Сверхъестественное

1

СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННОЕ

                                                                                                                  Вся жизнь летит как миг один

                                                                                                                                                       И ни на что он не похожий.

                                                                                                                                                       Но только ты в нём задержись,

                                                                                                                                                       Один-единственный прохожий.

                                                                                                                                                       Как только сможешь задержаться

                                                                                                                                                       Ты в этом миге на чуть-чуть,

                                                                                                                                                       То пред тобою раскрываться

                                                                                                                                                       Начнёт всей жизни или смерти суть.

                                                                                                                                                                                       Виктория Лесникова

                                                                                                                                                       Женщина – властительница дум,

                                                                                                                                                       Образа волшебного основа,

                                                                                                                                                       Та, что я в бреду порой зову,

                                                                                                                                                       И хочу её увидеть снова.

                                                                                                                                                       Женщина – волшебница, колдунья,

                                                                                                                                                       Храма магии – владычица и жрица,

                                                                                                                                                       Озорница, милая шалунья,

                                                                                                                                                       Ночи полнолуния – царица.

                                                                                                                                                       Ей открыты вечности врата –

                                                                                                                                                       Времени от прошлого до завтра,

                                                                                                                                                       Ей подвластны – тайна и мечта,

                                                                                                                                                       Её путь – «per aspera ad astra[1]…».

                                                                                                                                                                               Александр Андреевский

          Где-то рядом нудно гудел телефон… Какой идиот звонит в такую рань? Я пошарила рядом, нашла что-то пластиковое и ткнула в кнопку.

          - М-да? Алё? – промямлила я в трубку. Телефон гудел. Я разлепила глаза: в руке вверх ногами я держала пульт от телевизора. Я потянулась к тумбочке, на которой в своём гнезде завывала трубка телефона. Надо сменить звонок. Честное слово – в тоску вгоняет. – Алё? – зевнула я в неё. – Кто говорит? – промямлила я.

          - Наташка! Чучело! Какого чёрта ты дома?! – заверещало в трубке. Я невольно поморщилась. – Ты уже полчаса как должна быть здесь! Сергуня рвёт и мечет!

          - Не тараторь, - вставила я, когда говорившая на секунду замолчала. – Юлька – ты, что ли? Чего звонишь в такую рань?

2

-        Ну, и чего разлеглась? – вдруг услышала я. – Думаешь, тебя для того подключили, чтобы ты дурацкими фокусами развлекала своих знакомых?

          Я резко открыла глаза. Около моей кровати стоял незнакомый молодой человек водолазке странноватой расцветки и каких-то нелепых штанах на размер меньше в непонятных пятнах. Свет из окна падал прямо на него, но, казалось, проходил насквозь. Он как-то плавно переместился к моей тумбочке и с осуждением смотрел на меня.

          - Вы кто? – спросила я его.

          - Конь в пальто, - грубо ответил он мне. – Куратор твой.

          - Кто?

          - Куратор по сверхъестественному. А проще – призрак, приведение. Меня к тебе прикрепили.

          «Здрасьте! – подумала я, глядя на непонятную сущность, маячащую у меня перед глазами. – Сколько ж я вчера выпила и насколько сильно меня приложил Петюня, если мне глюки мерещатся?».

          Странная сущность недовольно скривилась.

          - Никаких глюк у тебя нет. Кончай придуриваться. Думаешь, мне очень нравится убеждать всяких дур в наличии себя и у них каких-то там способностей? Никого не трогал, шлялся себе по старым домам, книжки древние читал, сталкеров пугал… И нате, пожалуйста: изволь к какой-то актрисульке прийти и убеждать в том, что она, дура, понимать не хочет!

          - Эй! – воскликнула я. – Какого чёрта? Видимо, я хорошенько мозгами тронулась, раз с привидениями разговариваю! А ну сгинь!

          Сущность снова скривилась.

          - Дура и есть. Сумасшедшие видят то, чего нет. А я приведение. Призрак. А призраки существуют. Так что, прекрати кудахтать и слушай меня.

          - Какого?.. – начала я.

          - Да заткнись ты, наконец! – заорал призрак.

          Я решила промолчать. Если в моём мозгу глюки такие неадекватные, их лучше не раздражать: может, просплюсь, и всё будет, как раньше.

          - Слушай, что тебе говорят, - спокойно сказал недовольный призрак. – Тебе, курица глупая, был дан дар. А ты его задвинула. Пришлось напомнить и о нём, и о твоём предназначении…

          - Тебе пришлось? – вставила я.

          - Да при чём тут я? – снова взорвался призрак. – Я вообще тут мелкая сошка. Припахали ни за что с тобой возиться.

          - А кто дал мне этот дар и на фига это надо было делать? Я о том не просила.

          - Слушай, чего привязалась? – раздражённо спросил призрак. – Я тоже не просил, чтобы меня в двадцать три года убивали. И тем более, не напрашивался быть твоим куратором. На фига мне это?

