Стриптиз для фермера. Из Лас-Вегаса в навоз

ГЛАВА 1: Чемодан в навозе

Автобус из Де-Мойна прибыл в Мейвер в 6:47 утра по расписанию, которое составлял, судя по всему, человек, ненавидящий пассажиров.

Шантель стояла на пустой платформе и смотрела, как ее единственный чемодан выгружают вместе с коробками с семенами кукурузы и какими-то запчастями, названий которых она не знала. Чемодан был хороший. «Луи Витон», прошлогодняя коллекция, подарок одного продюсера из Лос-Анджелеса, который обещал снять ее для клипа, а вместо этого снял номер в «Венециан» и две недели учил ее «правильно дышать».

Продюсер дышал теперь без нее. А чемодан стоял в придорожной пыли городка, где из достопримечательностей были только водонапорная башня с облупившейся надписью «МЕЙВЕР - СЕРДЦЕ АЙОВЫ» и церковь, чей шпиль напоминал палец, указующий в небо с вопросом: «Господи, за что?»

Шантель закурила. В Лас-Вегасе она не курила - портило кожу, сбивало дыхание, да и вообще, фитнес-тренер говорил, что каждая сигарета - это минус час жизни. Но в Мейвере часы жизни, кажется, шли по другому курсу. Здесь минус час, плюс час - какая разница, если время все равно стоит на месте, как те коровы на том поле за автобусной станцией.

Коровы смотрели на нее. Пять штук. Стояли в ряд у изгороди и жевали.

- Доброе утро, - сказала им Шантель.

Коровы не ответили. Но и не отвернулись. Уже лучше, чем некоторые мужчины в её жизни.

- Шантель?

Голос был низкий, хриплый, с той особенной деревенской растяжкой, которая делает любое слово похожим на жалобу. Она обернулась.

Он стоял в трех метрах, у старого пикапа цвета выцветшей крови. Пикап был «Форд» - она разбиралась в машинах, потому что в Вегасе машина была продолжением тела, особенно если ты танцуешь в клубе, куда клиенты приезжают на «ламборгини» и «феррари». «Форд» был ржавый, с вмятиной на правом крыле и наклейкой на бампере: «ФЕРМЕРЫ - НАСТОЯЩИЕ МУЖЧИНЫ». Наклейка выцвела так, что слово «настоящие» читалось с трудом.

Сам мужчина был под стать машине. Лет сорок пять, хотя могло быть и тридцать пять - здесь, судя по всему, возраст определялся не годами, а количеством выпитого кофе и недосыпа. Джинсы, когда-то синие, теперь серые от бесчисленных стирок. Рубашка в клетку, фланелевая, рукава закатаны до локтей. Руки - она всегда смотрела на руки - крупные, в мозолях, с въевшейся в кожу землей, которую не отмыть никаким мылом.

Лицо. Вот о лице она не могла сказать ничего определенного. Обычное лицо. Усталое. Обветренное. С глазами такого цвета, какой бывает у неба перед дождем, - ни серый, ни голубой, а просто никакой.

- Джейк? - спросила она.

Он кивнул. Посмотрел на нее. Потом на чемодан. Потом снова на нее.

- Это всё?

- А ты ждал оркестр?

Он моргнул. Шутка не долетела. Упала где-то между ними в пыль и осталась лежать.

- В машину, - сказал он и пошел к чемодану.

Она наблюдала, как он поднимает «Луи Витон» своими ручищами. Чемодан смотрелся в его руке как бриллиантовое колье на свинье. Он донес его до пикапа, закинул в кузов. Прямо на мешки с удобрениями.

- Эй! - сказала Шантель. - Там вещи.

- Ага, - сказал Джейк. - Садись.

Он открыл дверцу со стороны пассажира. Шантель подошла, заглянула внутрь. Сиденье было порвано, из дыры лезла желтая поролоновая начинка. Пахло сеном, собакой и еще чем-то кислым, что она опознала как молоко, но молоко, которое уже не молоко.

- У тебя есть другая машина? - спросила она.

- Нет.

- Ладно.

Она села. Юбка - единственные приличные джинсы остались в чемодане - задралась выше колена. Она не стала её одёргивать. Пусть смотрит, если хочет. Но Джейк не смотрел. Он смотрел на дорогу, хотя та была пуста на милю вперёд.

