Судьба в облаках

Самая опасная поломка

«Самая опасная поломка — та, которую не слышно. Её чувствуешь кожей.»

— Записи мастера Л. Крейна, цех №18

Я просыпаюсь от тёплого луча солнца — он упирается мне в щёку и щекочет кожу так настойчиво, будто кто-то проверяет контакт: ты здесь? Сознание цепляется за привычное: утро, мастерская, работа. Всё на местах.

Я приподнимаюсь на локти и смотрю в окно — и сон окончательно отступает. На площадке пришвартован дирижабль. Я узнаю его сразу, как узнают лицо человека, который слишком часто появляется в твоей жизни: по силуэту, по обшивке, по знакомым линиям. Я знаю каждый его винтик — в прямом смысле. Я механик. Воздушные корабли — это моя зона ответственности и моя единственная религия: если что-то можно починить — значит, ещё не конец.

Но этот дирижабль особенный.

Аэростат с золотыми узорами — знак Гильдии исследователей. А значит, корабль привёл ко мне Вольфган. Молодой путешественник и постоянный клиент. И, если честно, постоянный источник лёгкого раздражения — просто потому, что он всегда слишком улыбчивый и бодрый для человека, которому якобы хватает пяти часов сна и пары глотков воздуха.

Я спускаю ноги с кровати, натягиваю майку, рабочий комбинезон и быстрым движением завязываю волосы в высокий хвост. Ремень с инструментами ложится на талию привычно и правильно — как часть тела.

На кухне сооружаю себе бутерброд с сыром. Завтрак у меня обычно короткий: пару укусов — и уже на ходу. Пальцы сами затягивают ремень потуже, а мозг уже на площадке, рядом с кораблём, выискивает проблемы раньше, чем глаза успевают сфокусироваться.

Я живу в Бирмингеме. Город у нас шумный, энергичный, с характером: металл, механизмы, оружейные мастерские, ярмарки, гости со всех концов света — всё это даёт городу жизнь и деньги. Моя мастерская стоит почти на окраине. Родители подарили её мне на восемнадцатилетие. Тогда я думала, что это слишком смело — мне, одной, целая мастерская. А теперь без неё я себя уже не представляю.

На площадке уже светло — солнце только поднялось, а металл ловит его так жадно, что мне приходится щуриться.

Я зажмуриваюсь на секунду и подхожу к дирижаблю. Провожу ладонью по обшивке — почти ласково, как по живому. Проверка начинается ещё до того, как я успеваю достать инструменты: взгляд цепляется за крепления, за тросы, за винты, за то, что обещает неприятности.

— Солнце только взошло, а ты уже трудишься, — раздаётся позади меня сонный голос.

Я не реагирую сразу — делаю вид, что очень занята. Пусть сначала докажет, что это он, а не очередная мысль моего мозга, решившего заговорить со мной чужим голосом.

— Сколько времени тебе нужно на сон? — спрашиваю я и только тогда оборачиваюсь.

Вольфган стоит у трапа и на ходу накидывает на себя рубашку. По нему видно — снова ночевал в кабине дирижабля: пару часов в кресле, пару — «где придется». В утреннем свете он меньше похож на гильдийского исследователя и больше на человека, которого держат на ногах маршрут, упрямство и привычка жить в дороге. Он проводит ладонью по волосам, убирая их со лба, и щурится от света так, будто солнце лично обязано ему отчёт.

— Мне хватает около пяти часов. Иногда чуть больше, — отвечает он тоном победителя конкурса «как мало мне нужно, чтобы выжить».

— А ты чего не спишь? — спрашиваю я, разворачиваясь обратно к кораблю.

— Да вот хотел полюбоваться солнышком.

Я не удерживаюсь и тихо бурчу:

— Будто ты раньше его не видел.

— Сегодня оно особенно прекрасно! — с энтузиазмом заявляет он мне вслед.

Я закатываю глаза, хотя он этого, конечно, не видит.

— Мешаться будешь — зашибу. Не замечу, — предупреждаю я и снимаю ключ с ремня.

Я только берусь за винты, а Вольфган уже крутится у стойки с инструментами — осторожно, почти уважительно, как возле чужого алтаря. Он не лезет руками, но и смотрит так внимательно, что от его взгляда хочется спрятать всё ценное подальше. Волосы сбились на лоб, глаза — тёмно-синие, цепкие. На рукаве — вышитый герб Гильдии исследователей: дирижабль, пересечённый стрелкой компаса, и инициалы — В.Э. Вольфган Эррол. Чтобы никто не перепутал — и чтобы сам он не забывал, кому принадлежит.

Он перебирает длинными пальцами шестерёнки на столе и вдруг спрашивает — слишком спокойно, слишком «между делом»:

— Интересно… а ты бы смогла?

— Что именно? — не отрываюсь я от винтов.

— Уехать в Лондон. Не «в гости», не «на ярмарку». А по-настоящему: собрать жизнь в один чемодан и начать заново.

Я замираю ровно на секунду. Не потому, что он попал по больному — я давно научилась держать боль под гайкой и затягивать ключом, — а потому что вопрос звучит выверенно. Не шутка. Не флирт. Не праздное любопытство. Прицельный выстрел по креплению.

— Зачем мне туда уезжать? — отвечаю я. — Здесь моя мастерская, дом, работа. И, если ты пришёл философствовать — философствуй молча. Мне мешают разговоры, когда я держу ключ.

Хотя в детстве я, конечно, мечтала о путешествиях. Мечтала, что однажды куплю красивый, большой дирижабль и мы отправимся на нём в путь — я, брат и родители. Но мечты остаются мечтами, когда жизнь решает иначе. Родителей по работе вызвали в другую страну — профессиональные инженеры, их всегда зовут туда, где «нужны лучшие». Брат увлёкся магией и почти целыми днями пропадает в городской библиотеке. А я… я осталась здесь. С ключами, винтами и ответственностью.