Строптивая невеста.

Пролог.

Строптивая невеста
Пролог

Жанна умела говорить «нет» так, что собеседник сначала улыбался, потом задумывался, а потом почему-то сам начинал благодарить её за честность. Это был особый талант — не хамить, не повышать голос, не хлопать дверью, а поставить границу так ровно и красиво, будто она не спорит, а оформляет финансовый отчёт: сухо, чётко, без возможности оспорить.
— Жанн, ну будь проще… — иногда вздыхал муж, когда она в третий раз за вечер объясняла, почему «просто так» отдавать деньги очередной «перспективной идее» его приятеля — это не щедрость, а благотворительность в пользу чужой глупости.
— Андрей, я и так проще простого, — отвечала она и улыбалась так, что Андрей сдавался. — Я же не запрещаю тебе мечтать. Я запрещаю тебе мечтать на наши деньги.
В их семье это считалось романтикой.
Жанна, если смотреть со стороны, была женщиной, у которой всё правильно. Хорошая квартира в спокойном районе, двое детей, муж, который любил её так, будто выигрывал её каждый день заново, работа… ну, работа была вопросом философским.
Потому что экономистом она была почти официально: диплом с отличием лежал в шкафу аккуратно, в файле, как приличная девочка. Только девочка давно выросла и поняла, что жизнь — не таблица Excel. Хотя иногда очень хотелось, чтобы у жизни была кнопка «отменить последнее действие».
Экономику Жанна закончила с таким азартом, словно собиралась управлять если не мировым банком, то хотя бы семейным бюджетом так, чтобы он не плакал по ночам. И управляла — блестяще. Просто мировым банком оказался Андрей, который после свадьбы смотрел на неё как на редкую удачу: красивую, умную и с характером.
Она вышла замуж довольно рано — не потому что «так надо», а потому что хотела. Андрей умел делать то, что в XXI веке считается почти магией: слышать женщину. Не притворяться, что слышит, не кивая в такт словам, а действительно — понимать, что она сказала, что не сказала и что имела в виду, когда сказала «всё нормально».
— Ты же могла работать по специальности, — иногда осторожно напоминала мама, как будто боялась, что Жанна укусит. — Ты же так училась…
— Мам, — Жанна поднимала бровь, — я работаю по специальности. Я ежедневно спасаю семейную экономику от стихийных бедствий. Я — Министерство финансов, Центробанк и Антикризисный штаб в одном лице. Просто без кабинета и премии.
Мама хихикала и сдавалась. С Жанной спорить было как пытаться вежливо уговорить чайник не кипеть.
Дети у них получились «в Жанну», как говорила свекровь с осторожным уважением. Старший, Миша, мог в десять лет аргументировать так, что взрослые мужчины внезапно начинали сомневаться в своих жизненных принципах. Младшая, Лиза, была ангелом с голубыми глазами и очень точным пониманием, кого можно разжалобить, а кого надо брать на ласку.
— Мам, а почему ты не работаешь? — однажды спросила Лиза, пока Жанна пересаживала розы на балконе.
— Я работаю, — невозмутимо ответила Жанна, вытирая землю о перчатки. — Я выращиваю красоту и мир в отдельно взятом хозяйстве.
— А деньги?
— А деньги зарабатывает папа. Мы с папой — команда. Он приносит ресурсы, я делаю так, чтобы ресурсы не превращались в хаос. Запомни: у мужчин иногда… как бы это… склонность к внезапным идеям.
— У папы идеи хорошие, — строго сказала Лиза.
— Хорошие. Просто некоторые идеи нуждаются в карантине.
Лиза засмеялась и побежала за лейкой.
Розы были её слабостью. Не «милые цветочки на подоконнике», а настоящая страсть — с сортами, названиями, капризами, легендами и бесконечными попытками добиться идеального бутона. У Жанны были розы чайно-гибридные, английские, флорибунды, миниатюрные, плетистые. Балкон выглядел как маленький ухоженный сад, в который можно было спрятаться от новостей, звонков и вечной суеты.
Её блог начинался невинно — как обычно: «для себя». Фото роз, короткие заметки, смешные наблюдения, советы, как не убить растение за неделю, и честные признания, что иногда ты разговариваешь с кустом, потому что куст хотя бы не перебивает.
А потом внезапно оказалось, что людей, которые хотят «розы без трагедии», очень много. Подписчики росли, сообщения с вопросами сыпались, и Жанна отвечала всем с тем же фирменным стилем: тепло, умно и с иронией.
«Жанна, моя роза не цветёт. Что делать?»
«Прекратить на неё давить. Роза — не муж. Её нельзя вдохновить словами. Её надо кормить и не заливать.»
«Жанна, у меня тля!»
«Поздравляю, вы теперь официально участник древнего ритуала “борьба с тлёй”. Это как спортзал — только без абонемента и с более агрессивным противником.»
Иногда Жанна ловила себя на мысли, что вот это — настоящее. Не диплом в шкафу, не статус «жена и мама», а ощущение, что она создаёт вокруг себя маленький остров порядка, красоты и здравого смысла.
И вот именно здравый смысл однажды привёл её туда, куда она не планировала.
Благотворительность в их семье была не «для галочки». Андрей поддерживал Жанну, потому что видел, как она меняется, когда делает что-то полезное не только для своих. В городе был небольшой семейный приют — не пафосный фонд с пресс-релизами, а живые люди, которые ежедневно вытаскивали чужих детей из сложных ситуаций.
Жанна помогала им чем могла: лекарствами, одеждой, тканями, игрушками, какими-то мелочами, которые для неё были «просто купить», а для них — «о, господи, спасибо».
В тот день всё началось с обычного утра. Кофе пах горько и уютно, дети спорили, кто первым в ванную, Андрей пытался выглядеть строгим, но проигрывал, потому что Лиза улыбалась ему так, будто он её самый лучший мужчина в мире.
— Сегодня вечером ты точно успеешь? — спросил Андрей, поправляя ей прядь волос.
Жанна посмотрела на себя в зеркало: светлые волосы, уложенные почти небрежно, но дорого, лёгкий макияж, тот самый маникюр, который не кричит «я сделала ногти», а шепчет «я могу подписать любой договор и не дрогнуть».
— Я успею. Я же не улетаю на Марс. Я всего лишь еду на благотворительный вечер, — сказала она. — И да, не смейся. Там будут те самые люди, которые считают, что благотворительность — это когда ты красиво улыбаешься и делаешь фото с чеком.
— А ты?
— А я собираюсь выглядеть красиво и привезти им розы. И лекарства. И ткани. И вообще всё, что приличная женщина может привезти, чтобы не убить никого и спасти пару нервных клеток.
Андрей рассмеялся, поцеловал её в висок и ушёл на работу.
После школы Жанна поехала в свой любимый питомник. Там было прохладно, влажно и пахло землёй — настоящей, живой. Она выбирала саженцы долго, с серьёзным видом, будто выбирала не растения, а будущих союзников.
— Вам какую? — спросила продавщица. — Белую? Розовую?
— Мне… — Жанна задумалась и улыбнулась. — Мне ту, которая умеет выживать в любых обстоятельствах и при этом выглядеть как королева.
— Тогда вот эта, — продавщица протянула саженец с биркой. — Очень стойкая.
Жанна прищурилась, прочитала название и тихо хмыкнула.
— Судьба любит пошутить, да?
Ей в руки попал ещё один саженец — редкий, почти невозможный оттенок, голубоватый, словно кто-то украл кусочек неба и спрятал в лепестках. Жанна взяла его как драгоценность.
— Это будет моя маленькая… — она замолчала. — Ладно. Посмотрим.
Домой она вернулась с багажником, набитым так, будто собиралась не на вечер, а на эвакуацию. Ткани — простые, тёплые, хорошие. Аптечка — с тем, что всегда нужно: антисептики, бинты, обезболивающее, мази, витамины. Игрушки — маленькие, яркие, дешёвые, но такие, которые дети любят больше дорогих: потому что это «моё».
Она сложила всё в аккуратные чемоданы и сумки, как привыкла: чтобы можно было найти любую вещь с закрытыми глазами. Привычка экономиста? Нет. Привычка женщины, которая не любит хаос.
Перед выходом Жанна задержалась у старого портрета в гостиной. Он достался им от бабушки — «семейная реликвия». На портрете была молодая девушка в платье старинного кроя, с тем самым выражением лица, которое Жанна называла «вежливое предупреждение». Глаза — светлые. Улыбка — едва заметная. И то ощущение, что эта девушка не будет делать то, чего не хочет.
— Ну здравствуй, тёзка, — пробормотала Жанна и постучала ногтем по раме, мягко, как будто стучала в чужую дверь. — Надеюсь, ты была не такая вредная, как о тебе говорят.
Потом подумала и добавила, усмехнувшись:
— Хотя нет. Надеюсь, ты была именно такая. Иначе зачем мне всё это?
Её телефон пискнул: сообщение от мамы.
«Жанн, ты не забыла шарф? На улице холодно. И не спорь. Ты всегда думаешь, что ты бессмертная.»
Жанна улыбнулась, набрала ответ одной рукой, второй застёгивая пальто.
«Мам, я не бессмертная. Я просто упрямая. Разница тонкая, но важная.»
Через полчаса она уже ехала на машине по вечернему городу. Свет фонарей разливался по мокрому асфальту, как масло. Радио бормотало что-то про пробки и «осторожнее на трассе», и Жанна подумала, что жизнь вообще-то неплохая штука, когда ты умеешь держать руль.
Она свернула не туда.
То есть сначала всё было «туда». Навигатор уверенно говорил «через двести метров поверните налево», Жанна повернула, и вдруг мир сделал странную вещь: дорога словно потянулась, воздух стал густым, как вода, а приборная панель моргнула, как будто кто-то выключил и включил реальность.
Жанна успела только выдохнуть:
— Так… нет. Это не смешно.
Телефон погас. Радио захрипело и замолчало. Фары выхватили впереди не асфальт, а что-то… белёсое, словно туман был не снаружи, а внутри пространства.
— Андрей… — машинально сказала она, хотя понимала: сейчас это слово ничего не решит.
И в следующий миг всё исчезло.
Не было удара. Не было боли. Было ощущение, будто кто-то резко выдернул её из привычного мира, как нитку из ткани.
Жанна моргнула — и вместо руля в руках оказались… края чужого плаща. Под пальцами — грубая ткань. Под ногами — тряска. В нос ударил запах лошадиного пота, кожи, сырости и какого-то терпкого дыма.
Она подняла голову.
Перед ней, в полумраке, дрожали свечи в фонаре. За окнами — не город. Не фонари. Не асфальт.
Темнота. Деревья. И звуки — настоящие, живые: стук копыт, скрип колёс, чьё-то тяжёлое дыхание.
Рядом кто-то всхлипнул.
— Мадам… — дрожащим голосом сказала девушка в странной одежде, прижимая к груди узелок. — Мы почти… почти выбрались… Только бы нас не догнали…
Жанна посмотрела на неё. Потом на свои руки. Потом на ткань платья, которое точно не покупала ни в одном магазине. Потом на чемоданы — свои, родные, знакомые — которые лежали у ног, будто так и должно быть.
Она сделала вдох.
— Так, — произнесла Жанна очень спокойно, потому что если она сейчас не будет спокойной, то начнёт кричать. — Во-первых, кто вы. Во-вторых, где мы. И в-третьих…
Она сглотнула и добавила почти шёпотом, с той самой иронией, которая спасала её всю жизнь:
— …какая сволочь решила, что я готова к исторической реконструкции без предупреждения?
Карета подпрыгнула на кочке, свеча дрогнула, и где-то далеко, в темноте, послышались голоса — резкие, командные, чужие.
Девушка побледнела.
— Они… они близко…
Жанна медленно выпрямила спину. Осанка — вещь, которая остаётся с тобой даже тогда, когда мир сходит с ума. Она почувствовала, как внутри поднимается знакомое, холодное, упрямое «нет».
И улыбнулась — мягко, почти мило.
— Отлично, — сказала она. — Значит, у нас будет разговор. Только предупреждаю: я умею спорить с мужчинами, у которых власть, деньги и уверенность, что женщина должна молчать.
Карета неслась вперёд, в неизвестность, а Жанна вдруг вспомнила портрет. Ту девушку с вежливым предупреждением в глазах.
И впервые за весь этот безумный день подумала:
«Мама… ну почему же я не слушала. Почему я не узнала о тебе всё.
Потому что, судя по всему… это не просто история рода. Это инструкция по выживанию.»
Она крепче сжала край плаща — и приготовилась сказать своё первое, самое важное слово в этом времени:
«Нет.»