          - Ты – мой куратор? – Странные у меня фантазии с перепою.

          - Дошло, наконец! – раздражённо сказал призрак. – Дашь мне продолжить?

          - Да, я слушаю.

          Призрак недоверчиво посмотрел на меня и сказал:

          - Так вот, пришлось  напомнить тебе о даре и твоём предназначении…

          Я уже открыла было рот, чтобы спросить, о каком предназначении, но увидела, как светлые брови стали сдвигаться к переносице. Тронулась я или нет, но я решила промолчать. Он снова подозрительно посмотрел на меня, подождал, не брякну ли я чего-нибудь, и недовольно продолжил:

          - Понятия не имею, зачем вся эта фигня нужна. По мне, одной полоумной больше, одной меньше – мир не перевернётся. Но надо, так надо. То, что ты дёрнула режиссёра со стула – не блажь. Просто ты рано это сделала…

          - Почему? - вырвалось у меня.

          - Откуда мне знать? – вспылил призрак. – Это твой дар. Ты с ним и разбирайся. Меня прислали тебе помогать и тебе советовать, направлять. Хотя, убей бог, не знаю, зачем.

          - Значит то, что я выставила себя идиоткой, сбудется?

          - Сбудется, сбудется. Уже началось. Твоя подружка же тебе рассказала, - недовольно сказал призрак. – Только слушай свой внутренний голос. Чем быстрее ты этому научишься, тем меньше будешь выглядеть круглой дурой. Кассандра недоделанная.

          - Слушай, перестань меня оскорблять! – возмутилась я. – Я не просила, чтобы мне было что-то там даровано. И тебя не просила ко мне присылать! Я себе жила спокойно, снималась в сериалах… А теперь – извольте радоваться! – я гадалка-прорицательница с личным призраком!

          - Ёп-ти мать, какие мы нервные! – ухмыльнулся призрак.

          - А сам-то ты кто? Вернее, кем был? – спросила я.

          Призрак нахмурился.

          - Торчком я был, хипстером, как это сейчас называется, - неохотно произнёс он. – Однажды перебрал дури – и вперёд, увидел чёрный туннель…

          - Что – правда? – с любопытством спросила я.

          - Брехня это всё. Один придумал, другие подхватили. Совсем как с инопланетянами ещё лет сто назад.

          - А с ними что не так?

          - А ты помнишь, как тот же Герберт Уэллс их описывал? А остальные фантасты? Это в пятидесятых уже их канонизировали: зелёные, низкорослые, большеголовые с хилыми тельцами, огромными глазищами, мелким ротиком и без носа… Так и со смертью: кого черти в ад тащили, кого ангелы под белы ручки в рай, кто по золотой лесенке подымался, за кем огненная колесница приезжала… А после Роуди с его «Жизнью после смерти» все как сговорились – прутся через туннель к свету…

3

Поначалу, пока я лежала в больнице, нервный и вспыльчивый призрак – хипстер Гарик – больше не являлся. Глядя на его одёжу, я всякий раз невольно вспоминала, что хипстер производное от хиппи. Если верить википедии, то хипстеры в США 1940-х годов - поклонники джаза, особенно его направления бибоп, которое стало популярным в начале 1940-х. Слово это первоначально означало представителя особой субкультуры, сформировавшейся в среде поклонников джазовой музыки. Хипстер принимал образ жизни джазового музыканта, включая всё или многое из следующего: одежда, сленг, употребление марихуаны и других наркотиков, ироничное отношение к жизни, саркастический юмор, добровольная бедность и ослабленные сексуальные нормы. Название образовалось от околоджазового словечка «hip» (ранее «hep»), означавшего «тот, кто в теме» или жаргонного «to be hip», что переводится приблизительно как «быть в теме» (отсюда же и «хиппи»). В России идейно близкими предшественниками первой волны хипстеров были стиляги. В современном смысле хипстеры появились после 2008 года. Пика своего развития субкультура хипстеров достигла в 2011 году. Никогда не интересовалась подобным, потому пришлось насиловать телефон, чтобы понять, что мне своим выпендрёжем хотел сказать Гарик. Сначала я опасалась говорить о нём с врачом – ещё в дурку меня запихнёт, и я вообще не выйду из больнички до скончания века. А потом, видя, что Гарик ко мне не приходит, я успокоилась. Видимо, сотрясение действует на всех по-разному: какой-нибудь работяга начнёт дома в стенку гвозди забивать, призывник – «дедов» из автомата поливать, учёный от обилия ума ложки с солонками пересчитывать, чтобы спокойно сесть за обеденный стол… Ну а я, творческая личность, с привидением беседую. Только почему хипстер? Я была бы не против Ришелье, Пушкина или там Эйнштейна с Верой Холодной… Да ещё какие-то глупые претензии: я должна вспомнить своё предназначение! Да ещё какой-то дар! На фиг надо?

