Судьба в облаках: Тонкая пластина

Клэр всегда знала одну вещь: если что-то начинается со слов «это ерунда», значит, вечером ты будешь отмывать руки дольше, чем обычно.

***

С утра над городом туман. Просто влажная взвесь, которая лезет в горло и садится на металл тонкой плёнкой, от которой всё становится скользким. Снаружи стучали молотки, скрипели растяжки, перекликались грузчики, и город звучал так, будто он не проснулся — он просто сменил смену.

Я подняла воротник рабочей куртки, затянула ремень с инструментами и, как обычно, соврала себе, что сегодня будет спокойный день. В моей мастерской спокойные дни происходили только в те моменты, когда я закрывала дверь.

Мастерская была не гильдейский док — и слава небу. Она вросла в кирпичный квартал, как зуб в челюсть: трубы по стенам, пар из швов, чёрные шестерни на фасаде — будто дом сам всё время что-то считает и вращает. Над воротами — площадка для дирижабля и крановая балка: тяжёлый крюк на рельсе.

Но для меня это было достаточно: кирпич, пар и крановая балка, которая поднимает честнее любых слов.

Соседи привыкли, что по утрам у меня пахнет нагретым металлом и мокрой сажей. А я привыкла, что, если из труб идёт пар ровно и без рывков — значит, сегодня хотя бы техника не будет устраивать мне сюрпризы.

Родители назвали мастерскую "разумной инвестицией".

Я — "единственным местом, где мир работает по правилам".

Отец и мать — инженеры: с точными руками, с вечной стружкой в карманах и привычкой сначала измерить, а уже потом спорить. Они работают с силовыми рамами, креплениями и всем тем, что держит дирижабль в воздухе, когда ветер решает проверить твои расчёты на прочность. С детства у меня были не сказки, а истории про то, как ломается металл и почему один лишний люфт превращается в катастрофу.

На восемнадцатилетие они подарили мне эту мастерскую на окраине города, с воротами, которые поначалу заедали, с холодным бетонным полом и верстаком, который отец собрал сам. Мама привезла полки, разметила места под инструмент и сказала: "Если ты будешь работать — пусть у тебя всё будет по-честному. Со своим ключом и ответственностью".

Вывеска над входом появилась почти сразу: "Мастерская Файерхолл". А вот право на неё я зарабатывала годами — заказами, ошибками, которые потом долго снятся, и привычкой не брать то, за что не сможешь ответить.

Первым делом я научилась говорить "нет" тем, кто хотел "починить за улыбку". Вторым — брать предоплату. Третьим — не объяснять, почему я не беру работу, если заказчик выглядит как беда с печатью "сам виноват".

А потом я научилась ещё одному: если в дверь входит человек, который ведёт себя так, будто пространство обязано уступить — лучше сразу смотреть на него прямо. И решить, что ты сделаешь, если он попытается поставить тебе условия.

Я в тот момент протирала стеллажи — там стояли винты, шпонки, детали креплений и разрозненные куски чужих поломок, которые я оставляла «на потом». На краю верстака стояла моя гордость — деревянная планка с вбитыми гильзами и рисками: калибр-напоминалка, сделанный отцом. Я на нём отмечала всё, что «почти подходит». Почти — это слово, из-за которого потом падают.

Дверь в мастерскую открылась без стука.

На пороге появился мужчина, и я автоматически отметила то, что важно.

Одежда дорогая — это видно не по блеску, а по тому, как она сидит и не мешает двигаться. Движения — экономные, без лишнего. Так двигаются люди, которые всегда знают, где у них спина и где выход. Взгляд — ровный, рабочий. Как у мастера перед разборкой: сначала оценивает, потом лезет внутрь.

— Доброе утро, — сказал он.

Это звучало слишком нормально для человека с таким взглядом.

— Это зависит, кто спрашивает, — ответила я, не переставая вытирать руки тряпкой. — Вывеска у нас для красоты или всё-таки читаем?

Он слегка приподнял бровь — как будто оценил тон и решил, что я не из тех, кого можно обезоружить улыбкой.

— Читаю отлично. Вывеска внушает уважение, — произнёс он и чуть наклонил голову. — Кларисса Файерхолл?

— Клэр.

— Клэр, — повторил он, будто отметил в голове. — Мне нужна ваша помощь.

— Всем нужна. Вопрос — насколько срочно и насколько дорого.

— Очень срочно. И я не торгуюсь, — сказал он так просто, что я почти поверила.

Я посмотрела на его руки. На костяшках старые ссадины, на пальцах тонкие шрамы. Кто-то, кто хотя бы раз держал трос, не забывает, как он режет.

— Что именно? — спросила я.

— У меня есть корабль.

Я фыркнула.

— У половины города есть корабль. У второй половины — мечта о нём. Конкретнее.

— Воздушный.

Ну вот. Я бросила тряпку на верстак и подошла ближе.

— Стоянка городская?

— Частная. Не здесь, но проблема — здесь.

— Проблемы бывают разные, — сказала я. — Иногда это течь в оболочке. Иногда — капитан с характером. А иногда — патруль, который задаёт неудобные вопросы.