- Пристегнись, - сказал он.

- Тут даже ремня нет.

- Тогда держись.

Он завел двигатель. Двигатель кашлянул, чихнул и зарычал с таким усилием, будто его будили после инсульта. Пикап дернулся и покатил по главной улице Мейвера.

Главная улица оказалась длиной всего в три квартала. Магазин запчастей. Бар с неоновой вывеской «У Эрла», в которой не горели две буквы - так что получалось «У Эл». Продуктовый магазин, перед которым на скамейке сидели три старика и смотрели на проезжающий пикап так, будто это было главное событие недели. Церковь баптистов. Церковь методистов. Банк, чей фасад из красного кирпича выглядел так, словно его построили специально, чтобы пугать людей.

- Красиво, - сказала Шантель.

- Врёшь, - сказал Джейк.

- Учусь.

Он покосился на нее. Первый раз за всю поездку посмотрел в ее сторону дольше чем на секунду.

- Чему учишься?

- Выживать, - сказала Шантель. - А ты?

Он ничего не ответил. Отвернулся и снова уставился на дорогу, уходящую в бескрайние кукурузные поля. Кукуруза тянулась по обе стороны шоссе - зелёная, высокая, бесконечная. Она росла идеальными рядами, ровными, как солдаты на параде.Иногда среди полей появлялся дом - одинокий, с облупившейся краской, с трактором во дворе и качелями на крыльце, которые давно никто не раскачивал.

ГЛАВА 2: Навозная эстетика

Она проснулась от того, что кто-то умер.

По крайней мере, именно такой звук издает смерть в дешевых фильмах ужасов - протяжный, надрывный, полный агонии. Шантель села на кровати, сердце колотилось где-то в горле. За окном было еще темно. Часы на тумбочке показывали 4:47.

Звук повторился. И еще раз. И еще.

Коровы.

Она выглянула в окно. Внизу, во дворе, горел одинокий фонарь, прикрученный к столбу. В его желтом свете она увидела Джейка. Он стоял посреди двора с ведром в руках, а вокруг него толпились коровы. Штук двадцать. И все орали.

- Черт, - сказала Шантель.

Она натянула вчерашнюю одежду - джинсов нет, пришлось лезть в чемодан, который Джейк так и не занес в дом. Туфли остались в навозе. Пришлось идти босиком.

Лестница скрипела. Кухня была пуста, но на столе стояла кружка с кофе - теплая, значит, Джейк поставил недавно. Рядом - записка на клочке бумаги, вырванном из мешка с удобрениями: «Выходи. Покажу, что делать».

Шантель выпила кофе залпом, обжигаясь. Нашла в чулане резиновые сапоги - огромные, мужские, сорок четвертого размера, не меньше. Надела. Сапоги были холодные и пахли внутри так, будто в них уже кто-то умирал.

Дверь на улицу открылась с трудом - разбухла от влаги. Она вышла на крыльцо и замерла.

Запах.

В Лас-Вегасе пахло бензином, духами, потом и деньгами. Здесь пахло навозом. Не просто навозом, а навозом в квадрате, навозом в кубе, навозом, который проник во всё: в воздух, в землю, в одежду, в кожу.

- Проснулась?

Джейк стоял в трех метрах, с тем же ведром. В ведре что-то зернистое.

- Это пахнет всегда? - спросила Шантель.

- Только когда дышишь.

- А если не дышать?

- Тогда сдохнешь, - сказал Джейк. - Но запаха не почувствуешь. Иди сюда.

Она подошла. Коровы проводили ее взглядами. Штук пять подошли ближе, сунули морды прямо в лицо. Теплое дыхание, влажные носы, глаза размером с блюдце.

- Это Босс, - сказал Джейк, кивая на самую крупную, ту самую, что вчера смотрела на дом. - Она главная.

- Здрасте, - сказала Шантель.

Корова моргнула.

- Остальных звать не обязательно, - сказал Джейк. - Они на имена не отзываются. Только на корм.

- А Босс отзывается?

- Нет. Но я ее все равно зову.

Он протянул ей ведро. Внутри было зерно.