          Серёга, козёл такой, все-таки приволок съёмочную группу, чтобы снять меня «в коме», чем вызвал возмущение главврача и переполох в больнице. Все медсёстры, как одна, забегали полюбоваться на Петюню и молоденького красавчика-актёра, игравшего врача. Слыша его реплики, хирург закатывал глаза и скрипел зубами. Иногда у него вырывалась пара матерных слов, когда считал, что актёр несёт ахинею. Серёга спервоначалу терпел. Но когда мат хирурга запорол особенно душераздирающую сцену над моим телом, Серёга вытолкал его из палаты, где происходили съёмки, и о чём-то долго кричал с ним в коридоре. После этого все наши актёры-«медики» пропали дня на три вместе с хирургом и, как я слышала, с ещё кое с кем из врачей. Напивались они или проходили ликбез – не знаю. Но я развлекалась на полную катушку: строила дурацкие предположения, язвила по поводу Серёгиных познаний в медицине и спрашивала, медицинский спирт действует только на медиков или режиссёры тоже с него пьянеют? Петр Аргунов, «герцог», над моими шутками и иронией ржал, как конь, что у меня вызывало недоумение: я не стремилась приобрести себе популярность таким способом. Я вежливо улыбалась его незатейливой весёлости - ну совсем как снисходительная мамочка примитивному анекдоту своего ребёнка, который в первый раз в своей жизни спешил его рассказать. Собственно, он ничего плохого мне не сделал, чтобы я язвила ему. Относился вполне сносно для мужчины. И когда проскакивало у него барско-покровительственное отношение к женщине, я тактично, как могла, указывала ему на это. Его простоватость, которую в некоторых случаях можно было бы счесть беспардонностью, и моя вежливость создали между нами вполне сносные дружеские отношения. Чего не скажешь в наших отношениях с Сергуней, который своими перепадами настроения и истериками меня просто выводил из себя. Да и вообще  отношения с мужским коллективом нашего сериала у меня не складывались. Деревенский герой-любовник Петюня заслужил моё презрение тем, что, женившись по огромной любви на моей подруге Юльке и прожив с ней лет пять-шесть, он бросил её из-за пошлой интрижки с Веркой, одной из ведущих тогда актрис. Влюблённая в него до потери мозгов, она чуть не сорвала им свадьбу. Пришлось мне вмешаться, чтобы эта психопатка не устроила похороны в ЗАГСе. В результате я опоздала, и свидетелем Юльки был кто-то другой. Она на меня, естественно, обиделась. А я не могла ей ничего объяснить, потому что спешила в Питер на съёмки. Но Юлька, душа отходчивая, всё простила. А когда по возвращении я ей всё объяснила, уже она рвалась просить у меня прощения, что обиделась на меня. Цирк, да и только! С тех пор Верка возненавидела меня, Юльку, и стремилась захомутать Петюню. То ещё сокровище! Что в нём бабы находят? Алкаш алкашом, даром, что тело атлета, пока не стало дряблым от чрезмерных возлияний, да рожа усталой фотомодели, на которой уже стала проявляться одутловатость пьяницы. Никогда его не любила. Спервоначалу он подкатывал ко мне с пошлыми намёками. Но я его быстро отшила, чем безмерно обескуражила. Но он не злопамятный. Поудивлялся, решил, что нафиг ему такая непонятная несговорчивая баба, и насмерть влюбился в Юльку. Она же насмерть влюбилась в него и недоумевала, почему он мне неприятен. Потом свадьба, несколько лет неземного счастья, прерываемого его запоями, его измена и столь же быстрый развод: Юлька была скора на эмоции. С тех пор Петюня для неё умер как муж, мужчина и просто знакомый. А я была рада, что она не нарожала дебилов от алкоголика. И… Верка. С новой силой принялась его окучивать. Но Петюне была нужна только бутылка. Потому веркина любовь тянулась долго и нудно. Редкий секс, на который Петюня давал себя уговорить, да беготня ему за опохмелкой с утра – вот и всё её счастье. В гробу я такое видела. Не раз Аргунов хотел снять его с роли, выведенный из себя его опозданиями и пьянством в кадре. Но странное упорство, с которым защищал Серёга Петюню, побеждало все рациональные доводы нашего спонсора. В конце концов, он махнул рукой на петюнины закидоны и пригрозил Серёге лишить его средств для сериала. Поначалу Лущенко это напугало. Но потом он сообразил, что «герцог» не единственный вложился в это тягучее безобразие. Хотя именно его вклад был основным. И, отойдя от шока, он начал окучивать Петюню, чтобы тот напивался хотя бы раз в неделю, а не каждый день. Одуревший Петюня согласился даже закодироваться. Но продержался недолго. Всё-таки двадцать лет алкогольного стажа просто так не выкинешь… Юлька всё это видела, но по доброте душевной жалела это животное. Любить перестала, а сочувствовать нет. В конце концов, Петюня сам выбрал забвение на дне бутылки! И он этим счастлив, как свинья в грязи. Так с чего его ещё жалеть? У каждого своё понятие о счастье. И, в конце концов, вокруг него скачет Верка. Петюня не пропадёт. Такие не пропадают. Всегда найдётся сердобольная дура, которая будет с ним нянчиться. Поначалу Юлька порывалась.  Но я её тормозила. А потом появился Юра Крамской – Ёжик. И Юлька снова влюбилась насмерть. Ёжик сначала ошалел от такого счастья. Но потом проникся. Его любовь была спокойнее и несколько… ироничнее, что ли. Он считал Юльку непоседливым ребёнком, и относился соответственно. Но если это устраивало их обоих – мне-то что? Я рада, что Юлька счастлива: Ёжик за рулём, пьёт редко. А в запои вообще никогда не уходил. Да и, насколько помню, я его и пьяным-то никогда не видела. После петюниных концертов с поисками, кому бы морду набить, Ёжик был просто ангел небесный. Если бы ещё Верка не путалась под ногами, в стремлении соблазнить и его, чтобы подгадить Юльке… Но Ёжик её постоянно так отшивал и матом, и нет, что я диву давалась: неужели ей так нравится постоянно нарываться? Это же мазохисткой надо быть голимой. Ведь Ёжик её как-нибудь побьёт. И эта дура потом будет мелко мстить и ему. Удавить бы её в тёмном углу…

