Сухой беспристрастный стиль

Фундамент из нежелания

Они жили в глухой деревне, где время текло медленнее реки.
Сначала родился сын. Потом — в девяносто первом, на излете одной эпохи — она забеременела мной.
Мать не хотела этого. Принимала травы, поднимала тяжести, пыталась договориться с своим телом — вернуть. Не получилось.
В девяносто втором я родилась. Нежеланная. Лишняя с первого вздоха.

Любовь была исчерпывающим ресурсом, как сахар или чай. Ее хватало на брата — первого, долгожданного. Позже, спустя четыре года, — на младшую сестру, крошку, новое начало. Я оставалась в середине. «Не пришей кобыле хвост». Гвоздем, который торчит и мешает.

Наказания были метрономом детства. Рука, отрывающаяся от брата или сестры, чтобы шлепнуть меня. Слово «спута» я узнала раньше, чем «радость».

В двухтысячном погиб отец. Пьяная драка, темнота, лед. Его смерть убило что-то в матери. Она не умерла сразу физически, но потухла. А потом и вовсе ушла — быстро, тихо, будто ее ждали.
Социальная служба приехала на плохой дороге. Трое детей. Сироты.
Двери детского дома захлопнулись. Начался отсчет нового времени.

Крепость и одиночества

Детский дом был большим, шумным и пахнущим одинаково — вареной картошкой и тоской. Нас привезли троих, но мы быстро стали двое. Младшую, четырехлетнее светловолосое «агу», унесли на руках новые люди. Ее удочерили быстро, как берут с полки самую красивую, нераспечатанную куклу. Дверь за ней закрылась, и в мире стало на одного человека меньше.

Мы остались. Брат и я.

Брат нашел свой способ выживать — он стал идеальным. Его тетради были чисты, а тело — послушно и сильно. Спорт стал его языком, на котором с ним говорили воспитатели с уважением. У него появилась броня из достижений. Он учился, бегал, побеждал. Он был «наш парень», «молодец». Ему — всё: похвала, доверие, чуть больше сахара в чае.

А я… Я училась. Что надо — делала. Не хорошо и не плохо. Посредине, как всегда. Но вопрос, который грыз меня с самого рождения, теперь звучал в этой казенной тишине с пугающей ясностью: «Почему?»
Почему сестру забрали, а нас — нет?
Почему брату легко быть хорошим?
Почему ко мне — всегда так?

И я нашла свой ответ. Не идеальностью, а шипами.
Если мир не хочет меня брать — я не дамся.
Я превратилась в звереныша, загнанного в угол. Никого не подпускала близко. Каждая протянутая рука — будь то для ласки или для наказания — встречалась оскалом. Я огрызалась на замечания, дралась за место за столом, за взгляд, за место под солнцем, которого не видели в этих высоких окнах.
Моя любовь к себе (если это можно было так назвать) была сведена к одной-единственной функции: не дать себя сломать. Не заплакать. Не попросить. Не привязаться.
Привязанность — это опасность. Это потом больно, когда отрывают.
Я строила крепость из колючей проволоки собственного характера и жила внутри, одна. Было тихо, пусто, но безопасно. Никто не мог дотянуться до самого нутра и сказать: «Ты — лишняя».

В этом была моя странная, изуродованная сила. Я была проблемой, с которой не знали, что делать. А значит, я существовала. Я занимала место. Я была.