- Насыпай в кормушки. Вон те, длинные. По два совка на каждую. Не перепутай - у этой секции свои коровы, у той свои. Мешать нельзя, они иерархию соблюдают.

- Иерархию?

- Да. Кто главный, тот ест первый. Если перепутаешь, Босс тебя забодает.

Шантель посмотрела на Босс. Босс смотрела на нее. В коровьих глазах не было угрозы. Там вообще ничего не было. Только бесконечное, бездонное спокойствие.

- Ты шутишь? - спросила Шантель.

- Не-а, - сказал Джейк и ушел в сторону амбара.

Она осталась одна. Двадцать коров смотрели на нее. Двадцать пар глаз. Восемьдесят копыт, каждое размером с тарелку. И ведро с зерном.

- Ладно, - сказала Шантель. - Иерархия. Я поняла.

Она подошла к первой кормушке. Насыпала зерно. К ней тут же подошли три коровы, но Босс даже не пошевелилась. Значит, правильно.

Вторая кормушка. Третья. Четвертая.

Коровы жевали. Звук был ритмичный, успокаивающий, как медитация. Шантель двигалась вдоль кормушек, и постепенно страх проходил. Они просто большие. И пахнут. И слюнявые. Но не злые.

К седьмой кормушке она уже почти расслабилась. И тут одна из коров - молодая, с белым пятном на лбу - сунула голову прямо в ведро.

- Эй! - Шантель дернула ведро. Корова дернула головой. Ведро вылетело из рук, зерно рассыпалось по земле.

Наступила тишина.

Все коровы разом перестали жевать и посмотрели на нее. Даже Босс подняла голову.

- Ой, - сказала Шантель.

Из амбара вышел Джейк. Остановился. Посмотрел на рассыпанное зерно. Посмотрел на коров. Посмотрел на Шантель.

- И что теперь? - спросила она.

- Собирай.

- Руками?

- А чем еще?

Она опустилась на колени. Прямо в навоз, прямо в грязь. Начала собирать зерно горстями, ссыпая обратно в ведро. Зерно смешалось с землей, с навозом, с какой-то трухой.

- Это же теперь не съедобно, - сказала она.

- Съедобно, - сказал Джейк. - Для коров съедобно всё.

Он подошел, наклонился, взял горсть этой мешанины и сунул в рот.

Шантель замерла.

Джейк жевал. Лицо его оставалось бесстрастным. Проглотил.

- Витамины, - сказал он. - Работай.

ГЛАВА 3: Теория большого вздоха

Неделя пролетела как один длинный день, разделенный на части только кормежками, дойкой и короткими провалами в сон.

Шантель просыпалась в темноте, работала в темноте, ела при свете, снова работала и засыпала, едва добравшись до подушки. Тело болело так, будто его переехали катком, а потом попросили встать и улыбнуться. Но она не жаловалась.

Джейк не жаловался тоже. Они почти не разговаривали. Иногда он говорил: «Сюда», «Не так», «Еще раз». Иногда она спрашивала: «Где?», «Когда?», «Сколько?». Диалоги были короткими, как телеграммы, и такими же сухими.

Но к концу недели что-то изменилось.

В пятницу вечером, после того как последняя корова была подоена, последнее ведро вымыто, последний тюк сена затащен в сарай, Джейк сказал:

- Садись.

Они сидели на крыльце. Солнце садилось за кукурузное поле, окрашивая небо в цвета, которых Шантель никогда не видела в Вегасе. Там закаты были агрессивными - оранжевыми, розовыми, кислотными. Здесь закат был нежным, как акварель, размытый по краям.

Он протянул ей бутылку пива.

- Пей.

Она взяла. Пиво было холодное, горьковатое, и после недели на воде и кофе показалось нектаром.

- Ты не пьешь? - спросила она, заметив, что у него бутылка стоит нетронутая.

- Пью. Но сегодня нет.

- Почему?

Он помолчал. Сорвал травинку, сунул в рот, пожевал.

- Завтра банк приедет, - сказал он.

- И?

- И скажет, сколько мне осталось.

Шантель посмотрела на него. В профиль он был старше, чем анфас. Линия челюсти, тяжелая, упрямая. Нос с горбинкой. Глаза смотрели вдаль, на поле, которое, кажется, занимало всё его внимание.

