он, а потом обратился к Мамонту. — А ты — научишь браться за правильный конец, раз такой знаток концов. На личном примере.
Мои коллеги по бригаде тут же посмурнели, но возражать Бугру не решились. Я же воспользовался моментом и храбро удрал из столовки. Их игры в «кто тут вожак стаи» меня мало интересовали. И без них было о чём беспокоиться: мои галлюцинации явно усиливались.
Вот это было по-настоящему страшно. Когда у людей мерещатся то волчьи клыки, то глаза, то целые головы, такое уже сложно списать на переутомление и стресс. Это даже не тревожный звоночек — это звонок, нет — целый колокол, в который изо всех сил колотит припадочный звонарь. А видение, в котором замедленный Серый то ломает мне нос, то промахивается? Что со мной творится вообще? Крышечка, ты куда, ау?!
Первые пугающие симптомы появились, когда случился мой служебный крах, моё карьерное Ватерлоо. На которое сверху наложился ещё и отказ Регины, её еле сдерживаемая насмешка. В тот день я непривычно рано брёл от офиса к остановке, чувствуя себя человеком, который несколько лет строил дом, и вот уже почти всё было готово — только обои поклеить да розетки вставить, — а потом вдруг всё сгорело дотла, остались лишь дымящиеся руины. Невидящими глазами я скользил по лицам прохожих, и у некоторых они начинали странно плыть, искажаться, превращаться в жуткие образины. Вспухали прыщи и бородавки, носы съезжали на бок, из-под губ высовывались жёлтые клыки. Можно было подумать, будто Хэллоуин наступил раньше срока и загримированные люди вышли на улицу. Но стоило мне пристальнее вглядеться в лицо, как наваждение проходило, всё выравнивалось и вставало на положенные места. Тогда я объяснил это себе забавной побочкой от общего потрясения.
Уже на следующий день всё прошло, кроме чувства тотального опустошения. Когда я пришёл в отдел кадров за трудовой, буквально захлёбываясь в море отчаяния и депрессии, мне неожиданно кинула спасательный круг эйчар Настя Созонова, полноватая тихая девушка, носившая иссиня-чёрное каре, которое совсем не шло её круглому лицу. Внимательно изучив приказ о моём увольнении, она вдруг спросила:
— Ты уходишь куда-то в другую компанию?
Я попытался натянуть бодрую улыбку и ответил:
— Нет. Ухожу в никуда.
— Что так? — спросила Настя, и по голосу чувствовалось, что ей действительно не пофиг.
— Долго излагать, — вздохнул я.
Мне совсем не хотелось рассказывать о своём фиаско и бередить рану, на которой ещё только-только начала подсыхать свежая корочка.
Настя поковырялась в компьютере и, извинившись, «обрадовала» меня известием о том, что расчёта не будет. Наоборот, я, оказывается, ещё должен родному холдингу двенадцать тыщ с хвостиком за отгулянный отпуск. Без возврата денег я не смогу получить трудовую.
Мне очень хотелось взять её монитор и ахнуть об стену. Но пришлось молча сходить к банкомату, снять деньги и положить на Настин стол тринадцать тысяч. Это было ровно на тысячу меньше, чем весь мой капитал.
— Хотел бы сказать «сдачи не надо», но не могу. Мне как безработному даже эта сумма теперь не лишняя.
— Да-да, конечно, — Настя подорвалась, побежала в бухгалтерию разменивать деньги и, тщательно пересчитав, отдала мне сдачу.
— Ну хотя бы неделю протяну, — сказал я, сгребая со стола мелочь. — На черном хлебе и досираках.
— Кирилл, а тебе работа сильно нужна? — поинтересовалась Настя.
— А ты сама как думаешь?
— Просто у нас в логистическом центре требуются комплектовщики, — извиняющимся тоном заговорила она. — Работа там… ну… тяжёлая, физическая. Тебе, наверное, не подойдёт? Но зато там выплаты после каждой смены, сразу на карту.