Глава 1.

Глава 1.

Вы ко мне не притронетесь
Запах был первым, что ударило Жанне в голову.
Не «романтика старинной кареты», как любят писать на открытках, а честная, тяжёлая смесь: мокрая кожа ремней, прелая солома, животный пар лошадей, кислый дух пота и — где-то на фоне — чад факела, сладковатый, будто кто-то жёг смолу. Воздух трясся вместе с каретой, и каждый толчок отдавался в позвоночнике так, словно её только что вынули из стиральной машины и забыли поставить на «деликатный режим».
Жанна моргнула. Ещё раз.
Снаружи — тьма и деревья, чёрные, как вырезанные ножницами. Внутри — теснота, дрожащий свет фонаря, серебристая пыль на бархате сидений и девчонка напротив, которая смотрела на неё так, будто Жанна сейчас должна начать молиться, плакать и умереть от истерики. Девчонка была тоненькая, с острым носом и руками, красными от холода. На ней — серое платье грубой ткани, местами вытертое, и короткая накидка из шерсти, от которой пахло овчиной и дымом.
— Мадам… — прошептала девчонка, и её голос дрогнул, как свеча. — Вы… вы очнулись?
«Нет, — подумала Жанна, глядя на неё. — Это я просто задремала на пять минут и сейчас открою глаза в своей машине».
Она открыла глаза. Карета всё так же скакала по колеям, лошади фыркали, и где-то снаружи слышались голоса — гортанные, чужие, командные.
— Ты кто? — спросила Жанна, удивившись собственной способности говорить ровно. — И где… мы?
Девчонка будто обрадовалась, что её не ударили, не прокляли и не попросили принести соли на хвост.
— Я Мари. Ваша служанка, мадам. — Она нервно сжала узелок. — Мы… мы бежим. Из Плесси-ле-Тур. Если нас догонят…
Она сглотнула, и Жанна услышала, как у неё клацнули зубы.
— Плесси-ле-Тур, — повторила Жанна. Слова были знакомыми, как имя в чужом телефоне: вроде знаешь, но не понимаешь, почему оно здесь. — Так… подожди.
Её взгляд упал вниз — на собственные руки. Белые, ухоженные, с тем самым маникюром, который всегда говорил за неё: «Я могу быть милой, но счёт выставлю точный». Пальцы дрожали не от страха — от холода и адреналина. На запястье — браслет. Её. Узкий, золотой, тонкой работы, подарок Андрея на годовщину. Жанна вздохнула — и сердце ударилось о рёбра.
— Чемоданы… — прошептала она.
Внизу, у ног, лежали два аккуратных чемодана и большая дорожная сумка. Её чемоданы. Её сумка. Её замки, царапины на боковинах, наклейка, которую Лиза когда-то приклеила и заявила, что «так будет красивее». Тяжёлое, невозможное доказательство, что это не сон.
Жанна с трудом сглотнула.
— Мари, — сказала она очень спокойно, потому что иначе начнёт орать. — Почему мы бежим?
Служанка посмотрела так, будто Жанна спросила, почему вода мокрая.
— Потому что вас выдают замуж, мадам. За герцога Клевского. — Она выдохнула это слово, как приговор. — А вы… вы не хотите. И госпожа королева… и ваш отец… они пытались… но король Франции приказал… и вас… — голос сорвался, — вас держали взаперти…
Жанна подняла ладонь.
— Стоп.
В голове щёлкнуло, как когда ты внезапно вспоминаешь, где оставила ключи, которые искала весь день.
Строптивая Жанна. Портрет. Семейные легенды. Дурацкие шутки. «Ты похожа». И вот теперь — карета, служанка Мари и «герцог Клевский».
— О, Господи… — прошептала Жанна и вдруг почти рассмеялась. Смех застрял в горле и вылез странным звуком. — Вот теперь я понимаю, почему мама всегда говорила: «Слушай старших». Мне бы сейчас пригодилась вся эта… семейная мифология.
— Мадам? — Мари испугалась ещё сильнее. — Вам плохо?
— Мари, мне не плохо. — Жанна посмотрела на девчонку, и её голос стал мягким, почти тёплым. — Мне… очень интересно. Потому что, если я правильно понимаю, я сейчас официально — та самая Жанна, про которую в нашей семье рассказывали так, будто это была смесь святой и террористки.
Мари не поняла ни одного слова, но уловила тон: хозяйка не сошла с ума окончательно. Это уже было утешение.
Снаружи карету снова тряхнуло. Сквозь щель в окне Жанна увидела вспышку — факел или отражение луны на металле. И тут же — стук копыт сзади, ближе, ближе. Голоса стали отчётливее, и в них была уверенность людей, которые привыкли, что их слушаются.
Жанна резко выпрямилась. Осанка — это действительно броня. Особенно когда вокруг средневековье, а ты в нём случайно.
— Они догоняют? — спросила она.
Мари кивнула, бледная как молоко.
— Господин кучер… он старается, мадам, но… — она прикусила губу, — у них хорошие лошади.
Жанна закрыла глаза на секунду. В голове мелькнуло: «Андрей», «дети», «моя машина», «навигация». И тут же — резкое, почти злое: «Стоп. Это бесполезно. Сейчас ты здесь. И у тебя есть только одно оружие: мозг и язык. Ну и чемоданы. Но чемоданы — пока не светить».
— Мари, слушай меня внимательно, — сказала Жанна. — Ты хочешь жить?
Мари уставилась, как на проповедь.
— Д-да, мадам…
— Отлично. Тогда делаем так: когда нас остановят — мы не истерим. Ты — плачешь. Но тихо. И говоришь только то, что надо. Я — тоже не истерю. — Жанна криво улыбнулась. — Я умею спорить. И сейчас это пригодится.
— Но… мадам… — Мари задрожала. — Это же королевские люди…
— Мари, — Жанна наклонилась к ней, и её голубые глаза в дрожащем свете стали очень серьёзными. — Королевские люди — это тоже люди. У них есть страхи, привычки и желание не вляпаться в чужую историю. А мы им сейчас устроим историю.
Снаружи раздался резкий окрик. Карета замедлилась. Лошади заржали, фыркнули, скрипнули упряжью так, что у Жанны свело зубы. Дверца дёрнулась.
— Открывай! — рявкнули снаружи.
Жанна вдохнула. В этот вдох влезла вся её жизнь — дети, Андрей, розы, диплом, блог, утренний кофе. А выдохом она выпустила наружу ту самую строптивость, которая у неё, видимо, действительно была в крови.
Дверца распахнулась. Холод ударил в лицо так, будто кто-то плеснул ледяной водой. В проёме стоял мужчина в плаще, с мокрой шляпой и взглядом, от которого хотелось сразу извиниться даже за то, что ты родилась. За ним — двое солдат с факелами. Факелы пахли смолой и гарью, дым щипал глаза.
— Госпожа Жанна, — произнёс мужчина сухо. — По приказу Его Величества. Вы возвращаетесь.
Жанна посмотрела на него и вдруг заметила детали, которые обычно замечает человек, умеющий читать людей: грязь на сапогах, свежие царапины на перчатках, раздражение. Он устал. Он злится. И он очень хочет, чтобы это всё закончилось без скандала.
— По приказу, — повторила Жанна и подняла бровь. — Как удобно. А вы всегда так — «по приказу»? Или иногда у вас включается собственная голова?
Солдат с факелом кашлянул. Мари сжалась и всхлипнула.
Мужчина в плаще прищурился.
— Госпожа, не усложняйте.
— Я не усложняю. Я уточняю. — Жанна улыбнулась — мило, почти по-девчачьи. Ямочки на щеках проявились так, будто она собиралась попросить конфету, а не устроить войну. — Скажите честно: вам за это платят дополнительно? За то, что вы ловите невесту, которая не хочет замуж?
Он не понял половины слов, но тон понял отлично.
— Выйдите, госпожа.
— Мари, — сказала Жанна, не отводя взгляда от мужчины. — Дыши. Всё будет хорошо.
Мари пискнула что-то похожее на молитву.
Жанна спустилась на землю. Ноги тут же утонули в грязи. Холод пробрался под платье, и Жанна наконец осознала, во что она одета.
На ней было платье из плотной ткани — зелёно-синее, с золотистыми нитями на лифе, рукава длинные, с тонкими сборками, ворот высокий. Талия перехвачена поясом, на груди — вышивка. Тяжёлое, красивое, явно дорогое. И поверх — плащ, шерстяной, подбитый мехом. На голове — тонкая сетка или чепец, в котором волосы были собраны, и от него пахло лавандой и чем-то травяным — будто кто-то пытался успокоить реальность ароматом.
«Неплохо, — мелькнуло. — Я хотя бы не в ночнушке. Спасибо судьбе за минимальный вкус».
— Карета ваша, — сказал мужчина. — Но вы вернётесь. И без… сцен.
Жанна посмотрела на лошадей. Они были огромные, мокрые, пар поднимался от их спин, шерсть блестела в свете факелов. Пахло силой и мокрой землёй. Лошадь фыркнула, и Жанна на мгновение ощутила странное спокойствие: животные не врут. Они просто живут.
— Без сцен? — переспросила она. — Вы уверены? Потому что мне кажется, сцены здесь устраивают невестам, которые не хотят замуж. А невесты… просто реагируют.
— Госпожа, — мужчина стиснул зубы. — Вы вернётесь добровольно, или…
Жанна наклонила голову.
— Или вы меня потащите? — она оглядела его с ног до головы. — Вас этому в школе учили? «Как правильно тащить женщину, чтобы потом не получить по голове»?
Солдат рядом кашлянул ещё громче, явно пытаясь спрятать смешок.
Мужчина побледнел.
— Довольно.
Жанна посмотрела на Мари. Девочка дрожала, но в глазах уже не было пустого ужаса — там появилось что-то вроде надежды: «Может, хозяйка правда способна вытащить нас».
Жанна вздохнула.
— Ладно. Едем. — Она подняла палец. — Но запомните: я не бегу, потому что боюсь. Я бегу, потому что не люблю, когда меня используют как товар. А ещё я очень не люблю, когда меня держат взаперти. Это… портит характер.
Мужчина не ответил. Он махнул рукой. Солдаты окружили карету. Мари залезла внутрь, прижимая узелок. Жанна поднялась следом, ощущая, как подол цепляется за ступеньку, как тяжёлый плащ давит на плечи.
Карета тронулась обратно.
Дорога теперь казалась длиннее. Будто лес, смеясь, растягивал пространство. Жанна сидела, прижав ладони к коленям, и слушала, как скрипят колёса. С каждым скрипом реальность становилась всё более… убедительной.
— Мари, — тихо сказала она. — Скажи мне честно. Как я выгляжу?
Мари моргнула, не понимая вопроса.
— Вы… вы прекрасны, мадам. Как всегда.
— Это не ответ, — вздохнула Жанна. — Ладно. Потом найду зеркало.
Она пыталась держать лицо, но внутри всё кипело. Не страх — ярость. Та самая взрослая, холодная ярость женщины, которую пытаются решить, как задачу.
«Меня выдают замуж. Меня держали взаперти. Меня ловят как беглую кошку. И всё это — потому что у кого-то политические планы. Отлично. Поздравляю. Добро пожаловать в эпоху, где женщина — не человек, а пункт договора».
— Мадам, — шепнула Мари, будто прочитав мысли. — Они говорят, что это для вас… выгодно.
Жанна посмотрела на неё.
— Выгодно? — она усмехнулась. — Мари, запомни: когда тебе говорят «это выгодно», обычно это выгодно не тебе.
Через какое-то время впереди показались огни. Замок. Каменные стены, темные, влажные. Ворота, стража, факелы, запах мокрого камня и навоза. Всё было таким настоящим, что Жанна захотела ущипнуть себя — но у неё не было времени на детские жесты.
Карета въехала во двор. Камни под колёсами загрохотали, и Жанна почувствовала, как в животе всё сжалось. Двор пах лошадьми, железом и сыростью. Где-то лаяли собаки. Где-то кричала птица.
Дверцу распахнули. Она вышла, и тут же к ней подскочили женщины — две, в тёмных платьях, с ключами на поясе. Одна — полная, с губами, поджатыми так, будто она родилась уже с осуждением на лице. Вторая — моложе, нервная, с глазами, которые бегали, как мыши.
— Госпожа! — заговорила полная. — Госпожа Жанна! Как вы могли?! Его Величество…
— Я могла, — спокойно ответила Жанна. — Потому что у меня ноги есть. А у вас, как я вижу, язык.
Полная женщина задохнулась.
— Вы… вы дерзите!
— Нет, — Жанна улыбнулась. — Я просто говорю правду. Давайте без театра. Где мои комнаты?
Её повели по коридорам. Замок внутри пах иначе, чем двор: старым деревом, воском свечей, мокрой шерстью, супом и чем-то лекарственным — травы? Коридоры были узкие, камень холодный, под ногами — ковры, потёртые, но дорогие. На стенах — гобелены, на которых кто-то вечно охотился, убивал и праздновал, и все эти люди выглядели так, будто никогда не мылись.
Комната, куда её привели, была большой, но холодной. Высокая кровать с балдахином, тяжёлые шторы, сундук, стол, кресло. Окно — маленькое, стекло мутное. В углу — кувшин и таз. Пахло ладаном, холодом и пылью, которую пытались скрыть ароматными травами.
