Светлая целительница для темного герцога

Глава 1

Магический вестник свалился мне в руки прямо посреди лекции профессора Олдвича. Гербовая печать дома Саттон не оставляя сомнений в подлинности послания, поэтому я спешно развернула дешевый пергамент, впиваясь глазами в идеальные буквы, выведенные каллиграфическим почерком мачехи.

«Граф при смерти. Поспеши».

Всего четыре слова, но они мгновенно выбили воздух из легких, превратив уютную аудиторию столичной академии целителей в душный склеп.

Я подскочила с места, с грохотом опрокинув стул. Сгребла одним жестом тетради в ученическую сумку и бросилась к выходу.

— Адептка Саттон? — удивленный голос профессора донесся в спину. — Куда вы?

Но я не ответила. Лишь обернулась, глядя на него глазами, полными слез, и выскочила из аудитории.

Мой отец при смерти! Единственный родной человек, который любил меня и заботился, несмотря на ворчание Эммы и язвительные насмешки младшего брата с сестрой.

Стрелой промчавшись по пустынным коридорам, я спешила к куратору выпускного курса, сжимая в руке проклятое письмо. Я должна была получить разрешение на выход из академии и на портал. И я понятия не имела, сколько времени у меня в запасе.

Кабинет мэтра Вальдора пах старыми книгами и лавандой. Я ворвалась без стука, задыхаясь, с растрепавшимися волосами, совершенно не похожая на сдержанную аристократку, к которой все привыкли за пять лет.

— Мне срочно нужно домой, — выдохнула я, бросая письмо на безупречно чистый стол. — Отец…

Мэтр нахмурился, пробежавшись глазами по строкам. Его лицо, обычно бесстрастное, смягчилось, но тут же озадачилось сомнением.

— Портал до Саттонхила стоит дорого, Анабель. Поскольку это внеплановое перемещение, академия не покроет расходы.

— Я заплачу! — судорожно рванула с пояса кошель и положила его на стол.

Все мои жалкие сбережения, которые я копила, отказывая себе в обедах, подрабатывая ночными дежурствами в городской лечебнице, штопая старые мантии вместо покупки новых. Деньги я копила на последний семестр и покупку инструментов для практики. Но какое это имело значение в такой момент?

— Забирайте, сколько нужно. Больше у меня нет.

Мэтр Вальдор со вздохом потянулся к кожаному мешочку и высыпал содержимое на стол. Среди кучи серебра и меди ярко блеснули четыре золотые монеты, которые куратор забрал в качестве платы. Мелочь он смахнул в ладонь и высыпал обратно в мешочек.

— Этого хватит, — вернул мне кошель и доставая из ящика стола кристалл активации. — Остальное вернете позже. Постарайтесь не задерживаться. Осталось меньше двух месяцев до защиты диплома.

Мэтр быстро активировал портальный кристалл, и я бросилась в зеркальную рамку, стараясь не думать о том, что в дальнейшем мне придется отработать каждый медяк.

Переход через портал всегда напоминал мне удар под дых. Мир скрутился в спираль, внутренности сжались в ледяной комок, а затем меня вышвырнуло на брусчатку главной площади Саттонхила. Прямо под дождь, который нещадно хлестал по лицу, моментально вымочив униформу до нитки.

— Экипаж! — крикнула я, махая рукой первому попавшемуся извозчику. — В поместье Саттон! Двойная плата за скорость!

Извозчик не стал задавать лишних вопросов. Едва я нырнула в холодное нутро экипажа, как лошади рванули с места, высекая искры копытами.

Всю дорогу я молилась Триединому и Матери-покровительнице, чтобы отец меня дождался. Я никогда не отличалась набожностью, хотя провела подростковые годы в пансионе при храме Святой Марии. Целительство приучило меня верить в магию и заклинания. Но сейчас я взывала ко всем святым, чтобы дали мне попрощаться с отцом. шептала молитвы всем известным сущностям. Чтобы он меня дождался.

Поместье Саттон встретило меня угрюмой тишиной, как будто здание погрузилось в траур, взирая на меня темными глазницами занавешенных окон. Лишь в крыле отца из-под плотных занавесей пробивался тусклый свет.

У парадного входа стояла черная лакированная карета, герб на который я в спешке не успела рассмотреть. От экипажа веяло пронизывающим холодом и чем-то неуловимо давящим, от чего волоски на руках встали дыбом.

Гости? Сейчас? — отметила мельком и устремилась в дом.

Я взбежала по ступеням крыльца и распахнула тяжелые двери. Меня никто не встречал, чему я совершенно не удивилась. Быстрыми шагами я пересекла пустынный холл и устремилась на второй этаж. У дверей гостиной замерла на секунду.

Показалось, или оттуда донесся мужской голос? Он не принадлежал ни одному из обитателей поместья, что меня насторожило. Очевидно, гость прибыл на той карете, что ожидала у входа.

Ни времени, ни желания разбираться с этим у меня не было. Я пронеслась мимо, даже не взглянув на приоткрытую дверь, за которой мелькнул высокий мужской силуэт в военном мундире.

Плевать! Пусть хоть сам король почтил нас визитом. Мне сейчас точно не до любезностей. Не тогда, когда отец умирает.

Я добежала до спальни и распахнула дверь, застыв на пороге, чтобы немного унять сбившееся дыхание. В комнате пахло болезнью. Приторный запах гниения смешивался с резким ароматом тлена — следом темной магии.

— Папа… — выдохнула я, бросаясь к кровати и падая на колени перед огромной кроватью под балдахином.