Это мне-то не подойдёт? С кредитом, с алиментами и с моей съёмной конурой? Но я сначала поинтересовался:
— И сколько за смену платят?
— Две триста за дневную. Две пятьсот — в ночь. График день через день.
— А сколько часов смена?
— Двенадцать.
Мда… Это, конечно, не было работой мечты. Но вчера вечером я поизучал актуальные вакансии, и такую тоску они на меня нагнали, такое ощущение безнадёжности… Словом, я согласился и в тот же вечер автобус с красивым номером «100» привёз меня в посёлок Началово, где располагалось моё новое место работы.
Это оказался невероятного размера ангар с бесконечными многоэтажными стеллажами, загруженными строительной и околостроительной хренью. Над входом нескромного размера вывеска гласила «Кёнигсбергский логистический центр». Над ней светился неоном до боли знакомый бело-жёлтый логотип, похожий на разбитое яйцо с вылезающим из него цыплёнком.
Начальник смены, пожилой и одышливый дядька с огромными тёмными кругами под глазами (позже я узнал, что его кличка — «Панда») поглядел на меня и вздохнул.
— У нас тут это… — сказал он, — тяжести таскать надо. Нам пассажиры, которые это… буи пинают, не нужны. Ты потянешь?
— Я худой, но жилистый.
Это была моя стандартная отговорка для всех, кто сомневается в моих физических данных. Всю жизнь я был длинный и тощий, всю жизнь меня постоянно пытались этим стебать. Мужик что-то посмотрел в компьютере и вздохнул ещё тяжелее.
— Не волнуйтесь, я справлюсь, — добавил я, думая, что он не верит в мою выносливость.
— Да я не это… В бригаду ты попадаешь к Багрову, — сказал он и аж скривился, будто уксусу хлебнул.
— И что?
— Да это… Так себе бригада, если честно. Боюсь, сожрут они тебя.
Совсем скоро я познакомился с теми, с кем мне предстояло вместе работать. И довольно быстро понял, что имел в виду начальник смены.
Бугор, наш бригадир, на первый взгляд показался вполне заурядным: среднего роста, щуплый, бритоголовый пролетарий лет сорока. Разве что шрам на лбу привлекал внимание.
— Запойный? — задал он мне единственный вопрос.
— Нет, — удивился я. — Вообще практически не пью.
— Норм, — кивнул он и добавил:
— На складе всегда каску носи.
И уже тогда, при первом взгляде на него, мне померещилось — клянусь! именно так оно и было! — какое-то волчье выражение в его серых глазах. Но тогда это был не глюк. Просто он производил такое впечатление. Веяло от него чем-то хищным, звериным.
Совсем другой образ приходил на ум после знакомства с его подчинёнными. Эти трое больше напоминали уличных псов, вечно лающих на всех вокруг и грызущихся между собой. Внутренняя собачья суть была у всех одна, хотя внешне они были очень разные. Флегматичный здоровяк Мамонт, с выпуклым лбом и засаленными патлами, шириной был как два меня, постоянно что-то жевал и очень любил похабные шуточки. Его, словно туча, окружал неистребимый запах пота. Всегда злой и дёрганный Серый был всего на полголовы ниже, чем я. При первом знакомстве он демонстративно оглядел меня от носков кроссовок до макушки и выдал вердикт:
— Хренасе ты длинный! Длинный, но тощий, как глиста. Во! Глиста и будешь!
С того момента прилипла ко мне эта мерзкая кличка.
Ну а Шамок сразу же захихикал над выдающимся остроумием Серого и первым стал меня так называть. Если есть переселение душ, то ближайшая реинкарнация Шамка — уж не знаю, прошлая или будущая — это шакал Табаки.
От всех трёх исходило ощущение опасности, особенно от Серого. Однажды он разозлился на голубя, который залетел на склад и имел неосторожность обгадить Серого. Полдня он шастал между стеллажами, выслеживая несчастную птицу, как-то исхитрился её подбить, поймать и в конце концов свернул голубю голову.