Жанна огляделась.
— Прекрасно, — сказала она. — Тюрьма с мебелью.
Полная женщина всплеснула руками.
— Госпожа! Это ваши покои!
— Именно. Мои. — Жанна повернулась к ней. — Значит, я здесь хозяйка. А вы сейчас скажете мне, где зеркало. И принесёте горячую воду. И чай. Или что у вас тут вместо чая. Потому что если я сейчас не согреюсь, я стану ещё более строптивой. А вам это не надо.
Женщина поперхнулась, но ушла. Молодая осталась, дрожа.
— Как тебя зовут? — спросила Жанна.
— К… Колетт, госпожа.
— Колетт, — Жанна кивнула. — Я не люблю, когда на меня смотрят как на бедствие. Я — не бедствие. Я — неудобство. Это разные вещи. Поняла?
Колетт кивнула так быстро, что у неё чуть не слетела чепчик.
Жанна подошла к столу и увидела отражение в полированном металле подсвечника. Не зеркало, но достаточно.
Лицо было её — и не её одновременно. Те же голубые глаза, большие, яркие. Светлые волосы, золотистые, собранные под сеткой. Кожа — чистая, нежная. Щёки — мягкие, с ямочками, которые при улыбке делали её похожей на ангела. Ангела, который может устроить конец света в приличном обществе.
Она коснулась щеки.
— Ну здравствуй, — шепнула она самой себе. — Теперь понятно, почему тебя хотели продать. Ты красивая.
И тут же её накрыла волна: «Дети… Андрей…»
Она резко тряхнула головой.
«Нет. Потом. Сейчас — выжить».
Дверь распахнулась. Вошла полная женщина с горячей водой и травяным настоем. Запах был терпкий — мята, ромашка, что-то горькое.
— Пейте, госпожа, — сказала она с видом мученицы.
Жанна взяла чашу, вдохнула.
— Это что?
— Успокоительное.
Жанна улыбнулась.
— Прекрасно. Передайте Его Величеству: я успокаиваться не собираюсь.
Она выпила. Тепло разлилось внутри, и голова стала чуть яснее.
Через час её начали одевать. Платье сменили на другое — ещё тяжелее, ещё богаче. Лиф тугой, так что дышать хотелось не грудью, а философией. Рукава украшены, на шее — тонкая цепь. На волосы — чепец с кружевом. От ткани пахло краской, шерстью и лавандой. От женщин — потом, мылом и страхом.
Жанна стояла, как статуя, и думала, что если бы кто-то сейчас увидел, как её затягивают в корсет, он бы понял, почему женщины иногда убивали мужей.
— Госпожа, — прошептала Колетт. — Сегодня… вас поведут к королю.
— К королю, — повторила Жанна. — Прекрасно. Я давно хотела поговорить с человеком, который считает, что женщина — это приложение к договору.
Колетт сглотнула.
— Не говорите так, госпожа…
— А как говорить? — Жанна повернула голову. — «Ваше величество, спасибо, что вы решили мою судьбу без меня»?
Колетт чуть не заплакала.
— Госпожа, прошу…
Жанна вздохнула и смягчилась.
— Ладно. Я не буду тебя пугать. Ты просто стой рядом и молчи. Это тоже полезный навык.
Её вывели. Коридоры стали живее: люди, шёпот, запахи еды — мясо, хлеб, вино. Где-то стук посуды. Вдалеке музыка. И всё это — на фоне напряжения, будто замок сам понимал: сейчас будет скандал.
Зал, куда её привели, был огромный. Высокие своды, гобелены, камин, от которого пахло дымом и жареным мясом. Пол — каменный, покрытый коврами. Люди — придворные, дамы в платьях, мужчины в камзолах. Запах духов, мускуса, пота, вина, воска. И ещё — запах власти. Он не пахнет приятно. Он пахнет так, будто тебя сейчас раздавят, если ты не поклонишься.
На возвышении стоял король.
Франциск. Жанна узнала его не по портретам — по тому, как на него смотрели остальные. В нём было что-то яркое и опасное: уверенность, привычка получать своё, и утомление человека, который привык побеждать, но устал.
— Жанна д’Альбре, — произнёс он, и голос его был глубоким, как колодец. — Подойди.
Жанна подошла. Не спеша. Осанка ровная, взгляд прямой. Внутри всё дрожало, но снаружи она была той самой «милой с ямочками», которой в детстве все умилялись.
— Ваше Величество, — сказала она и сделала поклон ровно настолько, чтобы формально было прилично, но не унизительно.
Франциск прищурился.
— Ты устроила позор. Ты сбежала. Ты вынудила меня посылать людей за дочерью короля Наварры, как за преступницей.
— Я не преступница, — спокойно ответила Жанна. — Я невеста. Это разные жанры, Ваше Величество.
Кто-то тихо ахнул. Кто-то фыркнул. У кого-то на лице мелькнула улыбка.
Франциск опёрся на подлокотник кресла.
— Ты выйдешь замуж за герцога Вильгельма Клевского. Это решено.
Жанна кивнула.
— Я слышала.
— Ты получишь привилегии. — Франциск поднял руку, будто перечислял товары. — Права. Деньги. Положение. Твоей семье будет выгодно.
Жанна подняла бровь.
— Вы сейчас торгуетесь со мной?
Франциск замолчал на секунду, будто не ожидал такого.
— Это не торг. Это политика.
— Политика — это когда взрослые люди делают свои дела. — Жанна улыбнулась. — А когда взрослые люди делают свои дела, используя женщину как инструмент, это называется… как бы помягче… бессовестность.
В зале стало тихо. Даже камин будто треснул тише.
Франциск медленно встал.
— Ты забываешься, Жанна.
— Нет, — сказала Жанна, и голос её стал холоднее. — Я впервые в жизни очень хорошо помню, кто я. И чего не хочу.
— Ты не хочешь — и что? — Франциск шагнул ближе. От него пахло вином, кожей и чем-то металлическим — как от оружия. — Ты думаешь, твоё «не хочу» важнее интересов Франции?
Жанна посмотрела ему в глаза.
— Я думаю, что моё тело — моё. — Она произнесла это просто, без истерики, и от этого фраза стала ещё сильнее. — И если вы хотите союза, вы можете получить подпись на бумаге. Но не меня. Не мою жизнь. Не моё «да».
В зале кто-то тихо произнёс молитву.
Франциск улыбнулся — но это была улыбка хищника.
— Ты гордая.
— Я не гордая. Я упрямая. — Жанна чуть наклонила голову. — И это, как говорят, семейное.
Франциск резко повернулся к придворным.
— Уведите её. Подготовьте. Через час — церковь.
Жанна хотела сказать ещё что-то, но к ней уже подошли, взяли под локти — аккуратно, но твёрдо. Её повели, как дорогую вазу, которая решила, что она молоток.
— Ваше Величество! — Жанна повернулась, пока её тащили. — Я не дам консумировать этот брак.
Франциск остановился и медленно посмотрел на неё через плечо.
— Посмотрим.
Её вернули в покои. Там уже всё пахло иначе: свежим воском, горячей водой, духами. Платье для свадьбы было готово — белое, тяжёлое, с золотой вышивкой. Оно пахло новизной, лавандой и ожиданием чужой победы.
Жанна стояла, пока её одевали, и внутри у неё росло чувство, которое она знала по жизни: когда тебя загоняют в угол — ты либо ломаешься, либо становишься опасной.
«Я не сломаюсь», — подумала она.
Ей надели ожерелье, серьги. Волосы уложили. На голову — лёгкая вуаль. Она стала похожа на ангела. Очень дорогого ангела.
Когда всё было готово, в комнату вошла фрейлина — высокая, сухая, с лицом, как у человека, который любит дисциплину больше жизни. Она посмотрела на Жанну так, будто примеряла плётку взглядом.
— Госпожа, — сказала она. — Если вы снова устроите скандал…
Жанна мило хлопнула ресницами.
— А что вы сделаете? Выпорете меня? — она улыбнулась. — Простите, но это уже было. Новые идеи есть?
Фрейлина побледнела.
— Вы… вы…
— Я — я, — Жанна наклонилась чуть ближе. — И я вам советую: не делайте из моей свадьбы театр. Потому что я умею играть лучше.
Фрейлина отступила, как от змеи.
Через некоторое время Жанну вывели во двор. Там стояли лошади, кареты, люди. Воздух был холодный, влажный, пахло камнем и дымом. Слышались колокола вдалеке — церковь звала, как палач зовёт по расписанию.
Её усадили в карету. Она поехала в церковь, и с каждым ударом колёс о камни у Жанны внутри звучало: «нет, нет, нет».
Церковь встретила запахом ладана, холодом камня и свечами. Свет был мягкий, золотой, но в нём всё казалось ещё более реальным. Люди стояли рядами. Шептались. Смотрели. Жанна чувствовала их взгляды кожей.
И вот он — жених.
Вильгельм Клевский был не старик. Он был взрослый мужчина, в богатом одежде, с тяжёлой цепью на груди, с лицом, которое хотело казаться спокойным. От него пахло дорогими духами и металлом украшений. Он смотрел на Жанну с интересом — и с тем самым мужским ожиданием, что «ну куда она денется».
Жанна подошла ближе. Сердце билось так, будто пыталось пробить корсет. Она подняла взгляд на герцога, и в голове мелькнуло: «Ну что, милый. Добро пожаловать в мой персональный ад. Я тоже тут случайно».
Священник начал говорить. Слова лились, как вода. Жанна слышала их, но не принимала. Она смотрела на свечи, на камень, на людей, и думала, что это всё похоже на театр, только без права выйти из зала.
Когда священник дошёл до момента согласия, Жанна повернулась — и её взгляд встретился с взглядом короля Франциска. Он стоял сбоку, наблюдая, как хозяин наблюдает за своей сделкой.
Жанна сделала шаг назад.
— Я не согласна, — сказала она громко и чётко.
Шёпот пронёсся по церкви, как ветер. Кто-то ахнул. Кто-то перекрестился.
Вильгельм застыл.
— Госпожа… — начал он, но Жанна подняла руку.
— Не надо. — Она улыбнулась ему почти ласково. — Это не про вас. Это про меня.
Франциск сделал движение, как будто хотел вмешаться, но Жанна уже повернулась к нему.
— Ваше Величество, — сказала она, и голос её прозвучал в церкви как звон стекла. — Вы можете приказать привести меня сюда. Можете заставить меня стоять. Можете даже приказать говорить слова. Но вы не заставите меня хотеть.
Франциск шагнул вперёд.
— Довольно, Жанна.
— Нет, — сказала она и почувствовала, как внутри поднимается горячий смех, почти истеричный, но она удержала его. — Вы знаете, что самое смешное? Вы думаете, что это — ваша победа. А это — всего лишь ваш спектакль. И я в нём не актриса. Я — зритель, которого силой посадили в первый ряд.
Священник побледнел.
Франциск подошёл к ней вплотную. Его лицо было близко, и Жанна увидела в его глазах раздражение и… азарт. Ему нравилась эта борьба. Ему нравилось ломать.
— Ты выйдешь замуж, — прошептал он так, чтобы слышала только она. — Или я сделаю так, что ты пожалеешь о каждом своём слове.
Жанна посмотрела на него снизу вверх — миленькая, с ямочками, в белом платье, как будто она сейчас скажет «простите». И сказала:
— Тогда мне придётся жалеть. Потому что замуж я не хочу. И вы ко мне не притронетесь.
Франциск сжал зубы. И сделал то, чего Жанна не ожидала даже от средневекового короля с богатой фантазией.
Он резко наклонился, схватил её на руки — легко, будто она была не женщиной, а ребёнком. Жанна ахнула от неожиданности, вуаль сдвинулась, юбки взметнулись. В зале раздался шум — кто-то вскрикнул, кто-то засмеялся нервно, кто-то уронил свечу.
Жанна попыталась вырваться, но король держал крепко.
— Поставьте меня! — прошипела она.
— Ты сама выбрала, — холодно сказал Франциск.
Он прошёл по проходу, неся её как трофей. Жанна чувствовала запах его плаща, кожу перчаток, холодный воздух. Она видела лица людей — одни потрясённые, другие восторженные, третьи испуганные.
Её сердце колотилось, но внутри вдруг стало странно ясно.
«Ладно, — подумала Жанна. — Значит, вы хотите войну? Отлично. Только вы забыли одну вещь, Ваше Величество: я тоже умею играть. И у меня характер XXI века. Вы ещё пожалеете».
Франциск остановился у алтаря и поставил её на камень перед Вильгельмом, как ставят фигуру на шахматную доску.
— Вот, — сказал король громко, чтобы слышали все. — Невеста на месте. Продолжайте.
Жанна выпрямилась. Поправила вуаль. Медленно разгладила платье. Подняла подбородок.
И посмотрела на герцога Клевского так, будто он сейчас подписывает контракт с самым неудобным человеком на свете.
— Добрый день, — тихо сказала она, улыбаясь. — Сразу предупреждаю: вы ко мне не притронетесь.
Свечи трепетали. Ладан висел в воздухе. А Жанна стояла у алтаря, белая, прекрасная и опасная — и в её голубых глазах было то самое вежливое предупреждение, которое когда-то висело на портрете в её гостиной.