- Должен много? - спросила она.

- Триста.

- Тысяч?

- А чего сразу тысяч? Можно подумать, я миллионер. Да, тысяч.

Она присвистнула. В Вегасе такие деньги проходили за один вечер в клубе, но здесь, среди полей и коров, триста тысяч звучали как три миллиарда.

- И сколько у тебя есть?

- Ничего, - сказал Джейк. - Коровы есть, земля, техника… Но всё это в залоге. Не заплачу - заберут.

- А заплатить можешь?

- Нет.

Он сказал это так просто, так буднично, будто речь шла о погоде. Солнце село. Стало быстро темнеть. В поле застрекотали сверчки.

- И что будешь делать? - спросила Шантель.

- Не знаю.

Она допила пиво. Поставила бутылку на крыльцо. Посмотрела на него. Он сидел неподвижно, как статуя. Только рука чуть заметно дрожала.

- Можно я спрошу? - сказала она.

- Валяй.

- Почему ты не пьешь сегодня? Потому что завтра банк? Или потому, что боишься, что не остановишься?

Он повернулся. Посмотрел на нее в упор. В сумерках глаза казались черными.

- Ты психолог?

- Нет. Стриптизерша.

- Одно другому не мешает.

- В моей профессии, - сказала Шантель, - надо хорошо понимать мужчин. Иначе они начинают думать, что ты их любишь. А когда они так думают, начинаются проблемы.

- И что ты понимаешь?

- Про тебя?

- Про меня.

Она помолчала. Собралась с мыслями. В Вегасе она привыкла читать людей за пять секунд - это было вопросом выживания. Но Джейк был другим. В нем не было того, что она привыкла видеть. Ни пошлости, ни агрессии, ни фальшивой нежности. В нем была пустота. Но пустота не мертвая, а замершая, как вода перед тем, как превратиться в лед.

- Ты не пьешь, потому что боишься, что завтра тебе понадобится ясная голова, - сказала она. - Но еще ты боишься, что если выпьешь, то начнешь думать о том, о чем думать не хочешь. И не остановишься.

- О чем?

- О том, что ты один. Что жена ушла. Что друзей нет. Что триста тысяч - это не просто цифры, а вся твоя жизнь, которую ты про… - она запнулась. - Извини. Я слишком много говорю.

- Нет, - сказал Джейк. - Говори.

Она вздохнула.

- Я просто вижу, Джейк. Ты не пьешь, потому что уже пьян. Усталостью. Отчаянием. Одиночеством. И если добавить алкоголь, ты просто не встанешь завтра. А встать надо. Даже если банк приедет. Даже если всё заберут. Потому что коровы. Они же не подождут, пока у тебя жизнь наладится.

Джейк молчал долго. Так долго, что Шантель решила, что обидела его. Она уже открыла рот, чтобы извиниться, но он заговорил первым.

- Ты права, - сказал он. - Насчет всего.

- Я не хотела…

- Я знаю, что ты не хотела. Ты просто сказала. Это редкость. Здесь никто не говорит. Все молчат. Или врут. А ты сказала.

Он встал. Подошел к перилам крыльца, оперся руками. Спина прямая, плечи широкие, но в этой спине было столько усталости, что Шантель захотелось подойти и обнять его. Она не подошла. Нельзя обнимать людей, которые этого не просили. Особенно таких.

ГЛАВА 4: Проповедь о коровах

Банк приехал в десять утра.

Шантель видела в окно, как от грунтовки поднимается пыль, и через минуту во двор въезжает черный внедорожник такой чистоты, что на его фоне вся ферма казалась свалкой.

Из машины вышли двое. Один - толстый, в костюме, с портфелем. Второй - тощий, в очках, с планшетом. Они огляделись с таким выражением, будто приехали на экскурсию в зоопарк, но зоопарк оказался закрыт.

Джейк встретил их на крыльце. Шантель осталась в доме, но дверь оставила приоткрытой.

- Мистер Хендрикс? - спросил толстый.

- Я.

- Я Ричардсон, «Фёрст Фармерс Банк». А это мой коллега, мистер Пибоди. Мы говорили по телефону.