Ни подружиться, ни хоть как-то сблизиться с этой троицей мне не удалось. Как масло не смешивается с водой, так и мы всё время оставались отдельно: они сами по себе, я сам по себе. К тому же характер работы не оставлял много времени на общение.
Оказалось, комплектовщик — это весьма одинокое занятие. В начале смены я получал бесконечно длинный список заказов и отправлялся собирать их. Так называемый человек разумный по имени Кирилл Никаноров (для коллег — Глиста) бродил по монотонным рядам стеллажей, тянул за собой рохлю (оказывается, это не обзывательство, а вид тележки), нагружал на палету банки с краской, упаковки плитки, коробки с шурупами, бутылки растворителя и тому подобную потебню. Когда гора предметов уже грозила обрушиться, я отвозил её, куда надо, и начинал нагружать новую.
В общем, тупая механическая работа, с которой великолепно мог бы справиться робот. Но делать и программировать роботов — это сложно и дорого. Поэтому за смешные деньги её выполняли мы, человекообразные комплектовщики. Первое время мне было тяжело — и физически, и морально. На ладонях быстро вспухали мозоли, после каждой смены ныли плечи и поясница. Ну и перебраться из уютного кресла офисного клерка на склад стройматериалов, сменить костюм с галстуком на пролетарский комбинезон и неудобную натирающую каску… Это было неприятно, обидно, я чувствовал себя человеком, рухнувшим на социальное дно.
Примерно в четвёртую-пятую смену стали со мной твориться разные нехорошие дела. То за обедом в грязной и тесной столовке сидишь, поглощаешь лапшу с плохой имитацией куриного бульона, слушаешь, как Мамонт и Серый весело, по-дружески обкладывают друг друга кулями. Поднимешь взгляд от пластикового корытца — а у Шамка вместо заурядного каштанового ёжика волос на голове натуральная волчья шерсть. Ходишь-бродишь между бесконечными стеллажами, одуревший от этих номеров, кодов, заказов, и вдруг краем глаза замечаешь, что в промежутке между рядами промелькнула какая-то тень, очень похожая на собачью. Вот только собак тут никаких нет и не было, только голуби изредка залетают с улицы. После работы я ещё и плохо спал по ночам: мучили какие-то муторные бредовые сны, сразу же забывавшиеся после пробуждения.
Я убеждал себя, что это всё стресс, переутомление. Собирался даже в аптеку заглянуть, когда копеечка свободная будет, купить что-то для успокоения нервов. Но так и не дошёл. Не успел. Сегодня чердачок мой потёк уже капитально. Весь остаток дня я аккуратно лавировал между стеллажами, мужественно прячась, как только в поле видимости появлялся кто-то из коллег по бригаде. А за полчаса до конца смены просто взял и смело смылся, чтобы не столкнуться ни с кем в раздевалке.
Очень скоро я сидел на остановке и гуглил в телефоне симптомы шизофрении, опухоли мозга и тому подобную увлекательную информацию, пытаясь поставить себе диагноз. И чем глубже я уходил в эти дебри, тем пасмурнее становилось у меня на душе. Я ненавижу ходить по больницам, но тут, кажется, общения с людьми в белых халатах не избежать. Надо только решить, к кому мне идти — к психологу или сразу к психиатру?
Мои невесёлые размышления прервал крик Серого.
— Кирюха! Хрен тебе в ухо! Ты куда от корешей свинтил?
Голос его был наполнен фальшивым дружелюбием и скрытой злобой. Быстрым шагом Серый шёл к остановке, следом за ним шагали Мамонт и Шамок. Выражение лиц у всех троих не обещало мне ничего хорошего.