Глава 2.

Глава 2.

Ночь, которой не было
Запах ладана ещё держался у неё в волосах — упрямо, навязчиво, как чужая рука на плече: вроде уже отошла, а ощущение всё равно липнет. Он смешался с воском свечей, с холодом каменной церкви, с тяжёлым духом мужских духов и мокрой шерсти плащей — и эта смесь теперь жила в Жанне, как напоминание: сегодня её пытались превратить в печать под договором.
Жанна сидела в комнате, которая официально называлась «покои супруги», а по факту была удобной коробкой для дорогой куклы. Трещал камин, в котором горели толстые поленья. От огня пахло смолой и сухой корой, но тепла всё равно было мало — камень вокруг, как и люди вокруг, предпочитал держать холод.
На столе стоял серебряный кубок с вином. Вино пахло кисло и сладко одновременно, как дорогая ошибка. Рядом — блюдо с фруктами: яблоки, груши, виноград. Всё выглядело красиво, щедро, как в рекламе «счастливой свадьбы», только Жанна не могла избавиться от ощущения, что её сейчас попытаются «упаковать» окончательно.
Её платье — всё ещё белое, слишком тяжёлое, слишком чужое — тянуло плечи вниз. Лиф давил так, что дышать хотелось через сарказм. Вуаль сняли, волосы переплели, на шею снова повесили украшение, словно напоминали: «Ты принадлежишь». Жанна ловила себя на том, что всё время расправляет спину, будто одна осанка способна удержать её личность на месте.
В комнате шептались две женщины — та сухая фрейлина и ещё одна, молодая, с круглым лицом и глазами, которые боялись всего на свете. Они поправляли складки на покрывале, переставляли подсвечники, делали вид, что заняты, но на самом деле подслушивали воздух: когда.
Жанна посмотрела на них и сдержанно улыбнулась.
— Девушки, — сказала она мягко, сладко, почти по-доброму, — если вы ждёте, что я сейчас упаду в обморок от счастья, не тратьте время. Я держусь на упрямстве, а не на романтике.
Сухая фрейлина вздрогнула, будто её ударили словом.
— Госпожа, — сказала она с ледяным достоинством, — вы должны вести себя прилично.
— А вы должны перестать выглядеть так, будто сейчас принесёте святую воду и начнёте кропить меня как нечисть, — невозмутимо ответила Жанна. — Успокойтесь. Я уже здесь. Я уже в платье. Я уже — «супруга». Не хватает только аплодисментов.
Молодая прыснула и тут же зажала рот ладонью. Сухая фрейлина посмотрела на неё так, что бедняжка сразу перестала существовать.
Дверь в покои открылась без стука — не по невежливости, а по привычке власти. Вошли двое мужчин в богатых камзолах, с цепями на груди, за ними — сам Вильгельм. Герцог Клевский выглядел так, будто весь день держал на лице правильное выражение и устал. Волосы уложены, борода аккуратно подстрижена, глаза чуть покрасневшие — то ли от вина, то ли от раздражения. От него пахло дорогими духами с тяжёлой ноткой — мускусом, чем-то пряным — и ещё железом украшений, тёплой кожей перчаток.
Он остановился, оглядел комнату, будто проверял, что товар на месте, и улыбнулся — осторожно.
— Моя госпожа, — сказал он на французском с акцентом, который резал слух. — Наша церемония завершена. Теперь… мы должны завершить и остальное.
Жанна смотрела на него спокойно. Не потому что ей было спокойно, а потому что паника — роскошь. Паника не помогает. Помогает холодная голова и очень чёткое «нет».
— Мы ничего не должны, — сказала она. И добавила с милой улыбкой, от которой у неё появлялись ямочки: — Вы, кажется, перепутали меня с документом. Документы завершают. Женщины — нет.
Один из мужчин рядом кашлянул. Сухая фрейлина напряглась так, будто готовилась броситься между ними.
Вильгельм сделал шаг ближе. Его взгляд был не злым — скорее удивлённым. Он явно не привык, что ему отказывают так открыто и так… красиво.
— Вы унижаете меня, — произнёс он, и в голосе появилась сталь. — Ваша обязанность…
— Моя обязанность, — перебила Жанна, — выжить. И желательно с достоинством. А ваша обязанность — понять, что если женщина говорит «нет», это не приглашение к спору. Это финал предложения.
Вильгельм сжал губы.
— Вы не понимаете, что ставите под угрозу договоры и союзы.
Жанна кивнула.
— Я понимаю. — Она подошла к столу, взяла кубок, понюхала вино и поставила обратно, не выпив. — Просто мне плевать. Можете считать это подростковой выходкой. Или принципом. Или семейной традицией. Как вам удобнее.
Он шагнул ещё ближе. Между ними остался один вдох.
— Вы боитесь? — спросил он, и в этом было что-то почти человеческое.
Жанна посмотрела на его лицо — не уродливое, не красивое, просто мужское. Она вдруг отчётливо поняла: этот человек привык брать то, что ему положено, и искренне считает, что имеет право. Не потому что он монстр, а потому что так устроен его мир.
— Я не боюсь, — сказала Жанна тихо. — Я брезгую. Разница тонкая, но существенная.
Вильгельм побледнел.
Сухая фрейлина не выдержала:
— Госпожа! — прошипела она. — Это грех!
— Грех — это заставлять женщину, — спокойно ответила Жанна, не глядя на неё. — А говорить правду — это полезно для здоровья. Я, кстати, привезла лекарства. Правда, пока не уверена, кому они нужнее — мне или этому времени.
Вильгельм сделал резкое движение — будто хотел схватить её за руку.
И тут Жанна сделала то, что делает женщина XXI века, когда её личное пространство нарушают: она отступила на шаг, выпрямилась и подняла ладонь.
Не ударила. Не закричала. Просто выставила ладонь между ними, как стену.
— Стоп, — сказала она тихо, но так, что в комнате стало слышно, как потрескивает полено в камине. — Ещё один шаг — и я устрою скандал такого масштаба, что даже ваш герб покраснеет.
— Вы не посмеете.
— Посмею, — улыбнулась Жанна. — Я сегодня уже посмела. Это мой новый талант.
Вильгельм замер. Потом посмотрел на мужчин позади, словно искал поддержки. Те стояли, как каменные — им было неловко. Супружеская ночь, которую должны «обеспечить» свидетели, — ситуация, в которой хочется стать невидимкой.
Жанна сделала вид, что ей вовсе не страшно, и добавила почти невинно:
— Давайте так: вы можете остаться здесь и дальше убеждать меня, что я обязана. А можете уйти, сохранив хоть часть лица. Мне кажется, второй вариант выгоднее.
Герцог долго смотрел на неё. Потом выдохнул сквозь зубы:
— Вы… необычная.
— Я знаю, — сказала Жанна и мило хлопнула ресницами. — Мне об этом всю жизнь говорят.
Он резко развернулся и вышел. Мужчины за ним — почти бегом. Дверь закрылась.
Секунду стояла тишина. Потом молодая фрейлина тихо прошептала:
— Госпожа… вы его… выгнали…
— Да, — сказала Жанна и опустилась на край кровати. Кровать была огромная, с резными столбиками, бельё пахло лавандой и сушёными травами, но от этой «чистоты» хотелось смеяться. — Представь себе. Какой сюрприз для эпохи.
Сухая фрейлина дрожала от негодования.
— Вы погубите себя.
Жанна посмотрела на неё устало.
— Милая, — сказала она почти ласково, — я уже погублена. Меня выдали замуж против воли. Так что всё, что дальше, — это уже не трагедия, а жанр «комедия ошибок». Сядьте, подышите. И не делайте вид, что вы лично отвечаете перед Богом за мою спальню.
Фрейлина открыла рот, но слов не нашла. Жанна вдруг почувствовала странное облегчение — тяжёлое, как снятый груз. Она победила в первом бою. Это была маленькая победа, но без неё дальше не было бы ничего.
Она встала, подошла к окну. За стеклом — тёмный двор, факелы, где-то ржали лошади, пахло мокрой землёй. Звёзды были настоящие, без городского света — яркие, холодные, как чьи-то глаза.
«Андрей, — подумала Жанна. — Если бы ты это видел, ты бы сказал: “Жанн, ты опять влезла в историю”».
И тут же добавила мысленно: «Да, милый. Я сама в шоке».
Наутро запахи изменились. Вместо свечного воска — запах хлеба, горячего молока, дыма. Вместо ночной тишины — шаги, шёпот, скрип дверей. В замке всё жило своим расписанием, и её маленький бунт уже стал новостью.
Жанну разбудили рано. В комнату вошли женщины, как в улей: принесли воду, принесли платье попроще, но всё равно дорогое, принесли завтрак. И вместе с ними вошло ощущение: сейчас будет расплата.
— Его Величество желает видеть вас, — произнесла сухая фрейлина так, будто объявляла приговор.
Жанна села в кровати и зевнула демонстративно.
— Передайте Его Величеству, что я тоже желаю видеть Его Величество, — сказала она. — И желательно до завтрака. У меня на голодный желудок сарказм особенно острый.
Фрейлина не улыбнулась. Но молодая снова чуть дрогнула губами.
Жанну одели. Платье было тёмно-синее, с серебряной вышивкой, рукава широкие, ткань тяжелела на каждом шаге. Волосы уложили в простую, но аккуратную причёску, на голову — лёгкий чепец. Жанна смотрела на своё отражение в зеркале — наконец, настоящем, в серебряной оправе — и удивлялась: как можно быть такой милой внешне и такой… опасной внутри. Голубые глаза казались ещё ярче на фоне тёмной ткани. Ямочки появлялись, стоило ей улыбнуться, а улыбаться она собиралась часто — это была её броня.
Её повели по коридорам. Пахло камнем, вином, потом, духами. Где-то прошли мимо кухни — и Жанну накрыло запахом тушёного мяса, лука, трав, горячего хлеба. Желудок предательски сжался.
«Отлично, — подумала она. — Меня сейчас будут казнить, а я думаю о хлебе. Это, видимо, тоже семейное».
Король ждал её в зале поменьше, не в торжественном. Там было теплее. В камине горели дрова, на столе стояли бумаги, чернильница, перо. Пахло кожей, дымом и железом. Франциск стоял у окна, руки за спиной. На нём был тёмный камзол с вышивкой, цепь блестела. Он выглядел усталым и злым.
Когда Жанна вошла, он не поклонился, не улыбнулся. Он просто посмотрел на неё так, будто она — проблема, которую надо решить.
— Ты опозорила меня второй раз, — сказал он без приветствий. — Вчера в церкви. Сегодня ночью.
Жанна спокойно прошла к столу и остановилась, не кланяясь ниже, чем положено приличию.
— Ваше Величество, — сказала она ровно, — вы вчера опозорили меня первым. А я просто догоняю.
Франциск прищурился.
— Ты играешь словами.
— Я умею, — ответила Жанна. — Это единственное оружие, которое вы мне оставили.
Он подошёл ближе. От него пахло вином, дорогими духами и раздражением.
— Ты понимаешь, что герцог может потребовать расторжения брака? — спросил он. — И тогда всё, ради чего я это делал, пойдёт прахом.
— Тогда не надо было делать, — сказала Жанна с милой улыбкой. — Вы же взрослый человек. Должны понимать последствия своих поступков.
Франциск смотрел на неё несколько секунд. Потом резко развернулся и ударил ладонью по столу.
— Довольно!
Жанна даже не вздрогнула. Внутри у неё всё сжалось, но лицо осталось спокойным.
— Ты — дочь короля Наварры. Ты — часть политики. Ты выйдешь из этой истории так, как я решу.
Жанна подняла бровь.
— А вы уверены, что история — ваша? — спросила она тихо.
Франциск замолчал. Потом произнёс медленно:
— Ты будешь жить. Ты будешь обеспечена. Но ты будешь наказана.
— Чем? — спросила Жанна. — Меня снова запрут? Мне уже скучно.
Король сжал зубы.
— Ты отправишься в дальнее поместье. Подальше от двора, подальше от слухов. Там ты будешь… — он поискал слово, — тише.
Жанна кивнула.
«Вот оно, — подумала она. — Поместье. Моё пространство. Мой воздух. Мой шанс».
Но вслух она сказала другое:
— Ваше Величество, вы называете это наказанием. А я называю это отпуском.
Франциск посмотрел на неё, как на сумасшедшую.
— Ты всё равно останешься замужней женщиной, — сказал он. — Формально. И ты не имеешь права делать глупости.