- Заходите.

Они вошли. Шантель юркнула на кухню, откуда было слышно всё, что происходит в гостиной.

- Кофе? - спросил Джейк.

- Нет, спасибо, - сказал Ричардсон. - Мы по делу.

Шуршание бумаг. Кашель.

- Мистер Хендрикс, - начал Пибоди, голос у него был тонкий, противный, - мы ознакомились с вашим положением. Оно, скажем прямо, плачевное.

- Я знаю.

- Вы должны триста двенадцать тысяч четыреста долларов. Просрочка по платежам - восемь месяцев. Проценты растут. Мы направили вам три уведомления. Ответа не получили.

- Я отвечал. Сказал, что денег нет.

- Это не ответ, мистер Хендрикс. Это констатация факта. Нам нужно решение.

- Какое решение?

- Либо вы вносите пятьдесят тысяч до двадцать третьего числа следующего месяца - это позволит реструктурировать долг и получить отсрочку еще на год, - сказал Ричардсон. - либо мы начинаем процедуру изъятия залога.

Тишина.

- Пятьдесят тысяч, - сказал Джейк. - До двадцать третьего числа.

- Именно так.

- А сегодня какое?

- Двадцать третье.

- То есть у меня месяц.

- Да.

Шантель замерла на кухне. Месяц. Месяц на то, чтобы найти пятьдесят тысяч долларов в месте, где люди считают центы.

- У меня нет пятидесяти тысяч, - сказал Джейк.

- Мы знаем, - сказал Пибоди. - Поэтому приехали с предложением.

- С каким?

- Компания «Мидоулэнк Агро» готова выкупить вашу землю. Шестьсот акров - хороший участок. Они предлагают цену выше рыночной. Этого хватит, чтобы покрыть долг, и еще останется.

- Останется что?

- Ну... на переезд.

- На переезд куда?

- Это уже ваше дело, мистер Хендрикс. Мы лишь сообщаем вам о возможности.

Снова тишина. Шантель представила лицо Джейка. Она не видела его, но знала - сейчас оно каменное.

- «Мидоулэнк», - сказал Джейк. - Это те, кто скупил уже половину округа? У кого коровы в стойлах по шестнадцать часов стоят, потому что пастбищ нет?

- Это эффективный бизнес, - сказал Ричардсон.

- Это тюрьма для животных и рабство для людей, которые там работают.

- Мистер Хендрикс, я понимаю ваши чувства, но факты таковы: мелкие фермы умирают. Это экономика. Вы не можете конкурировать с крупными производствами. У них масштаб, у них технологии, у них…

- У них есть вы, - перебил Джейк. - Вы и ваш банк. Вы их кормите, а нас добиваете.

- Мистер Хендрикс! - голос Пибоди стал ледяным. - Мы не обязаны выслушивать оскорбления. Мы приехали помочь.

- Помочь? - Джейк встал. Шантель услышала скрип стула. - Вы приехали добить. Вы всегда приезжаете добивать. С улыбочками, с бумажками, с «выгодными предложениями». А потом уходите, а мы остаемся. Только уже без земли.

- Мистер Хендрикс, сядьте, пожалуйста.

- Я постою.

- Как хотите. Итак, у вас есть неделя. Либо пятьдесят тысяч, либо мы принимаем предложение «Мидоулэнк». Выбор за вами.

Шуршание бумаг. Шаги. Дверь открылась.

- Всего доброго, мистер Хендрикс. Надеюсь, вы примете правильное решение.

Внедорожник завелся, развернулся, уехал. Пыль осела.

Шантель вышла из кухни. Джейк стоял посреди гостиной и смотрел в пол. Руки висели как плети. Лицо было серое.

- Джейк, - сказала она.

Он поднял голову.

- Ты слышала?

- Да.

- Ну и что ты думаешь?

- Я думаю, - сказала Шантель, - что у нас есть месяц.

- У нас?

- У нас. Я же сказала. Ты дал мне работу. Я теперь часть этой фермы.

Он усмехнулся. Усмешка вышла кривая, горькая.

- Часть фермы. Ты здесь восемь дней. Ты не понимаешь.

- Чего я не понимаю?