Глава 2. Каук

Неуловимым виденьем, неотрицаемым взором,
Он таится на плоскости стен,
Ночью в хозяйских строениях бродит дозором,
Тайностью веет, и волю свевает,
Умы забирает
В домовитый свой плен
Бальмонт

Мои коллеги выглядели так, что хотелось подорваться и побежать отсюда куда подальше. Будь я один на остановке, именно так бы и сделал. Но, к счастью, рядом со мной находилось уже человек десять. Вряд ли Серый затеет драку при стольких свидетелях.
— Чё нас не подождал, а? — сказал Серый, оказавшись рядом. Его широкая мосластая ладонь легла мне на плечо. Я заметил ссадины на костяшках, вспомнил вмятину, оставшуюся на дверце холодильника. Показалось, что в нос ударил запах мокрой шерсти, идущий от Серого. Или это порывом ветра донесло аромат опавшей листвы?
— Ну… так… — промямлил я. — Домой торопился. А вы там застряли где-то.
— Пойдём, — похлопал он меня по плечу. — Перетрём в сторонке.
— Что перетрём-то?
— Что не добазарили. Пойдём!
У меня не было ни малейшего желания куда-то отходить. Я лихорадочно пытался придумать: что ответить, как отвертеться?. И в этот момент к остановке подъехал автобус.
— О, автобус! — проявил я чудеса наблюдательности. — Давай уже завтра поговорим.
Я встал и направился к автобусу. Серый попытался меня удержать, сжав плечо.
— Да ладно! На следующем уедем!
— Не-не, Серый! Сорян. Не могу задержаться, меня девушка в Кёниге ждёт, — соврал я, выдирая плечо из его пальцев.
— Ну смотри, — процедил сквозь зубы Серый. — Тебе жить.
С огромным облегчением я забрался в автобус и даже устроился на сидячее место у окна. Краем глаза я заметил, что трое моих коллег по бригаде тоже сели. Двери с шипением закрылись, мотор зарычал, мы поехали. Проплыл мимо наш серый ангар, почти растворившийся в сгущающихся сумерках. Только лого компании ярко светилось над крыльцом. Промелькнули домики посёлка, сады-огороды, потянулись заросшие травой поля. С серого неба начал моросить нудный мелкий дождик.
Плавная езда погрузила меня в состояние, когда мысли текут одна за одной, когда легко и спокойно думается — обо всём и ни о чём. Слегка напрягал, конечно, конфликт с Серым, которого Бугор публично унизил вроде как по моей вине. Да и Мамонт с Шамком явно затаили хамство в душе против меня. По счастью, завтра у нас выходной, и есть надежда, что к следующей смене они обо всём забудут. Или хотя бы остынут. А вот мои усилившиеся галлюцинации… Неужели у меня действительно развивается шизофрения? И что тогда меня ждёт? Дурка? Палата с решётками на окнах и прибитыми к полу кроватями? А если не шизофрения, неужели опухоль в мозгу? Или эта… как её? Аневризма! И хорошо бы, чтобы операбельная. Хотя это ещё вопрос: хорошо ли? У нас в Кёнигсберге вряд ли такое оперируют. Значит, надо в Москву или Питер ехать. А где на это деньги взять? И сколько такая операция может стоить?
Из моих невесёлых мыслей меня выдернула кондукторша — грузная женщина в стёганом жилете поверх спортивного костюма.
— Так, здесь у меня за проезд оплачиваем!
Я достал из кошелька карточку, приложил к терминалу. Тот недовольно пискнул.
— Недостаточно средств на карте, — услышал я.
— В смысле — недостаточно? Это ошибка какая-то! — не поверил я.
— Ничего не знаю! У меня выдаёт: недостаточно средств.
Такого просто не могло быть! У меня с утра, когда я ехал на работу, было больше тысячи на карте. Кроме билета, я ничего нигде не покупал. Плюс ещё должна была прийти оплата за смену. Я достал мобильник, чтобы узнать, в чём дело.
— Так, молодой человек! — повысила голос кондукторша. — Оплачиваем или выходим!
— Сейчас, одну минуту! — попросил я, снимая блокировку и открывая сообщения от банка. Прочитав первый раз, я ничего не понял: «Списание средств на основании ИП ФССП… Доступно: 0 рублей…» В смысле — ноль рублей? Почему? Какое списание? Какое, блин, ИП «ЗППП»?
— У меня нет времени каждого ждать! — заголосила противная тётка. — Пока вы там в своих телефонах копаетесь! Оплачиваем или выходим!