— Глупости — это ваш отдел, — ответила Жанна и улыбнулась так, что у неё появились ямочки. — Я занимаюсь разумными решениями.
— Тебе назначат компаньонку, — продолжил Франциск, будто не слышал. — Чтобы следить за тобой. Вдова. Благочестивая. Строгая. Она не даст тебе вести себя… как ты.
Жанна слегка наклонила голову.
— То есть вы хотите приставить ко мне ходячую совесть? — спросила она. — Прекрасно. Я давно мечтала о человеке, который будет бурчать вместо будильника.
Франциск резко отвернулся.
— И ещё. — Он посмотрел на бумаги. — Твои вещи… твои сундуки… — он будто не хотел признавать их существование. — Их отправят вместе с тобой.
Жанна почувствовала, как внутри всё вспыхнуло: чемоданы. Её чемоданы. Её XXI век в аккуратных замках.
Она кивнула, не выдав радости.
— Благодарю.
— Не благодари. Это не милость. — Франциск поднял взгляд. — Это… чтобы ты не устраивала новых побегов.
Жанна улыбнулась.
— Ваше Величество, если я захочу сбежать, мне не нужны сундуки. Мне нужен повод.
Он посмотрел на неё долго. Потом сказал тихо, почти устало:
— Ты слишком дерзкая.
— Я просто живая, — ответила Жанна. — Это иногда путают.
Её вывели. И почти сразу — повели к матери.
Королева Маргарита… была не той женщиной, которую можно представить слабой. В её покоях пахло розовой водой, лавандой и книгами. Да, именно книгами: сухой бумагой, чернилами, пергаментом. На полках стояли тома, на столе лежали рукописи. Мягкие ковры глушили шаги. Окно было большим, светлым, и оттуда тянуло зимним воздухом.
Мать сидела у стола. На ней было тёмное платье, но не траур — просто сдержанность. Волосы убраны, лицо усталое. Когда Жанна вошла, Маргарита поднялась и подошла к ней — быстро, по-матерински. Взяла за руки.
— Дочь, — сказала она тихо. — Ты жива?
Жанна вдруг почувствовала, как горло сжимается. Не от страха — от того, что её держат. По-настоящему. И в этом времени это было редкостью.
— Жива, — ответила она и попыталась улыбнуться. — Пока.
Маргарита внимательно посмотрела на её лицо, на глаза, на губы, будто искала трещины.
— Ты понимаешь, что сделала? — спросила она.
Жанна пожала плечами.
— Я не дала себя сломать, — сказала она. — И, если честно, я горжусь собой.
Мать вздохнула — и в этом вздохе было всё: любовь, усталость, страх.
— Ты всегда была… упрямой, — сказала Маргарита. — Но сейчас ты играешь с огнём.
— Мама, — Жанна посмотрела на неё серьёзно, — я не играю. Я выживаю.
Маргарита медленно кивнула. Потом взяла её ладонь и сжала.
— Ты отправляешься в поместье, — сказала она. — Это… лучшее, что мы могли добиться. Там ты будешь подальше от двора и от его глаз.
— Спасибо, — искренне сказала Жанна.
— С тобой поедет Мари, — продолжила Маргарита, и Жанна сразу оживилась.
— Поедет? — быстро спросила она. — Точно?
— Я настояла, — сказала мать. — Она верна тебе. И ты ей… нужна.
Жанна кивнула. Мари. Её маленькая испуганная союзница, которая вращает глазами, когда взрослые начинают говорить глупости. Это было важно.
— И ещё, — Маргарита помолчала, будто подбирала слова. — С тобой поедет компаньонка. Её зовут мадам Изабо де Лаваль.
Имя ничего не сказало Жанне, но тон матери сказал многое.
— Она… защитит тебя, — продолжила Маргарита. — С виду она кажется… неудобной.
— Неудобной? — переспросила Жанна и прищурилась. — Мама, ты сейчас сказала «неудобной» так, будто это оскорбление.
Маргарита чуть улыбнулась — впервые за разговор.
— Она вдова. Давно. Она бедна. Её род разорился. Но она честна и… упряма. По-своему. Она умеет держаться. И умеет делать так, чтобы мужчины не позволяли себе лишнего. Её уважали при дворе, хотя она и не любимица.
Жанна медленно кивнула.
— То есть вы даёте мне… бурчащую сторожевую собаку? — спросила она.
Маргарита вздохнула, но улыбнулась чуть шире.
— Дочь…
— Ладно, — Жанна подняла руки. — Я поняла. Не воевать. Дружить. Или хотя бы не убивать в первый день.
— Именно, — сказала Маргарита и вдруг стала серьёзной. — Жанна… Я знаю, как тебе тяжело. Но помни: компаньонка — твоя защита. Она будет следить за правилами. И это… полезно. Правила иногда спасают.
Жанна наклонила голову, словно соглашаясь. А внутри подумала: «Правила спасают только тех, кто умеет ими пользоваться».
Мать провела её к сундукам и чемоданам. Когда Жанна увидела свои аккуратные чемоданы среди старинных сундуков, сердце дрогнуло. Они выглядели здесь так же неуместно, как смартфон в руке монаха. Но были реальны. И это давало опору.
— Это твои вещи? — спросила Маргарита, странно глядя на гладкую кожу чемодана и металлические замки.
Жанна улыбнулась самым невинным образом.
— Подарки, — сказала она. — И… полезное.
Маргарита не стала задавать вопросы. И Жанна была ей за это благодарна.
Отъезд назначили на следующий день.
Утро было холодное, серое. Двор замка пах дымом, мокрой соломой, навозом и свежим хлебом — кто-то уже пёк. Лошади стояли у повозок, пар поднимался от их спин, упряжь скрипела. Слуги носили сундуки, ругались шёпотом. В воздухе висела суета, как паутина.
Мари бегала рядом с Жанной, глаза огромные, пальцы красные от холода.
— Мадам, — шептала она, — говорят, компаньонка уже здесь…
— Отлично, — сказала Жанна. — Сейчас познакомимся с моей будущей бурчалкой.
Мари сделала такое лицо, что Жанна поняла: бурчалка будет легендарной.
И действительно.
Мадам Изабо де Лаваль стояла у повозки, как памятник собственному недовольству. Высокая, сухая, с прямой спиной и лицом, будто высеченным из камня. Нос тонкий, губы узкие, глаза серые — внимательные, колючие. На ней был чёрный наряд — не просто тёмный, а именно траурный: плотная ткань, закрытая шея, чёрная вуаль, перчатки. Всё строго, всё без намёка на кокетство.
Она посмотрела на Жанну и чуть наклонила голову.
— Госпожа, — сказала она и сразу добавила с таким тоном, будто ела лимон: — Надеюсь, вы понимаете, что ваше поведение — греховно и опасно.
Жанна улыбнулась, и ямочки тут же появились, как козырь.
— Мадам, — сказала она ласково, — я вижу, вы человек, который умеет начинать знакомство с комплимента.
Мари за спиной тихо издала звук, похожий на подавленный смех.
Изабо сузила глаза.
— Я не шучу, госпожа. Вы должны помнить о приличиях. О послушании. О смирении.
— Смирение, — повторила Жанна. — Это когда тебя бьют, а ты благодаришь?
Изабо побледнела.
— Это когда вы принимаете волю Бога.
— Прекрасно, — сказала Жанна. — Тогда давайте договоримся: вы будете принимать волю Бога, а я — волю здравого смысла. Вместе мы составим идеальную пару.
Изабо открыла рот. Закрыла. Потом произнесла сухо:
— Я была назначена вашей компаньонкой не для того, чтобы слушать дерзости.
— А я не назначала себя невестой, — невозмутимо ответила Жанна. — Видите, у нас у обеих проблемы с назначениями.
Мари закашлялась, явно спасаясь от смеха.
Изабо посмотрела на Мари, и взгляд её сказал: «Эта девица распущенная».
Мари мгновенно сделала вид, что она очень благочестивая и вообще сейчас начнёт молиться.
Жанна поднялась в повозку. Её вещи погрузили: сундуки, её чемоданы, узлы. Изабо села напротив, как судья. Мари устроилась сбоку, прижимая к себе мешочек с мелочами и постоянно вращая глазами, будто предупреждала: «Будет бурчать. Будет. Я же говорила».
Повозка тронулась.
Дорога была длинной. Сначала — каменная, потом — земляная, с колеями. Колёса скрипели, лошади тяжело дышали. В воздухе пахло мокрой землёй, травой, дымом от дальних костров. Иногда тянуло запахом навоза с полей, иногда — свежей водой, когда проезжали ручей.
Жанна смотрела в окно и пыталась не впасть в ступор. Поля, леса, деревеньки — серые домики, дым из труб, люди в грубой одежде. Дети босые, собаки худые. И всё это — живое, настоящее.
«Ну здравствуй, XVI век, — подумала Жанна. — Ты явно не готовился к моему визиту, а я — к твоему».
Изабо, конечно, молчать не могла.
— Вы должны молиться, — сказала она спустя час дороги. — За своё спасение.
Жанна повернула голову.
— Мадам, — сказала она, — если я начну молиться, это будет выглядеть так, будто я признаю, что виновата. А я не виновата. Я просто не хочу, чтобы ко мне прикасались без моего согласия.
Изабо сжала губы.
— Женщина должна подчиняться.
— Женщина должна дышать, — ответила Жанна. — А подчиняться — это опционально.
Мари снова закатила глаза так выразительно, что Жанна едва не рассмеялась.
— Вы погубите себя, — буркнула Изабо.
— Мадам, — Жанна наклонилась чуть вперёд, — я вас сейчас очень прошу: не пугайте меня будущим. Я и так здесь. Давайте лучше обсудим практические вещи. Где мы будем спать? Чем будем питаться? Есть ли в поместье баня? Или мне придётся изобретать санитарную революцию?
Изабо нахмурилась, явно не понимая половины слов, но уловив смысл: эта девица думает о быте, а не о покаянии.
— В поместье есть дом, — сухо сказала она. — И слуги. И церковь неподалёку.
— Прекрасно, — сказала Жанна. — Значит, вы будете счастливы.
Изабо фыркнула.
— А вы — нет.
Жанна улыбнулась.
— А я, мадам, — сказала она тихо, — умею делать себе счастье из того, что есть. Это тоже навык.
Повозка ехала дальше. Солнце иногда выглядывало, и тогда поля становились золотистыми, а потом снова пряталось, и всё превращалось в серую акварель. Ветер пробирался под плащ, холодил шею. Жанна натягивала на себя шерстяную накидку и думала о своём XXI веке так, будто он был чужой книгой: вроде помнишь сюжет, но страницы уже вырвали.
К вечеру показались ворота поместья.
Это было не роскошное дворцовое чудо. Скорее крепкий дом с каменными стенами, окружённый хозяйственными постройками. Двор — просторный, грязь под ногами, запах лошадей и дыма. Но вдалеке — сад. Пока голый, зимний, но видны были аккуратные дорожки, кусты, арка из дерева, будто кто-то когда-то хотел красоты.
Жанна увидела эту арку — и сердце у неё дрогнуло.
«Вот здесь, — подумала она. — Вот здесь я буду дышать».
Слуги выбежали встречать. Они были настороженные, любопытные. Смотрели на Жанну — на её платье, на лицо. Смотрели на Изабо — с уважением и страхом. Смотрели на Мари — и тут же понимали: служанка молодая, быстрая, болтливая.
Жанна вышла из повозки, вдохнула воздух поместья. Пахло дымом, мокрой землёй, конским потом и чем-то ещё — яблоками? Хранилища? Амбары? Этот запах был… живой. Не дворцовый, не притворный.
— Госпожа, — сухо сказала Изабо, — здесь вы будете вести себя достойно.
Жанна посмотрела на неё и улыбнулась.
— Мадам, — сказала она, — здесь я буду вести себя так, чтобы вы однажды перестали бурчать. Это будет мой самый амбициозный проект.
Изабо фыркнула и отвернулась.
Мари прошептала Жанне на ухо:
— Мадам… она правда… не простая.
Жанна кивнула.
— Отлично, — тихо ответила она. — Значит, будет интересно.
И, стоя во дворе своего будущего изгнания, Жанна вдруг поняла: эта ночь — которой не было — дала ей самое важное. Свободу внутри. Её у неё не отнимут ни короли, ни герцоги, ни вдовы в чёрном.
А поместье… поместье станет её территорией.
И тут же, как будто в подтверждение, из дома вышел управляющий — мужчина средних лет с внимательным взглядом — и поклонился.
— Госпожа, — сказал он. — Мы получили письмо. Герцог… желает прислать своих людей.
Жанна подняла бровь.
— Пусть присылает, — сказала она спокойно. — Только предупредите: я здесь хозяйка. А к хозяйке без стука не входят.
Она повернулась к дому, к саду, к арке, где однажды будут розы.
И пошла внутрь — как человек, который наконец-то оказался там, где сможет выжить и победить.