4

Так, что-то меня в грусть потянуло… А всё от безделья! А что, вся моя роль – это лежать разукрашенной в жуткий полутруп с трубками и не шевелиться и не улыбаться. Шевелиться мне особо и не хотелось, а вот чтобы не улыбаться – мне надо было собрать всю свою волю. Юлька завывала надо мной так, что стёкла дрожали. Петюня, который по роли должен был тайком просочиться ко мне, чтобы попеременно то каяться, то проклинать, играл так, что меня смех разбирал. Хорошо, что я его только слышала, а не видела. Иначе Серёга накинулся бы на меня. И помимо сотрясения я ещё бы какой-нибудь инсульт заработала. Словом, моё лечение проходило весело. Ночные сцены снимались при закрытых наглухо окнах. Кто и чем их прикрывал – я не в курсе. Но ночами снимать главврач запретил наотрез. Итак, больница стала похожа на одесский рынок, режим дня шёл псу под хвост, потому что каждая идиотка хотела потрогать своего кумира, сфоткаться на телефон, получить автограф или влезть в кадр, чтобы увековечить себя в сериале для потомков. Только Геля смотрела на это с какой-то ехидной иронией, не лезла под руки актёрам и не путалась под ногами остальной съёмочной группы. Её вообще как будто не замечали. Серёга, раздувшись от самодовольства, ходил как петух в курятнике, между нами, потирая руки и покрикивая с глупым и надменным видом. Ещё бы! Второразрядный режиссёр дешёвых сериалов, а сколько внимания – столичной «звезде» на зависть! Однако его суета и позёрство вызывали только ненужные хлопоты и хаос. Поэтому его  вопли в этот раз не возымели действия. Верка всячески хотела мне навредить. Только в её дурью голову не приходило, что трубки с капельницами и пищащие аппараты – бутафория. И сколько бы раз она «случайно» не пережимала трубки, не задевала катетер или крутила ручки – мне от этого ни жарко, ни холодно. Одно меня грызло: мне почему-то казалось, что эта курица чем-то больна. И вся её вздорность не только от ревности, но и от болезни. И однажды, когда вздрюченный, но удовлетворённый Сергей объявил перерыв, я нарочито отлепила пластырь от руки: в капельнице не было иголки, которая была бы воткнута в вену.

          - Вер, - сказала я ей, выдирая из её пальцев трубку от капельницы. – Ну что ты злобствуешь? Сходила бы лучше к врачу и не мучилась – больная или здоровая. А то, упустишь время, и никакая роль с Петюней тебе будет даром не нужна. Да и он сам тоже.

          Лицо Веры пошло пятнами. Она вцепилась в трубку, свернув её узлом.

          - Откуда ты знаешь? – прошипела она. Её лицо исказилось, и я на нём явно увидела то, что должно с ней случиться – рак: облысевшая голова, запавшие глаза, худое лицо, узкие белые губы, синюшные складки у губ и злобно блестевшие глазки. Я моргнула – видение пропало.

          - Ниоткуда не знаю, - буркнула я, неприязненно глядя на неё. – Хочешь сдохнуть от рака – дело твоё. А ни я, ни Юлька в этом не виноваты.

          Вера задохнулась, выпустив трубку. Та шлёпнулась на постель.

          - Ты, Ванга доморощенная! Нет у меня никакого рака! Не надейся!

