Свекр сестры, разве так можно?...

Глава 1

Свадьба — это всегда маскарад. Идеальная картинка в резной раме. А я ворвалась в нее как хулиган с граффити-баллончиком, в платье, которое пахнет пылью дорожной сумки и тоской купе «Сапсана».

Я бежала. От Петербурга, от офисных стен цвета заплесневелого сыра, от начальника, чей голос был похож на звук дрели в семь утра. Бросила все к чертовой матери с такой легкостью, будто скинула мокрый тяжелый плащ. Думала, в родном городе меня ждет тишина, запах акаций и мамины оладьи. Вместо этого — марш Мендельсона и белоснежное платье сестренки, в котором она похожа на незнакомку.

И этот взгляд.

Он пронзил меня, едва я переступила порог ресторана, задыхаясь от бега. Не любопытный, не одобрительный. Хищный. Взгляд человека, который привык не смотреть, а сканировать, выявляя слабые места. Под этим взглядом я ощутила себя снова той девочкой в потрепанных кедах: мои триста рублей за такси, сбившаяся от ветра прическа, пятно от чая на блузке, которое я пыталась замаскировать брошью. Мне захотелось спрятаться, свернуться калачиком, стать невидимкой. «Он видит. Видит, что я не здесь, что я разбита, что я приехала сюда, как в аварийный люк».

И тогда Катя, моя сияющая, неземная Катя, схватила меня за локоть. Ее пальцы были холодными от шампанского. «А это Виктор Сергеевич, отец Артёма! Витя, это моя старшая сестра Алиса, только что из Питера!»

Мир сузился до протянутой руки. Большой, с четкими костяшками, с матовой полоской от часов на запястье. «Не трясись, — приказала я себе. — Ты же не маленькая».

Я вложила свою ладонь в его. И обожглась.

Не метафорически. Его рука была сухой и горячей, будто он нес в себе скрытое пламя. Пожатие было твердым, точным, без лишнего усилия, но и без поспешности. Он словно изучал форму моей руки. В воздухе повисло молчание на два удара сердца дольше, чем положено.

«Очень приятно, — сказал он. Голос низкий, без придыхания, как ровный гул мощного двигателя на холостых. — Я слышал, вы специалист по кризисным коммуникациям. Как раз кстати».

Он отпустил мою руку, и я почувствовала нелепое, предательское ощущение пустоты. Его фраза висела в воздухе. «Кстати»? К чему? К его сыну, который сейчас целовал мою сестру? К этому празднику? Или… ко мне? К моему личному кризису, который он, казалось, учуял за версту?

Я что-то пробормотала в ответ, улыбка застыла маской на лице. Он чуть кивнул, и его взгляд скользнул по мне еще раз — уже не сканирующий, а… заинтересованный. Как букинист, нашедший на развале редкое, потрепанное, но любопытное издание. Потом он отвернулся, чтобы ответить на чей-то вопрос, и я смогла наконец выдохнуть.

Весь вечер я ловила себя на том, что ищу его в толпе. Он был центром тихого гравитационного поля. К нему подходили, с ним советовались, его слушали. А он… иногда смотрел на меня. Казалось, случайно. Через стол, через танцпол. Но каждый раз мой желудок сжимался в комок, а по спине пробегал холодок. Это было неловко, неуместно, опасно.

Я пила теплое шампанское и думала: «Ты сошла с ума, Алиса. Это шок. Увольнение, переезд, свадьба. Твоя психика ищет якорь, а он просто самый крупный и заметный объект в поле зрения. Свекор. Отец мужа твоей сестры. Слово-то какое непривычное, чужое. СВЕ-КОР. В нем звучит что-то древнее, деревенское, почти зловещее. Он не просто мужчина. Он теперь часть семьи. Точка. Граница проведена красной линией».

Но когда я поднималась на такси домой, в темноте, я непроизвольно сжала ладонь. Там, где он ее коснулся, все еще пульсировало призрачное тепло.

«Ты приехала восстанавливаться, — строго напомнила я себе, глядя на проплывающие мимо огни родного, но ставшего вдруг чужим города. — Не наживать себе проблем посерьезнее питерского цейтнота».

Проблему звали Виктор Сергеевич. И интуиция, та самая, что вытащила меня из бесконечных унылых встреч, шептала: эта только начинается. И граница, та самая красная линия, уже не казалась такой уж непреодолимой. Она мерцала, как мираж, под жарким южным солнцем, которого я так соскучилась, и под взглядом человека, который смотрел на меня так, будто уже решил, через какой пункт плана ее перейти.

Глава 2

Первые дни я провела в спячке. Высыпалась за год вперед, смотрела в потолок, пыталась понять, кто я теперь, без офиса, без планов, без привычной тревоги под ложечкой. Получилось плохо. Тишина в родительской квартире оглушала, а запах акаций за окном казался слишком приторным, неправдоподобным.

На третий день я решила вернуться к людям. Выбрала самое нейтральное, самое «свое» место — крошечную кофейню у старого парка, где в пятнадцать лет писала в тетрадке плохие стихи. Место, где Виктор Сергеевич со своей гравитационной аномалией точно не должен был появиться.

Я ошиблась.