Глава 3.

Глава 3.

Дом, который слушает
Поместье просыпалось медленно и с неохотой, как человек, которого давно не будили заботливо.
Сначала — звук. Не резкий, не дворцовый, а тихий, повседневный: скрип двери амбара, приглушённый топот, стук ведра о камень. Потом — запахи. Жанна открыла глаза ещё до того, как окончательно очнулась, и вдохнула — глубоко, осторожно, как делают люди, которые не доверяют реальности.
Пахло холодной золой, ночным дымом, мокрой землёй и чем-то сладковатым — яблоками. Не духами, не ладаном, не камнем власти. Обычным домом.
Она лежала на широкой кровати под тяжёлым шерстяным одеялом. Простыня была грубее, чем привычная, но чистая. Под головой — подушка, набитая травами: лаванда, мята, что-то ещё, терпкое, чуть горькое. От этого запаха хотелось не плакать, а думать.
Комната была большая, но не показная. Каменные стены побелены, местами с трещинками, словно дом уже не молод, но держится. Деревянные балки под потолком тёмные от времени. В углу — сундук. У стены — стол, простой, крепкий, на нём кувшин с водой и глиняная чашка. Камин выложен аккуратно, без лишних украшений, но с заботой: вчера вечером в нём явно разводили огонь.
Окно — большое, с мутноватым стеклом. За ним — сад.
Жанна села, подтянув к себе одеяло, и посмотрела туда.
Сад был зимний, строгий, но ухоженный. Дорожки прочищены, кусты аккуратно подрезаны, арка из дерева стояла чуть в стороне — пустая, голая, но крепкая. Под ней уже хотелось увидеть цветы. Очень хотелось.
— Ну здравствуй, — пробормотала Жанна. — Похоже, мы с тобой договоримся.
Она встала. Пол под ногами был холодный, камень отдавал ночной стужей, и Жанна поморщилась, накинув на плечи шерстяную накидку, оставленную на стуле. Накидка пахла овчиной и чем-то домашним — не новым, но надёжным.
Когда она открыла дверь, дом ответил эхом.
Коридор был пуст. Где-то внизу слышались шаги, негромкие голоса, звон посуды. Не суета — жизнь. Это было важно. Жанна шла медленно, запоминая: поворот, ниша, узкое окно, лестница. Она привыкла ориентироваться. Дом должен был понять, что его хозяйка смотрит.
На лестнице она встретила Мари.
Служанка шла быстро, прижимая к груди стопку белья, и едва не налетела на Жанну.
— Мадам! — пискнула она, покраснев. — Я… я думала, вы ещё спите…
— Я сплю плохо, — честно ответила Жанна. — И думаю много. Это заразно, так что осторожно.
Мари хихикнула, но тут же сделала серьёзное лицо.
— Мадам Изабо уже внизу, — прошептала она, округлив глаза. — Она… она недовольна.
— Прекрасно, — сказала Жанна. — Значит, утро удалось.
Внизу, в зале, действительно стояла мадам Изабо де Лаваль — прямая, как шпиль, в своём вечном чёрном. Она осматривала помещение так, будто искала грехи под каждым ковром. В руках — чётки. Губы поджаты. Вид человека, который проснулся раньше всех, чтобы успеть разочароваться.
— Доброе утро, мадам, — сказала Жанна спокойно.
— Утро может быть добрым только в молитве, — сухо отозвалась Изабо, не оборачиваясь. — А вы, госпожа, спали слишком долго.
Жанна посмотрела на солнечный луч, пробившийся в окно.
— Если это «слишком долго», — заметила она, — то я боюсь представить, что вы считаете отдыхом.
Изабо наконец повернулась. Серые глаза скользнули по Жанне — по накидке, по волосам, по осанке.
— В доме должно быть строго, — сказала она. — Слуги ждут распоряжений. А не… философии.
— Тогда начнём, — кивнула Жанна. — Я люблю порядок. Просто предпочитаю, чтобы он был живым.
Она прошла к столу, где уже стоял завтрак: хлеб, сыр, кувшин с молоком, миска с кашей. Пахло тёплым зерном, дымком и чем-то сладким — мёдом.
— Кто отвечает за кухню? — спросила Жанна.
Из тени выступила женщина лет сорока, крепкая, с красными от жара руками.
— Я, госпожа. Агнес.
— Агнес, — повторила Жанна, запоминая. — Спасибо. Всё выглядит аккуратно. Мы позже поговорим, хорошо?
Агнес кивнула, явно удивлённая тем, что на неё не кричат.
— Кто за дом? — продолжила Жанна.
— Я, — сказал мужчина средних лет, тот самый управляющий. — Пьер.
— Пьер, — Жанна посмотрела на него внимательно. — Я не люблю хаос, но и не люблю страх. Если что-то не так — говорите. Я не из тех, кто рубит головы за пыль.
Изабо тихо фыркнула.
— Пыль — это признак лености.
— А иногда — жизни, — парировала Жанна. — Мы не музей.
Она села за стол, сделав жест, чтобы остальные не стояли как на исповеди.
— Ешьте, — сказала она. — Работать на голодный желудок — грех. Вот тут я с вами согласна, мадам Изабо.
Та сжала губы, но… села.
Жанна заметила это. Маленькая победа.
После завтрака она попросила показать дом.
Не бегло — подробно. Комната за комнатой. Слуги шли следом, напряжённые, ожидая замечаний. Жанна смотрела внимательно, но без презрения. Здесь — паутина в углу, там — окно плохо закрывается, тут — ковёр сбился. Ничего катастрофического. Просто дом, в котором давно не было хозяйки, а был порядок по инструкции.
— Уборка, — сказала Жанна спокойно. — Не сегодня всё, постепенно. Я не люблю, когда людей гоняют, как скот.
Изабо покачала головой.
— Мягкость развращает.
— А жестокость ломает, — ответила Жанна. — Я предпочитаю, чтобы люди были целыми.
В комнате, где стояли её сундуки и чемоданы, Жанна задержалась.
— Мари, — тихо сказала она. — Помоги мне.
Служанка тут же оказалась рядом, глаза горят.
Чемоданы выглядели здесь инородно. Слишком гладкие. Слишком «не отсюда».
— Слушай внимательно, — шепнула Жанна. — То, что внутри, никто не трогает. Никогда. Даже ты — только со мной. Поняла?
Мари кивнула так яростно, будто готова была поклясться жизнью.
Жанна осмотрела стены, пол, камин. Потом подошла к панели у стены — старая деревянная обшивка. Нажала. Доска слегка поддалась.
— Ага, — прошептала она. — Вот ты где.
Тайник был неглубокий, но достаточный. Она аккуратно уложила туда самое важное: лекарства, косметику, мелкие безделушки, семена и саженцы — тщательно, в ткани, чтобы не пересохли. Остальное — в сундуки, под замок.
— Если кто-то полезет сюда без меня, — сказала Жанна Мари, — ты кричишь так, будто тебя режут.
— Я умею, — серьёзно ответила Мари.
К полудню Жанна вышла в сад.
Земля была холодной, но не мёртвой. Она присела, взяла горсть, потерла между пальцами.
— Хорошая, — сказала она. — Умеет держать.
Саженцы она велела поставить в горшки, под навес, аккуратно. Никто не должен был задавать вопросов.
— Редкие цветы, — пояснила она Изабо. — Подарок.
— Цветы — это суета, — буркнула та.
— Красота — это дисциплина, — ответила Жанна. — Она учит терпению.
Изабо посмотрела на неё странно. Но промолчала.
Вечером Жанна позвала Изабо к себе.
Та вошла настороженно, как в ловушку.
— Садитесь, — сказала Жанна и достала свёрток.
Ткань была мягкая, плотная, тёплая. Современный трикотаж — благородный, глубокого тёмно-синего цвета.
Изабо коснулась её пальцами — и замерла.
— Это… — она сглотнула. — Что это?
— Платье, — просто сказала Жанна. — Или накидка. Как захотите. Вы мёрзнете.
— Я не нуждаюсь…
— Нуждаетесь, — мягко перебила Жанна. — Просто привыкли отказывать себе. А я — нет.
Изабо долго молчала. Потом аккуратно взяла ткань.
— Это… очень качественно, — наконец сказала она.
— Я знаю, — улыбнулась Жанна. — И вы достойны качества.
Изабо ушла, не сказав больше ни слова. Но когда дверь закрылась, Мари прошептала:
— Мадам… она трогала ткань, как драгоценность.
Жанна кивнула.
— Первый шаг сделан.
В ту ночь она снова стояла у окна. Сад темнел, арка чернела на фоне неба.
— Здесь будет дом, — сказала она вслух. — Мой.
И дом, казалось, слушал.

Глава 4.

Глава 4.