          И она выскочила из палаты, оттолкнув по дороге мою кровать. Если она так рассчитывала мне навредить или причинить боль – глупо: я просто прокатилась немного вместе с кроватью и поморщилась – дешёвенькая месть. Ну а что я могла сделать? Насильно потащить человека к врачу? Да и не поверит она мне.

          - Что ты такое Верке сказала, что она от сюда вылетела, как в жопу ужаленная? – подскочила ко мне Юлька. Любопытство так и пёрло из неё. – Прикинь, она даже Петюне своему  чуть по морде не дала!

          - Да ничего я ей не говорила, - снова поморщилась я. – Эта дура подхватила рак, а верить не хочет. И к врачам идти – тоже. Если не перестанет изображать упрямую ослицу – помрёт месяцев через пятнадцать.

          - Снова вангуешь? – Глаза Юльки заблестели. – А про меня ничего не говоришь. – Она обиженно поджала губы, присаживаясь на край моей кровати.

          - Ничего я не вангую. – Я снова поморщилась. – Разве сама не видишь? Ты приглядись к её серому лицу.

          - Это Инка ей такой грим кладёт, - с сомнением сказала Юлька. Она уселась поудобнее. Кровать под ней заскрипела. – Да и ты, когда гоняешь по стране, выглядишь, как приведение. – Я вздрогнула и покосилась в угол, где мне являлся хипстер Гарик.

          - Да при чём тут Инна? – раздражённо спросила я. Неужели, кроме меня, этого никто не видит и не чувствует? – А запах?

          - А что с ним?

          Я замолчала. А и в самом деле, как описать запах больного раком человека? Да ещё, если никто, кроме меня, его не ощущает? Я махнула рукой.

          - Не бери в голову.

          Юлька ещё некоторое время подозрительно смотрела на меня. Потом принялась щебетать так, что у меня начала болеть голова.

          - А ведь с тормозами ты права оказалась. – Она счастливо улыбалась в свои тридцать два зуба. – Я Ёжику так заморочила голову твоими предсказаниями, что он отправил машину на какой-то там профилактический осмотр. Или как это там называется… Так вот, там действительно всё износилось. И даже со взяткой он бы техосмотр не прошёл – просто бы наебнулся где-нибудь по дороге. Так что, спасибо тебе. Ты нам жизнь спасла.

          Я снова махнула рукой. Ворвавшийся Серёга хлопнул в ладоши, собирая команду. Я с облегчением вздохнула: пытка в виде съёмок на сегодня закончилась.

5

Я нахмурилась и стала ждать очередного развлечения. Гарик удобно уселся на подоконнике. За дверью послышались быстрые шаги и громкий голос Серёги. Он что-то говорил кому-то, постоянно перебивая сам себя. Наконец дверь распахнулась, и он, как всегда, стремительно влетел в мою палату. За ним нормальным шагом вошёл высокий крепкий мужчина со щетиной на довольно приятном лице. Я поморщилась: не люблю полубритых мужчин – выглядят как бомжи в гламурных костюмах. Мужчина равнодушно посмотрел на меня. Правда, в глазах его что-то блеснуло.

          - Так, быстренько знакомьтесь – вам надо будет пару сцен сыграть, - затараторил Серёга, потирая руки. – Это, - он ткнул в меня, - Наташа Скворцова, наша звезда. – Я опять поморщилась: дурацкое слово. К тому же, ну какая я звезда? Кто меня знает? – А это, - он ткнул в сторону равнодушного мужчины, - Владимир Морозов. Он будет играть следователя по твоему «делу». – Серёга снова потёр руки. – Ладно, мне пора.

          - Погоди, - остановила его я. – Какой следователь? У нас же был актёр. Куда ты его дел?

          - А, тот деревенский мент? Он остался. – Серёга рассеянно посмотрел на часы. – Но я пересмотрел сценарий. У нас будет московская «шишка». Для пикантности. – И он направился к двери.

          - Какая «шишка»? – возмутилась я. – Ты хочешь переделать сериал?

          - Немного прибавить интриги и динамики, - сказал Серёга, держа полуоткрытой дверь, и быстро убежал, что-то эмоционально бормоча себе под нос.

          Я откинулась на подушки. Ну конечно! Стоило только на день-два исчезнуть с площадки, как тебя списывают в тираж или утиль! Ясное дело, динамика! Этот гад просто решил переделать сериал: вместо мистики или слезливой мелодрамы, которыми сейчас полны каналы, будет очередной детектив. Которыми, к стати, каналы тоже полны. Однако зритель лучше будет смотреть стрелялки с кровью, чем что-то заумное или интеллектуальное. Я тяжело вздохнула.

          Молодой человек проводил Серёгу ничего не выражающим взглядом, взял ближайший стул и поставил его рядом с моей кроватью.

          - Будем знакомы, - равнодушно сказал он, усаживаясь.

          - Будем, - столь же равнодушно ответила я.

          Гарик с интересом смотрел на нас.