— Сейчас, сейчас… У меня, кажется, наличка была, — я лихорадочно зашарил по кошельку. Мне казалось, там где-то должна лежать сотка. Но вдруг я совершенно отчётливо вспомнил: эту сотку я потратил вчера, когда купил себе в автомате шоколадный батончик. Даже в кармашке для мелочи я обнаружил единственный жалкий рублик.
— Знаете… Кажется, у меня нет с собой сейчас… — промямлил я.
— Тогда — выходим!
Кондукторша приказывала совершенно неумолимым тоном. Куздра глокая! Я встал и пошёл к двери. В голове у меня был полный кавардак. Куда и почему списались все деньги? Как я попаду домой? Пешком пилить — это же часа три, не меньше. Получается, я отсюда до дома только за полночь доберусь?
И где, кстати, это самое «отсюда»? Автобус затормозил, открыл двери, и я вышел на остановке, которая, кажется, называлась «Какой-то там километр». Цифру не помню. Шагов за десять до остановки от основной дороги сворачивала разбитая грунтовка, которая вела к смутно темневшим вдалеке домам. То ли какой-то посёлок, то ли садовое общество — мне это было не очень интересно. Я собирался идти вперёд вдоль основной дороги, к городу. Но вдруг автобус, отъехав метров на двадцать, остановился, опять открыл двери, и из него ссыпались три до боли знакомые фигуры — Мамонт, Шамок и Серый. Я тут же передумал идти вперёд, резко развернулся и побежал к повороту на боковую дорогу.
Да что же за невезуха такая! Когда же она наконец кончится? Ежу было понятно, что эта несвятая троица вылезла из автобуса по мою душу. Это же надо, чтобы из-за такой мелочи они так закусились?!
Свернув на грунтовку, я рванул изо всех сил, не разбирая дороги, прямо по лужам. Самое главное было — не поскользнуться, не грохнуться и не подвернуть ногу. Здесь, на безлюдье, эти придурки, если догонят меня, могут и убить нафиг. С них станется.
Я нёсся, как лось, и слышал топот преследователей у себя за спиной. В крови полыхал адреналин, в висках стучало. Ломило в груди: дыхания не хватало на такой темп.
До темневших впереди домов было метров пятьсот, не меньше. Только два-три окна светились, даря хоть какую-то надежду. Хотя, если меня будут убивать под этими окнами, совсем не факт, что выйдет какой-нибудь добрый селянин с двустволкой и меня спасёт.
Одолев половину расстояния до посёлка, я позволил себе оглянуться. Преследователи были ещё далеко, но пугающе быстро сокращали расстояние. И мне показалось, что их только двое. В сумерках видно плохо, но я решил, что это Мамонт и Шамок. Странно, куда делся Серый?
Ломать голову над этим было некогда. Я мчался вперёд и пытался придумать хоть какой-то план спасения. Стучаться во все дома, где горит свет? Да хрен кто мне откроет! Куда-нибудь спрятаться и затихариться? Но куда? Приближаясь к домам, я уже видел, что все они огорожены разнокалиберными заборами. Может, попробовать перемахнуть через забор, найти какой-нибудь сарайчик, попробовать отсидеться? Сомнительная идея, но ничего лучше мне в голову не приходило.
Наконец я ворвался в посёлок. Справа и слева были дома. Я бежал посередине — по тому, что можно было бы назвать улицей. И вдруг словно кто-то внутри меня дёрнул стоп-кран и заставил резко остановиться. Я встал, тяжело дыша разинутым ртом. В боку кололо. Вроде бы смутная тень промелькнула впереди, в нескольких десятках метров от меня. Собака, что ли?
— Эй, парень! — раздался вдруг странный, одновременно тонкий и скрипучий голос совсем рядом со мной.
Я чуть не подпрыгнул от неожиданности и резко повернулся. Никого не было! Только приоткрытая ажурная калитка.
Что за фигня? Теперь к зрительным ещё и слуховые галюны добавились?
— Парень! — раздался тот же голос.
Я пошарил глазами и…
Нет! Галлюцинации были не слуховые. Вернее, не только слуховые, а, так сказать, комплексные. В приоткрытой калитке стоял… Или стояло? Да, правильнее будет — стояло некое… существо. Или, может, даже человек? Но человек не может быть ростом мне до колена. Странно одетый и с огромными серебристо-седыми усами, аккуратно расчёсанными и закрученными вверх на концах. Поэтому я бы сказал, что мне привиделось существо.
— Иди сюда, — сказало оно и приглашающе махнуло… рукой? лапой? — Помоги хозяину моему. А я тебя от вилктаков укрою.