Тайник, список и первое “моё”
Утро в поместье начиналось не с мыслей, а с тела.
Жанна проснулась от холода, который пролезал под одеяло так настойчиво, словно считал себя правом. Камень под босыми ногами обжигал ледяной сухостью. Воздух был свежий, влажный, пах золой, травами из подушки и слегка — яблоками из кладовой. Её волосы, распущенные на ночь, пахли дымом и лавандой: аромат, который здесь был не косметикой, а попыткой сделать жизнь чуть мягче.
Она посидела минуту на краю кровати, собирая себя в одно целое. В XXI веке её утро начиналось с телефона, календаря, уведомлений. Здесь — с дыхания и проверки, на месте ли разум.
Проверка №1: тайник.
Жанна встала, накинула шерстяную накидку, подошла к панели, отодвинула доску. Всё было на месте. Лекарства в ткани. Семена в мешочке. Пара тюбиков крема. Пластыри. Маленькие безделушки. Саженцы — под навесом, в горшках, пока живые, пока не тронутые ничьими руками.
Она закрыла панель и провела ладонью по дереву — не ласково, а проверяя, насколько плотная щель. В этом времени любая щель могла стать чужими глазами.
Проверка №2: кто ходил ночью.
В коридоре было тихо. Снизу доносились звуки кухни: металлический звон, приглушённый стук, шорох. Пахло хлебом и горячей водой. Жанна пошла вниз, запоминая шаги, скрип половиц. Она уже знала, где доска скрипит сильнее, где пол ровнее, где сквозняк тянет из щели под дверью. Эти мелочи складывались в чувство контроля.
На кухне Агнес уже командовала. У неё было лицо человека, который не доверяет миру, но умеет заставить его вариться и печься. Жанна заметила, что сегодня тряпки чистые, яблоки отсортированы, а пол у очага посыпан сухой золой, чтобы не скользить.
— Доброе утро, госпожа, — сказала Агнес и чуть выпрямилась.
— Доброе, — ответила Жанна и вдохнула. — Хорошо пахнет.
Агнес словно растаяла на долю секунды.
— Мы стараемся.
— Я вижу, — кивнула Жанна. — И это важно. Скажите, у вас есть… — она замолчала, подбирая слова, — место, где хранят соль и всё такое?
— Кладовая, госпожа.
— Покажете после завтрака.
У двери стояла Мари — как всегда, готовая быть рядом. Она была уже причёсана, чепчик сидел ровно, но глаза выдавали: она не спала нормально.
— Всё хорошо? — спросила Жанна тихо.
Мари кивнула, но тут же наклонилась ближе:
— Мадам Изабо утром… опять бурчала.
— Я удивлена, что она не бурчит во сне, — вздохнула Жанна. — Ладно. Где она?
— В зале. С чётками.
— Отлично. Значит, Бог уже в курсе.
Изабо действительно сидела в зале, как будто специально заняла самое прямое место, чтобы контролировать геометрию морали. Чёрное платье, вуаль, чётки. Она смотрела на окно и шевелила губами. Её лицо было сухое, будто она давно перестала позволять себе радость — и теперь радость казалась ей неприличной.
Жанна подошла и села напротив, не спрашивая разрешения.
— Доброе утро, мадам, — сказала она ровно.
— Утро будет добрым, когда вы перестанете говорить с прислугой как с равными, — буркнула Изабо.
Жанна подняла бровь.
— Мадам, — сказала она спокойно, — вы сейчас пытаетесь объяснить мне, что уважение — это преступление?
— Уважение должно быть к месту.
— Оно всегда к месту, — ответила Жанна. — Особенно там, где люди делают работу, которую вы сами делать не будете.
Изабо поджала губы.
— Вы слишком прямы.
— Вы слишком привыкли терпеть, — мягко ответила Жанна. — Но я не прошу вас менять себя за день. Я прошу только одно: не мешайте мне делать дом удобным для жизни.
Изабо хотела возразить, но тут вошёл Пьер — управляющий. Он поклонился.
— Госпожа, вы просили список.
Жанна кивнула.
— Да. Я хочу знать, что у нас есть и чего нет. Еда, ткань, свечи, соль, мыло, дрова. Всё.
Изабо смотрела на неё с подозрением.
— Зачем?
— Потому что я не люблю сюрпризы, — сказала Жанна. — А бедность — это сюрприз, который приходит, когда ты не считаешь.
Пьер слегка улыбнулся — впервые за всё время. Ему понравилось слово «считать». Это было понятно.
После завтрака Жанна пошла в кладовые.
Запах там был иной: сырость камня, сухая солома, кислый аромат квашеного, дым от копчёного мяса, сладковатый дух яблок и лука. На полках стояли глиняные горшки, мешки с зерном, связки трав. Жанна провела рукой по мешку — зерно шуршало, как песок.
— Сколько людей в поместье? — спросила она Пьера.
— Слуг в доме — восемь, госпожа. В хозяйстве — ещё двенадцать. Плюс семьи некоторых.
Жанна кивнула.
— Значит, запасов должно хватать. И нужно понимать, где слабое место.
Она заметила, что соль хранится плохо — мешок открыт, рядом влажно. Это означало, что соль слежится и пропадёт. Здесь соль была не «купить по пути», а важный ресурс.
— Переложить, — сказала Жанна. — В сухой сундук. Закрыть. И следить. Соль — это жизнь.
Изабо фыркнула:
— Вы говорите как мужчина-управляющий.
Жанна посмотрела на неё.
— Спасибо, — сказала она. — Значит, я говорю полезно.
Изабо хотела возмутиться, но в кладовой было холодно, и она невольно поправила свою старую накидку. Жанна заметила это. Ткань, которую она подарила, была пока в комнате Изабо — не использована. Гордая вдова держалась.
«Ничего, — подумала Жанна. — Мы умеем ждать».
Днём она собрала слуг ещё раз. Не во дворе, а в кухне — там теплее и не так формально. Люди держались настороженно, но уже не так, как в первый день. Жанна стояла у стола, на котором лежали куски ткани, моток ниток, свеча — простые предметы, которые в этом мире были ценностью.
— Мне нужно, чтобы вы меня услышали, — сказала она спокойно. — Я не люблю крика. Я не люблю воровства. Я не люблю, когда люди делают вид, что всё хорошо, а потом молчат, пока не станет плохо. Если у кого-то проблема — вы говорите Пьеру или мне.
Слуги переглянулись. Они не привыкли к тому, что «проблема» интересует хозяйку.
— И ещё, — продолжила Жанна. — Я буду благодарить за работу. Не словами только. Делом.
Она достала маленький мешочек и высыпала на стол несколько вещей: ленты, шпильки, два ярких браслета для детей и маленькое зеркало в пластиковой оправе. В этом времени зеркало было дорогой роскошью. Даже такое.
Мари вздрогнула — она знала, откуда это. Но молчала. Она умела молчать, когда нужно.
Служанки ахнули. Мужчины смотрели с осторожным интересом.
— Это… откуда? — не выдержала Жанетт.
Жанна улыбнулась.
— Оттуда, где женщины умеют делать красивые мелочи, — сказала она. — Подарки. За честность и работу.
Изабо стояла у двери и смотрела так, будто вот-вот скажет «это искушение». Но промолчала. Вероятно, она понимала: спорить здесь бессмысленно. И опасно — не для Жанны, для неё самой.
Жанна раздавала не всем и не много — выборочно, аккуратно, чтобы не устроить ажиотаж. Шпилька — Клер, у которой волосы всегда выбивались из-под чепца. Лента — Жюли на кухне, девчонке с веснушками, которая месила тесто и краснела, как яблоко. Зеркальце — Агнес, потому что хозяйке кухни полезно видеть, что у неё на лице, если она весь день у огня.
— Спасибо, госпожа… — шептали они, и в этих словах было не раболепие, а удивление.