          Мужчина молчал, равнодушно разглядывая палату. Молчание затягивалось. Я некоторое время смотрела на своего гостя. Мужчина явно считал, что оказал мне честь своим посещением. А мне-то что? Я вообще с сотрясением лежу в больнице. Его я не звала, и развлекать не обязана.

          Я подождала ещё немного. Видя, что он не собирается начинать разговор, я взяла с тумбочки книгу и углубилась в чтение.

          - Ну скажи ему что-нибудь! – нетерпеливо воскликнул Гарик. Я подняла на него глаза и снова опустила в книгу.

          «Если ему надо, пусть сам и начинает, - подумала я. – Я его не звала».

          - Стерва, - буркнул Гарик, вертясь на своём подоконнике.

          «Скотина», - подумала я, переворачивая страницу.

          Мужчина встал.

          - Выздоравливайте, - равнодушно бросил он, направляясь к двери.

          - Спасибо, - вежливо ответила я, заложив пальцем страницу и подняв на него глаза. – И спасибо за содержательную беседу, - язвительно добавила я, глядя на него. Ну, не удержалась.

          Он повернулся ко мне.

          - Взаимно, - неприязненно сказал он.

          - Надеюсь, ваша роль не подразумевает постоянного молчания в кадре, - снова съязвила я.

          - Моя роль – эпизодическая, - равнодушно сказал он. – Сериал не детективный. – Чуть пренебрежительное выражение мелькнуло на его лице. – Потому буду, по большей части, молчать.

          «Какая длинная фраза, - подумала я. – Дерево заговорило». Гарик улыбнулся.

          - Вам не привыкать, как я вижу, - снова съязвила я.

          - Вы правы, - спокойно сказал он.

          Ах ты, чтоб тебя! Непробиваемый мужик. Не дерево – камень на моей дороге!

          - Не люблю бессмысленной болтовни, - добавил он, с насмешкой глядя на меня.

          - Я вижу, - неприязненно отозвалась я, и снова углубилась в книжку.

          - Да поговори ты с ним, как с человеком! – взорвался Гарик. – Чего ты его задираешь?

          Я нетерпеливо взмахнула рукой, не прерывая чтения. Молодой человек с минуту смотрел на меня и взялся за ручку двери.

          - А как вас называть? – спросила я, не поднимая от книжки глаз. – Володя? Вова? Вован? Вовик?

          - Для вас я Владимир, - ответил он. Я ощутила в его голосе неприязнь и нетерпение. – А вас…

          Я не дала ему времени склонять своё имя и быстро сказала:

          - Для вас Наталья.

          - Вот и хорошо, - сказал он, и вышел.

          Гарик ещё повертелся на своём подоконнике, как будто он жёг ему зад, и не выдержал:

6

Понемногу суматоха, вызванная первыми днями съёмок, поутихла. «Герцог» приезжал пару раз проследить хозяйским взглядом за порядком в своём хозяйстве. Один раз я заметила его недовольство. Но он не успел ничего сказать: зазвеневший мобильник заставил его закрыть рот на тему сериала, и он углубился в свои какие-то дебри собственного бизнеса. Больные же и медперсонал постепенно вошли в своё тягомотное расписание. Только по углам я слышала шепотки медсестёр о том, кто с кем, сколько раз, в каком кадре мелькнула, какие ей массовка сведения насплетничала… Некоторые из них провожали меня выпученными глазами, другие старались не встречаться взглядом. Соседки по палате и вовсе шушукались в коридоре и мгновенно смолкали, едва я появлюсь. Лица их, при этом, были до того курьёзными, что я едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться. Остальным не было до меня дела. У врачей хватало забот с больными, а у больных – со своими болячками, жалостью к себе и неблагодарными родственниками. Гарик, к моей радости, не появлялся, видимо, разобиженный, что я не повесилась на его деда Мороза, которого он мне приволок. А с какой стати? Почему я должна развлекать навязанного мне постороннего дядьку? Потому что так решил Гарик? Или этот Морозов? Ну а я вот решила иначе…

          За все эти дни Гелю я видела редко, что меня удивляло. Я так и не сподобилась у неё спросить, с чем она тут лежит. Как-то всё время что-то отвлекало. Да и сама она была будто невидимка: на неё не обращали внимания ни соседки по палате, ни медсёстры. Она вечно была на каких-то процедурах или гуляла где-то. Даже в столовой я с ней не пересекалась. Поначалу я не обращала на это внимания – своих забот хватало. А потом меня это стало удивлять: насколько я успела заметить, женщина обладала живым характером, забавным чувством юмора, была добродушна и общительна. Однако я не заметила, чтобы она с кем-то сдружилась. Странно. При всей благожелательности единственной её более или менее подругой, судя по всему, оказалась я. Наверное потому, что я тоже не люблю суету и шумиху вокруг своей профессии. Мне нравится сам процесс: осознание личности того, кого я играю, и возможность воплотить то, что, по-видимому, имел в виду автор, вкладывая в этого героя те или иные слова или поступки. Может, это нас сблизило?