— Кому? От кого? — пробормотал я, понимая, что разговариваю с самим собой.
— Да не стой ты столбом! — рассердилось существо. — Заходи скорей, если жить хочешь!
Я ощутил в груди давящее чувство страха, какую-то безнадёжную тоску от понимания, что я реально сошёл с ума. Было страшно смотреть на этого маленького усатого человечка, который никуда не исчезал. Так и стоял за приоткрытой калиткой, делая мне приглашающие жесты.
Но вдруг я услышал шорох у себя за спиной, резко обернулся и увидел — волка. Не собаку, нет. Натурального здоровенного волка, который бежал вдоль по улице прямо на меня. И вот тут я уже испугался по-настоящему. Потому что ощутил всем нутром: жить мне осталось несколько секунд.
Но в этот момент со мной случилось такое же помрачение, как тогда в столовке. Опять заболела голова и всё вокруг выцвело и поблёкло, движения замедлились. Волк неестественно долгими прыжками кинулся на меня. Он словно с трудом отрывался от земли, летел в воздухе, растягиваясь, как резиновый, медленно приземлялся. Потом опять повторял прыжок в режиме слоу-мо, сокращая расстояние между нами. И вот наконец он прыгнул последний раз, на лету медленно раскрыл пасть и повернул голову так, чтобы впиться клыками мне в горло. Я уже готовился ощутить, как громадные клыки вырывают мне кадык, моргнул, и волк исчез. Вернее, он вернулся на то же расстояние, на каком был. Ощущение было, будто видеоролик вернули на несколько секунд назад. Зверь опять такими же томительно долгими прыжками помчался ко мне. Но на этот раз я сделал несколько шагов назад и даже успел захлопнуть калитку. Волк, который легко мог её перепрыгнуть, попытался это сделать. Но в прыжке он словно ударился о невидимую стену, отпружинил и с визгом грохнулся на землю. После чего жалобно заскулил.
И вновь весь мир словно бы моргнул, волк вернулся на исходную точку и третий раз кинулся на меня. Только на этот раз ролик крутили не на замедленной, а на обычной скорости, и зверь приближался невероятно быстро.
— Да заходи же ты, думкопф!
Существо сзади дёрнуло меня за штанину джинсов. Я не глядя сделал пару шагов назад, не сводя глаз с бегущего волка. С лязгом захлопнулась калитка, а уже через мгновение за ней остановился зверь. Он оскалился и зарычал.
Калитка была маленькая, высотой мне по грудь. Перемахнуть её волку ничего не стоило. Но существо у меня за спиной уверенно сказало:
— Не боись! Сюда ему ходу нет, — потом опять дёрнуло за штанину. — Пойдём в дом. Хозяину помочь очень надо!
Скорее всего, и волк, и этот — гном? хоббит? — только мои галлюцинации. А может, тогда и автобус не останавливался и не выходили из него три моих «кореша»? Вдруг это всё — бред преследования? Типичная паранойя. А может, даже и кондукторша меня не выгоняла из автобуса? Или вообще я сплю, а все неприятности последних дней мне приснились? Хлебать-копать, как бы это было хорошо! И как же страшно, когда ты не уверен в реальности всего, что тебя окружает!
— Пойдё-ём! — мой усатый глюк никак не хотел меня отпускать и упорно тянул за штанину вглубь двора, в сторону старого каменного дома, в котором не горело ни одно окно.
Я попытался осмотреться и понять: мне всё это видится или происходит на самом деле? Было уже темно, но света нескольких фонарей, стоявших вдоль улицы, хватало, чтобы различить очертания предметов. Я находился на небольшом пространстве перед домом, на каменной садовой дорожке. По бокам от неё росли какие-то кусты, уже совсем голые по осеннему времени. Справа не виднелось, а скорее угадывалось большое старое дерево. Холодный осенний воздух пах палой листвой. Дождь усиливался. У меня за спиной слышалось глухое ворчание волка, упустившего добычу. Казалось, что это ворчит не волк, а старый мир, который я оставил, шагнув за калитку.
Передо мной по дорожке, заваленной плоскими мокрыми листьями, резво топал тот самый человечек с тонким скрипучим голосом. Он остановился, оглянулся.
— Ты идёшь или что?