Жанна заметила, как один мальчишка, сын конюха, смотрит на браслет так, будто это кусок волшебства. И тут же убрала мешочек в карман: достаточно. Много — плохо. Это время любило слухи.
После этого Изабо подошла к ней в коридоре.
— Вы развращаете их, — сказала она тихо.
Жанна повернулась и посмотрела прямо.
— Нет, — ответила она. — Я покупаю их уважение. Это дешевле, чем страх, и надёжнее.
Изабо сжала губы.
— Уважение не покупают.
— Тогда объясните, как его получают, если вы всю жизнь только терпели? — спросила Жанна спокойно.
Изабо побледнела, но не от злости — оттого, что попали в больное место.
— Вы не имеете права…
— Имею, — сказала Жанна мягче. — Потому что вы рядом со мной. И вы мне не враг. Вы — человек, который привык жить в чёрном. Но это не значит, что вы обязаны умереть раньше смерти.
Изабо долго смотрела на неё. Потом отвернулась и ушла. Но шаг её был чуть менее жёсткий.
Вечером Жанна занялась самым опасным: своей комнатой.
Она велела Мари принести свечи. Свет был тёплый, дрожащий. Пахло воском и дымом. Жанна сняла верхнее платье, осталась в простом домашнем — ткань грубая, но легче, чем дворцовые доспехи. Волосы распустила, расчёсывая гребнем. В этом движении было что-то успокаивающее: пальцы, пряди, ровный ритм.
— Мари, — сказала она, — мы сделаем ещё одну вещь.
— Что, мадам?
— Тайник должен быть не один. Один — находят. Два — уже сложно.
Мари посмотрела испуганно, но кивнула.
Жанна осмотрела комнату внимательно. Кровать, сундук, камин, деревянная панель. Она вспомнила, как в старых домах в XXI веке иногда делали двойные стенки, секретные ниши. Здесь тоже могло быть что-то подобное. И нашла: под камином, за каменной плитой, была пустота — маленькая, но удобная для того, чтобы спрятать самое ценное.
— Вот, — сказала Жанна.
Мари осторожно помогла отодвинуть плиту. Оттуда потянуло холодом и пылью.
— Туда — деньги, — сказала Жанна. — И одну вещь, которую никто не должен видеть.
Она достала тонкий золотой браслет — подарок Андрея. Держала его в руках, как доказательство, что её жизнь была. Что она не придумала её. Металл был тёплый от кожи, хотя она давно его не носила.
— Мадам… — Мари прошептала. — Это… дорого…
— Это не дорого, — тихо сказала Жанна. — Это… моё.
Она положила браслет в ткань и спрятала. Закрыла плиту. Вытерла руки.
— Никто не узнает, — сказала она Мари. — Никто. Даже Изабо. Поняла?
Мари кивнула. Её глаза были серьёзные.
— Я поняла, мадам.
— Хорошо.
Потом Жанна достала ещё два пакета семян — совсем маленькие, почти незаметные. У неё было чувство, что если она не посадит хоть что-то, она потеряет себя.
Она вышла под навес, где стояли горшки. Земля была влажная, холодная. Она сделала маленькие лунки, положила семена, присыпала. Пахло сырой землёй и холодным воздухом.
— Ты это делаешь не ради цветов, — сказала она себе в голове. — Ты это делаешь ради того, чтобы у тебя было будущее.
На следующий день произошло то, что могло всё испортить.
В поместье приехали люди герцога.
Не сам герцог — нет. Двое мужчин в дорогих плащах, с холодными глазами и манерами, которые не терпят возражений. Они привезли письмо и сразу потребовали встречи.
Жанна встретила их в зале. Она была одета просто, но достойно: тёмное платье, чистое, аккуратное, волосы собраны, на шее — тонкая цепь. Никаких лишних украшений. Она не хотела выглядеть как трофей. Она хотела выглядеть как хозяйка.
Изабо стояла рядом — как тень морали. Мари — чуть позади, напряжённая.
— Госпожа Жанна, — сказал первый, высокий, с тонкими губами. — Мы от имени герцога. Его светлость обеспокоен…
— Пусть беспокоится, — спокойно ответила Жанна. — Это полезно для здоровья.
Мужчина моргнул, явно не ожидая.
— Его светлость желает… чтобы вы исполнили супружеский долг.
Жанна улыбнулась. Ямочки появились, как будто она сейчас скажет что-то милое. Но голос был ровный.
— Передайте его светлости, — сказала она, — что мой долг — сохранить себя. А супружеские долги я не беру в кредит.
Изабо тихо ахнула. Мари едва не хихикнула, но вовремя прикусила губу.
— Госпожа, — мужчина сделал шаг вперёд. — Вы забываетесь. Вы замужняя женщина.
— Я всё прекрасно помню, — ответила Жанна. — Я замужняя женщина на бумаге. Если вашему герцогу нужна бумага — пусть смотрит на договор. Если ему нужно тело — пусть ищет согласие. А согласия нет.
— Это оскорбление.
— Это реальность, — сказала Жанна. — И если он хочет избежать ещё большего позора, пусть перестанет пытаться купить то, что не продаётся.
Второй мужчина, молчавший до этого, усмехнулся.
— Вы слишком смелы.
Жанна посмотрела на него.
— Я просто взрослая, — сказала она. — И устала от мужчин, которые думают, что женщина — это функция.
Изабо сжала чётки так, что костяшки побелели.
Мужчины переглянулись.
— Мы передадим, — холодно сказал первый. — Но знайте: герцог не оставит это.
Жанна кивнула.
— Пусть попробует, — сказала она. — Только пусть помнит: я уже однажды сказала «нет» королю Франции. Герцог — это не повышение.
Когда они ушли, в зале повисла тишина. Пахло холодным воздухом, который они принесли с собой, и дорогими духами, оставшимися в комнате, как след.
Изабо повернулась к Жанне.
— Вы играете с огнём, — сказала она тихо, но без прежней злости.
Жанна посмотрела на неё.
— Мадам, — сказала она, — огонь — это то, что они принесли ко мне. Я просто не даю ему сжечь меня.
Изабо молчала несколько секунд. Потом неожиданно спросила:
— Вы… не боитесь?
Жанна улыбнулась — на этот раз без ямочек, устало.
— Боюсь, — призналась она. — Но страх — плохой советник. А у меня сейчас другие задачи.
— Какие? — почти шепнула Изабо.
Жанна оглядела зал, дом, людей вокруг. Потом сказала тихо:
— Сделать так, чтобы это место стало моим. Чтобы люди здесь были моими. Чтобы у меня было, куда стоять.
Изабо смотрела на неё долго. Потом медленно кивнула.
— Тогда… — она запнулась, будто слово давалось тяжело, — тогда я буду рядом.
Жанна подняла бровь.
— Мадам Изабо, — сказала она мягко, — вы сейчас произнесли фразу, которая звучит почти как дружба.
Изабо буркнула:
— Не мечтайте.
Но в этот же вечер, когда Жанна проходила мимо комнаты Изабо, дверь была приоткрыта. И Жанна увидела: вдова сидит у свечи и держит в руках ту самую ткань. Не в свёртке. А уже разложенную, как будто примеряя. Пальцы её гладили материал медленно, осторожно, и на лице было выражение человека, который впервые за много лет позволил себе подумать: «может, мне тоже можно».
Жанна не вошла. Не сказала ни слова. Просто прошла дальше.
Потому что иногда лучший способ победить — это дать человеку сохранить достоинство.
А поздно ночью, проверив тайник, закрыв дверь на засов и убедившись, что в комнате тихо, Жанна легла и впервые за долгое время почувствовала: завтра будет не только борьба. Завтра будет работа. А работа — это то, что спасает, когда мир сошёл с ума.
И где-то под навесом, в горшках, стояли её саженцы. Маленькие, живые. И этого было достаточно, чтобы утром снова встать.