          Наконец, когда я в очередной раз напоролась на юлькино «оставьте сообщение», Геля мне сказала:

          - Дай ей время. Не знаю, что у вас произошло, но дай ей время осознать. Пусть подумает, решит… Если ей нужна будет помощь – позвонит сама. Ты уже отметилась на её мобильнике, проявила заботу. Если она не отвечает – значит есть причины.

          - Мы не ссорились, - заметила я.

          - Тем более, - ответила Геля.

          Она и сама не совалась с утешениями или советами. За что я ей была благодарна. Но, в то же время, меня не покидало смутное ощущение, что она чем-то опечалена, что ей бы тоже не помешала поддержка. Но она ничем не выдала себя, и я, в конце концов, решила, что это моя фантазия, и старалась о том не думать.

          Как только я успокоилась, и моя больничная жизнь стала входить в свою неприхотливую колею, так Серёга снова устроил цирк из съёмок. Он всучил мне в руки две хилые странички, из которых я поняла только, что моя роль сейчас заключается в тупом моргании по указке режиссёра и конвульсивных подёргиваниях пальцев. В одной сцене, где на меня должны покушаться (из сценария я вообще не поняла кто и почему), я должна сыграть агонию. Серёга меня настолько выбесил своим дурацким переделанным сценарием, что я корчилась и выгибалась так, что второй дубль не понадобился. К вящей радости Серёги, у которого горели сроки. Пару раз он приволакивал ко мне своего Морозова, который с видом Терминатора смотрел на меня. Однако, удивительно, общаясь с другими, он был весьма остроумен и обаятелен. Даже «герцог» стал меньше уделять мне времени, веселясь в его компании. Я пару раз улыбалась морозовским шуткам, когда он общался с другими. Но стоило ему повернуться в мою сторону, как его кто-то переключал: он начинал язвить и иронизировать, не спорю, иногда весьма остроумно. Однако его едкие замечания, да ещё в таких количествах, начинали меня доставать. И я весьма вежливо парировала их. Не спорю, иногда наши словесные дуэли доставляли мне удовольствие. А Аргунов так был вообще в полном восторге! Не раз потирал руки, приговаривая, что из нас получилась бы ядрёная парочка. Однако часто насмешки Морозова были злыми, чем задевали меня. И это заставляло меня злиться в ответ и язвить. И почему-то окружающие именно меня считали злобной стервой, хотя я лишь отвечала ударом на удар, насмешкой на насмешку. Выходит, мужчина имеет право оскорбить и унизить женщину, называя это шуткой, и окружающие весело с этим согласятся, а когда себя в ответ так же ведёт женщина, её порицают! Женщина обязана молчать и терпеть? Ну уж нет. Хрен с вами. Пусть буду агрессивной сукой. Но ни один подлец не сможет безнаказанно издеваться надо мной.

          И я продолжала холодно высмеивать этого напыщенного хлыща. Я примечала его привычки, жесты, манеру говорить. И иногда в лицо его пародировала так, что окружающие падали от смеха, а «герцог» чуть не приплясывал от восторга. А сам Морозов, хоть и перекашивался от злости, но я видела что-то наподобие задумчивости в его глазах. Видимо, ни одна женщина в жизни не вела себя с ним так, как я. Гарик, со своей стороны, следил за нами, как болельщик на футболе за любимой командой: постоянно пытался встрять в наш диалог, видимо, забывая, что слышать его могу только я. Каждый раз, оставшись с ним наедине, я выслушивала его шовинистические нотации и истерические вопли о том, что я, стерва такая, издеваюсь над хорошим мужиком. Пока, наконец, выведенная из себя, я не послала его к чёрту с желанием хоть раз оказаться ему на месте женщины. Он тут же эмоционально стал мне доказывать, что общество одинаково относится к женщинам и мужчинам. А у женщин даже больше прав. Тогда я, поменяв местоимения, обратилась к нему с укорами и упрёками Морозова. Гарик вытаращил глаза. А я лишь слово в слово повторила его остроумные замечания. А когда ко мне зашёл медбрат со шприцем для очередного укола, я, выразительно посмотрев на Гарика, шлёпнула паренька по заду, прибавив пару скабрёзностей, которые слышала в мужских палатах по отношению к медсёстрам. Паренёк ошалело поглядел на меня, покраснел, как маков цвет, что-то буркнул и быстро сбежал. За дверью я услышала его лихорадочный шёпот - видимо, он отловил одну из медсестёр:

7

Незадолго перед выпиской Гарик снова стал меня посещать. Правда, делал он это с такой недовольной рожей, что мне очень хотелось запустить в него чем-нибудь. Но поскольку это было бесполезно, мне приходилось терпеть его недовольство, сдерживаясь, сколько могла. Он ехидно прохаживался на счёт моей игры, Юльки, сериалов и вообще моей кочевой жизни. Я в ответ огрызалась, как могла. Через свой телефон я зашла в интернет и почитала про Гарика и его семью. Особенно меня позабавили попытки его матушки года два-три назад попробовать себя в политике. До этого она организовывала какую-то партийку, устраивала митинги… Словом, смех. Из того, что я читала – набор штампов, громкие слова и провокационные публикации. Чего удивляться, что её партия не нашла особых сторонников и оставалась только группой в соцсети. Правда, агрессивной и непоседливой.