Только я сделала первый глоток капучино, с наслаждением закрыв глаза, как тень упала на мой столик. Я узнала ее, даже не взглянув. Просто по тому, как воздух вокруг сгустился и потерял вкус сладкой ваты и кофе.

— Места свободны?

Голос. Этот голос. Он звучал так, будто всегда был частью звукового ландшафта этого города — низкий, уверенный, не требующий повторения вопроса.

Я открыла глаза. Он стоял, держа в руке эспрессо в бумажном стаканчике. Без пиджака, в простой темной футболке, натянутой на мощные плечи. Выглядел… обыденно. И от этого еще опаснее. Серебро у висков ярко отсвечивало на утреннем солнце.

— В… в принципе, да, — выдавила я, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки. — Но я скоро…

Он уже отодвинул стул и сел напротив, поставив стаканчик на стол. Его движения были экономичными и не оставляющими пространства для возражений.

— Не торопитесь. Я тоже. Только с утренней планерки. — Его взгляд скользнул по моему лицу, по простой футболке, по рукам, обхватившим чашку, будто ища защиты. — Выглядите отдохнувшей. Юг пошел на пользу.

Это не был комплимент. Это была констатация факта, как будто он вел протокол моего состояния. Мне захотелось съежиться.

— Спасибо, — пробормотала я. — Да, воздух… другой.

— Воздух ничего не решает, — парировал он, отхлебнув эспрессо. — Решает то, что вы наконец выдохнули. В Питере вы, похоже, не дышали годами. Это было видно.

Меня передернуло от смеси раздражения и щемящего признания. Он видел. Он и тогда все видел.

— Вы часто делаете такие психоаналитические выводы о малознакомых людях? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал сухо, а не дрожал.

Уголок его рта дрогнул. Не улыбка. Скорее, признак интереса.
— Только о тех, кто представляет интерес. И у кого на лице написано «беженец из собственной жизни». Это моя профессиональная деформация. Я вижу проблему — ищу специалиста для ее решения.

— А я у вас — проблема? — выпалила я, и сразу пожалела. Слишком личный вопрос. Слишком провокационный.

Он посмотрел на меня прямо. Его глаза были не карими, как я думала в полутьме ресторана, а цвета темного янтаря, с золотистыми искорками. В них не было ни капли игры.

— Вы — не проблема, Алиса. Вы — ресурс. Запущенный. Со следами коррозии на оболочке, но с исправным, мощным ядром. Мне жаль, что вы сожгли мосты в Петербурге. Но, возможно, это к лучшему. Здесь можно построить что-то новое. Без той шелухи.

От его слов стало душно. Он говорил так, будто уже составил план моей жизни на пять лет вперед. И самое ужасное — часть меня, измученная неопределенностью, слушала его с жадностью. Ресурс. Ядро. Слова жесткие, деловые, но в них было больше признания, чем во всех похвалах моего бывшего начальника.

— Я… я еще не думала о работе, — солгала я, глядя в свою чашку.

— Зря. Мозг, привыкший к нагрузке, на бездействии начинает гнить. Как у спортсмена, который бросил тренировки. Вы же не хотите сгнить, Алиса?

Он произнес мое имя без фамильярности, но с какой-то внутренней собственностью, от которой по спине снова побежали мурашки.

— Что вы предлагаете? — спросила я, ненавидя себя за эту слабость, за то, что ведусь на его прямолинейность.

— Пока — ничего. Понаблюдайте за городом. Придите в себя. А потом… поговорим. У меня есть проект. Тот самый кризисный. Тот, что «кстати». — Он допил кофе и встал. Его тень снова накрыла меня. — Меня ждет машина. Могу подбросить?

Это не было вопросом. Это была формальность. И я, к своему удивлению, услышала собственный голос:

— Нет, спасибо. Я… я еще посижу.

Он кивнул, как будто и ожидал такого ответа.
— Как знаете. До встречи, Алиса.

И ушел. Не оглядываясь. Оставив после себя вакуум, звон в ушах и странное чувство — будто я только что прошла первый раунд переговоров, даже не понимая, о чем шла речь.

Я сидела еще час, допивая остывший кофе. Его слова эхом отдавались в голове. «Ресурс. Ядро. Сгнить». Он нажимал на самые больные кнопки: страх профнепригодности, страх застоя, ужас перед пустотой, которую я сама себе устроила.

А еще была фраза «до встречи». Не «до свидания». «До встречи». Как обещание. Как угроза.

Вечером Катя позвонила, щебетала о медовом месяце. Спросила, как дела.
— Нормально, — сказала я, глядя в темное окно. — Встретила сегодня твоего свекра. В кофейне.
— О, Витя? — легко отозвалась сестра. — Он же везде успевает. Мировой человек. Кстати, он тебя похвалил. Сказал Артёму, что ты «крепкий орешек, видно, с характером». Это от него высший комплимент!

Крепкий орешек. Я чуть не рассмеялась. Он уже пробует меня на зуб. И, кажется, нашел трещину в скорлупе.

Граница мерцала. А он по ту сторону не просто стоял. Он методично, кирпичик за кирпичиком, разбирал стенку, которую я пыталась спешно возвести. И я, вместо того чтобы кричать или уносить ноги, с мазохистским любопытством наблюдала за процессом, задаваясь одним-единственным вопросом: что он увидит, когда доберется до сердцевины?