Хороший вопрос. Идти мне или нет? Следовать за собственными галлюцинациями — или наоборот, делать противоположное тому, что они от меня хотят? Или лучше вообще, как мужик в каком-то фильме, делать вид, что их не существует, и тогда они отстанут от меня?
Выходить за калитку и сталкиваться нос к носу с волком я точно не хотел. Даже если этот волк — мой глюк. Вот привидится, что он меня убивает, и я потеряю сознание, впаду в какой-нибудь этот… Что мне там сегодня попалось, когда я гуглил симптомы на остановке? Вспомнил! В кататонический ступор. Или в кому. Так себе перспектива.
Стоять тут под холодным дождём тоже смысла нет. Значит, последую за усачём, обладателем пискляво-скрипучего голоса. Тот очень скоро привёл меня к старому, явно ещё немецкому дому. Мы поднялись на крыльцо из пяти ступенек. Человечек подпрыгнул, уцепился за дверную ручку и повернул её вниз. Дверь со скрипом приоткрылась. Мой провожатый проскользнул в образовавшуюся щель и тут же открыл дверь широко.
— Проходи! Имени твоего не знаю, но будь гостем в нашем с хозяином доме, — проскрипел-пропищал человечек.
— Кирилл меня зовут, — представился я плоду своего больного воображения.
Странно. Если глюки порождает моё же собственное сознание, оно ведь должно знать, как меня зовут. Или это подсознание? А оно знает моё имя?
— Хозяину очень нужна твоя помощь, Кирилл, — крайне озабоченно сказал человечек.
— А кто твой хозяин? И ты сам — кто?
— Моего хозяина зовут господин Ауттум, он — … — человечек очень торжественно произнёс какое-то слово, которое я не понял. Это было что-то похожее на «сифон», или «гиббон». А может — «грифон»?
— А я — каук, и звать меня Маудел.
— Понятно, — сказал я, хотя мне ничего не было понятно. — Где твой хозяин? И какая ему нужна помощь?
— Он — там, — человечек-каук по имени Маудел махнул куда-то в темноту, которая царила внутри дома. — Он упал.
— Ага, — сказал я. — Ясно. Ну, веди к нему.
Мне почему-то очень ярко представилось, как Маудел сейчас зажжёт свечу, или нет — целый канделябр свечей, поведёт меня через длинные пустынные галереи, мы пройдём дом насквозь, выйдем на задний двор, и там на просторной поляне будет лежать огромный благородный грифон с переломанным крылом. Ну а я его вылечу, оседлаю, он унесёт меня в далёкую страну, где я сделаюсь огненным богом. Что за дичь лезет в голову?
Но всё произошло совсем иначе. Маудел быстро вскарабкался на табурет, стоявший у стены, подпрыгнул и щёлкнул выключателем. Всё затопил электрический свет, такой яркий, что я зажмурился, прикрыл глаза пальцами и только потом осторожно посмотрел сквозь них. Мы стояли в просторном холле, куда спускалась лестница второго этажа. В холл выходили целых три двери — две закрытых, одна полуоткрыта.
На несколько секунд мы с кауком застыли, рассматривая друг друга при ярком свете. Он оказался ростом не более полуметра, коренастый и плотный. Его голова казалась чуть великовата для тела. Кожа у него была смуглая, словно он весь выточен из морёного дуба. Высокий слегка морщинистый лоб над кустистыми бровями, которые торчали в стороны, как пучки сухой травы. Из-под бровей внимательно смотрели глаза глубокого янтарного цвета. Крупный нос картошкой, под ним — неимоверно большие усищи. Подбородок и щёки были гладко выбриты. Гладкие седые волосы зачёсаны назад и собраны в узкую косицу, перевязанную тёмным шнурком, — почти точь-в-точь как у солдат на старых гравюрах времён Фридриха Великого.
Одет Маудел был так, что любой историк моды испытал бы лёгкое головокружение. На нём был старый тёмно-зелёный бархатный камзол с тусклыми латунными пуговицами. Под камзолом виднелась неожиданная современная футболка с логотипом «The Doors» и портретом Джима Моррисона. На ногах у него были узкие тёмные штаны, тоже бархатные, и мягкие кожаные сапожки без каблуков, с узкими носами.
Насмотревшись, Маудел спрыгнул с табурета и посеменил к приоткрытой двери. Я последовал за ним. Света из холла было достаточно, чтобы разглядеть за дверью просторную квадратную комнату, кажется, даже с камином. Прямо посередине комнаты лежало человеческое тело. У меня защемило в груди от нехорошего предчувствия.