            Всё это я иногда высказывала Гарику, когда он начинал язвить по поводу юлькиной ревности. Он скрипел зубами, орал ругательства и пропадал, чтобы через час-два снова появиться и изводить меня. Наш последний разговор о мужчинах он не упоминал, что меня только радовало: это была единственная тема способная вывести меня из себя во мгновение ока.

          Несколько раз Геля заставала меня за подобными диалогами, то в палате, то в коридоре. Вероятно, в её глазах я выглядела помешанной: ещё бы, беседовать, ругаться с пустотой! Но она не комментировала и лишь с интересом смотрела на меня и то место, где в палате любил сидеть Гарик – подоконник напротив моей кровати.

          Однажды я не выдержала и спросила её:

          - Вы видите его?

          Она чуть улыбнулась грустной улыбкой.

          - Нет. Но иногда кажется, что слышу. Тот ещё гадёныш был.

          - Вы его знали? – заинтересовалась я.

          - Нет. Я была знакома с горничной, с гувернанткой… Вот кому доставалось от богатеньких хозяев! Наворовали миллионов и считали, что весь мир им обязан. А Игорь – вообще сынок своих родителей. Небось, до сих пор не понимает, сколько зла причинил людям. – Она горько улыбнулась.

          Недавно появившийся Гарик вытаращил глаза: видимо, он слышал её слова.

          - Это ещё кто за чучело?

          Я зыркнула на него, но Геля продолжала, как будто ничего не слышала. А может на самом деле не слышала.

          - Небось, считает себя твоим наставником и учителем? А ему не приходило в голову, что он сам здесь не только для этого? Что тоже должен вспомнить что-то и что-то искупить?

          Она посмотрела прямо на то место, где сидел Гарик. Тот вздрогнул.

          - Мне ничего не сказали, - угрюмо пробормотал он. Я выразительно посмотрела на него: не так давно я говорила ему то же самое.

          - Осознавание – это начало пути, - грустно сказала Геля. – Глуп тот, кто считает, что его послали только учить. А не учиться.

          Гарик опустил голову. О чём думал он, я не знала. И ещё подумала, что Геля знает больше, чем говорит. Но на этом наша философская беседа закончилась: Геля перебралась на свою кровать и взялась за какой-то потрёпанный том в мягкой обложке. А Гарик угрюмо сидел на подоконнике и о чём-то думал.

          Вдруг дверь распахнулась, и в палату влетела Юлька, как всегда сметая всё на своём пути. Она сияла, как начищенные сапоги дембеля. И улыбалась так, что я забеспокоилась за её лицо: а ну как рот на затылке сойдётся, а обратно вернуться не получится?

          Издавая громкие и бессвязные восклицания, она кинулась к моей кровати.

          - Ну и дура ты, Наташка! – радостно сообщила она мне.

          Н-да. Похоже, это уже становится традицией – называть меня дурой.

          Гарик всё так же угрюмо поднял глаза на Юльку. Геля, оторвавшись от своей макулатуры, с любопытством смотрела на нас.

          - Чего это я дура? – слабо запротестовала я. Бессмысленное дело: Юлька слышала только себя. Это как напёрстком масла гасить ураган.

          - Чего ты мне там про Ёжика наговорила? Откуда тебе стукнуло, что он мне изменяет?

          - Я не говорила, что он изменяет! – возмутилась я. Ещё чего! За чужие оговорки меня дурой называть! – Это Гарик сказал!

          - Не говорил я такого! – вспылил Гарик, вскакивая с подоконника. – Я только сказал…

          - Да помню я, что ты сказал, - перебила я его, махнув рукой. – Казуистикой своей со своими привидениями занимайся. У вас там, где бы это ни было, хорошая компания подобралась: иезуиты, инквизиторы, Кант с Ницше, Сократ с Софоклом, Аристотель с Платоном… Вот с ними и обсуждай, какое слово что означает и что ты имел в виду, когда говорил, что Юрка выбирает. А мне башку дурить не надо. Жонглировать словами я тоже умею.

          Я посмотрела на Юльку. Слушая мою тираду Гарику, её улыбка как-то подувяла. Но, дождавшись конца моего монолога, она плюхнулась на мою кровать и вцепилась мне в руку.

          - Я замуж выхожу! – гаркнула она. Я заткнулась и ошарашено молчала. Краем глаза я заметила, что Геля улыбнулась и взялась за свою книжку.