Глава 3. Конрад Иванович

А если уж вползает к нам в жилище,
Ему во славу божию литвин
От века не отказывает в пище:
Пьют молоко, и ковш у них один.

Мицкевич

Я не боюсь мёртвых. Но труп, который неизвестно сколько здесь лежит, это… Словом, не очень мне хотелось к нему приближаться и уж тем более — трогать.

Человечек опять взобрался на стул, подпрыгнул и включил свет в комнате.

— Зачем свет? — услышал я ворчливый слабый голос и увидел, что лежащий на полу человек шевельнулся и прикрыл рукой глаза, как и я недавно. — Погаси, погаси... не надо!

Ужики-ёжики, он живой!

При ярком свете я смог разглядеть лежавшего на полу. Это был совсем ветхий, прямо-таки антикварный старичок. Под головой у него лежала подушка, ноги прикрывал какой-то старенький клетчатый плед. Может, он просто любит на полу спать? У стариков разные причуды бывают.

— Добрый вечер, — сказал я, и мой голос прозвучал неожиданно громко.

Старичок убрал руку от лица и повернул голову в мою сторону.

Блеснули круглые очки в золотой оправе, дрогнула седая клиновидная бородка. Внешне он напоминал не то доктора Айболита, не то пожилого Зигмунда Фрейда.

— Вы кто? — еле слышно выдохнул он.

— Мне сказали, вам помощь нужна, — промямлил я, не зная, как толком объяснить своё присутствие здесь. А вдруг дедок сейчас как вскочит, заорёт, вызовет ментов? Что я им скажу: убегал от волка и меня сюда гном привёл?

— О, боги! — воскликнул старичок и, кажется, даже всхлипнул.

Я напрягся ещё больше, не зная, что будет дальше.

— Молодой человек! Само Провидение вас мне послало! — простонал старичок и театральным жестом протянул руку в мою сторону.

— И никакое не привидение, — проворчал стоявший в сторонке Маудел. — Это я его привёл.

Старичок никак не отреагировал на эти слова. Оно и не удивительно: с чего бы ему реагировать на мои галлюцинации?

— Извините, — сказал я. — Что у вас случилось?

— Беда у меня! — воскликнул старичок. — Упал я, понимаете ли. Упал, да так неудачно, что ногу сломал. Второй день с места сдвинуться не могу. И всё потому, что кто-то половик не может расправить как следует!

Маудел громко и, вероятно, обиженно засопел.

— А самое ужасное, — продолжил старичок, — что телефон я при этом уронил и разбил вдребезги. Такая нынче ненадёжная техника!

— Понятно, — покивал я. — Действительно, беда. А вы здесь один живёте?

— Увы, да, — ответил старичок. — И я буду вам безмерно благодарен, если вы вызовете для меня неотложку.

Блинский коржик! Сколько этому дедуле лет? Я слово «неотложка» слышал только в древних советских фильмах, кажется, даже ещё чёрно-белых.

— Конечно-конечно, сейчас вызову, — заторопился я, вытаскивая телефон. — Одну минутку!

Я набрал «112» и, как только на вызов ответили, затараторил:

— Здравствуйте! Тут пожилой человек упал неудачно. По всей видимости, ногу сломал. Можно скорую вызвать побыстрее? Он второй день лежит, встать не может. Я случайно зашёл, а он сам не мог вызвать…

— Так! Молодой человек, подождите! — прервал меня усталый женский голос. — Сначала сообщите мне точный адрес.

— Э-э-э… адрес? Сейчас, секунду. Уточню, — я обратился к внимательно смотревшему на меня старичку. — Нужен ваш точный адрес.

Он тут же назвал мне его, и я всё повторил диспетчеру экстренной службы.

— Далее: причина вызова? — последовал вопрос.

— Перелом. Ноги. Вероятно, — ответил я.

— Какие жалобы у пациента?

— Какие бывают жалобы при переломе? — разозлился я. — Боли! Невозможность самостоятельно передвигаться! Что ещё-то?

— При каких обстоятельствах получена травма?

— Споткнулся человек. Неудачно упал.

— Текущее состояние пациента?

— В каком смысле?

— В сознании? Без сознания? — устало разъяснила женщина. — Требуется ли срочное хирургическое вмешательство? Перелом закрытый? Открытый? При открытом может быть большая кровопотеря…

— Я не знаю. Сейчас, — я опять обратился к старичку. — Простите, тут просят уточнить: перелом закрытый или открытый?

— Закрытый, слава богам…

— Закрытый, — повторил я для диспетчера. — Пациент в сознании.

— Пол, возраст, фамилия, имя, отчество?

— Пол — мужской. Остальное сейчас уточню, — сказал я и опять обратился к дедку. — Просят сообщить возраст и фамилию-имя-отчество.

Старичок пару секунд пожевал губами, словно вспоминая, как его зовут.

— Конрад Иванович Высоков, — сообщил он. — Возраст… семьдесят пять лет… пусть будет.

Последние два слова он произнёс, понизив и без того негромкий голос. Я повторил всё диспетчеру.

— Ваш контактный телефон?

Я продиктовал свой номер.

— Машину к вам отправим. Ожидайте.