Глава 2

За окном поликлиники накрапывал мелкий дождь, размывая серые контуры панельных домов в унылую акварель спального района. В кабинете пахло хлоркой, дешевым бумажным клеем и человеческой старостью — запахом, который, казалось, въелся под кожу за сорок лет практики.

Я сидела в продавленном кресле, глядя на пустой стул, где только что ерзал очередной пациент с жалобами на «стреляющую поясницу». Мои руки, некогда твердые, способные зашить сосуд тоньше волоса, лежали на столешнице тяжелыми бесполезными колодами.

Проклятый возрастной тремор, поставивший крест на хирургии и сославший меня в беспросветное царство бумажной волокиты и бесконечных больничных листов. Но я не жаловалась. Я любила свою профессию и радовалась тому, что даже после выхода на пенсию, меня не списали со счетов. Если бы не работа, не представляю, чем бы занималась дома.

Я возвращалась туда лишь за тем, чтобы посмотреть сериал поздно вечером и, может быть, немного поспать. Там меня никто не ждал. С мужем развелась еще в девяностых, детей Бог не дал, а заводить кота в моей «двушке» было некогда, да и, честно говоря, незачем. У меня даже герань на подоконнике засохла, а что говорить о животных?

Усталость навалилась гранитной плитой. Я откинулась на спинку кресла, чувствуя, как ноет позвоночник, и прикрыла глаза всего на секунду, чтобы перевести дух перед следующим посетителем.

В груди вдруг кольнуло — остро и горячо, будто кто-то вогнал раскаленную спицу прямо в левый желудочек. Я попыталась вдохнуть, но воздух стал густым, как вата.

Инфаркт, — бесстрастно констатировал мой профессиональный разум, пока тело билось в агонии. — Обширный. Шансов нет.

Боль вспыхнула напоследок и тут же погасла, уступая место абсолютной бархатной черноте. Не было ни света в конце туннеля, ни ангелов с арфами, только вязкая пустота и странный голос, звучащий прямо в сознании:

— Хочешь попробовать иначе? Начать сначала?

Бред, — подумала я, удивившись, что еще способна мыслить. — Гипоксия мозга. Галлюцинации.

Но голос настойчиво предлагал мне что-то невозможное: жизнь, полную красок, страсти и любви — всего того, чего прошло мимо сухой и прагматичной Анны Васильевны Березиной. Терять мне было нечего. Там, на Земле, тело уже остывало. Санитары скоро накроют его простыней и увезут на вскрытие.

Хорошо, — мысленно согласилась я, скорее из научного любопытства, чем действительно на что-то рассчитывая. И мир в ту же секунду взорвался ослепительной вспышкой.

Распахнув глаза, я тут же зажмурилась от яркого света свечей. На реанимацию комната никак не походила. Я лежала на чем-то мягком, шелковистом, пахнущем лавандой и дорогим воском. Потолок тонул в полумраке, украшенный лепниной, какой не встретишь в наших «хрущевках».

Я попыталась приподняться, но голова закружилась от странной пьянящей легкости. Невольно поймала себя на мысли, что у меня ничего не болит. Спина не тянет и глаза будто стали четче видеть. Я опустила голову вниз, ожидая увидеть грузное тело, располневшее за годы сидячей работы.

Но вместо этого взгляд зацепился за тонкий силуэт, одетый в кружевную шелковую сорочку. Я поднесла к лицу руки — изящные и тонкие, как юной девушки. Затем я ощупала лицо, осознавая, что чувствую под пальцами далеко не морщинистую старуху.

Покрутив головой, я отыскала глазами зеркало и замерла, ошеломленная увиденным. На меня смотрела невероятно красивая девушка лет восемнадцати-двадцати. Золотые локоны рассыпались по плечам, кожа сияла фарфоровой белизной, а в огромных зеленых глазах плескался испуг.

Не может быть! — пробормотала я совершенно другим голосом. — Это сон. Предсмертный бред умирающего мозга. Агония подарила мне напоследок красивую сказку.

— Ты очнулась, — мужской бархатный голос заставил меня вздрогнуть.

Из тени алькова вышел мужчина. И какой мужчина! Высокий, широкоплечий, в расстегнутом военном кителе, из-под которого виднелась белая рубашка. Его черные волосы были слегка растрепаны, а лицо…

Боже, таких лиц не бывает в реальности. Хищные точеные черты, волевой подбородок и глаза — темные бездонные омуты, в которых можно утонуть и не захотеть спасаться. Он смотрел на меня жадно, с подчеркнутой властностью, как владелец, оценивающий дорогое приобретение. В этом взгляде таилась опасность и животное неприкрытое желание, от которого у меня, старой девы, перехватило дыхание.

— Я… — попыталась сказать, что мне нравится этот сон.

— Молчи, — перебил незнакомец, подступая ко мне с грацией хищника, готового накинуться на добычу. От него повеяло холодом, смешанным с ароматом грозы и железа. — Не нужно слов. Ты знаешь, зачем я здесь. И знаешь цену.

Он сел на край кровати, и матрас прогнулся под его весом. Я должна была испугаться, понимая, чего он от меня хотел. Земной опыт кричал: «Беги! Это опасно!».

Но тело… Молодое и полное гормонов тело предало мгновенно, стоило только ему посмотреть на меня хищным взглядом, в котором плескалась сама тьма. Жар ударил в низ живота, а сердце заполошно заколотилось в груди, напоминая о прожитых годах.

Если это сон… Если это последние секунды работы моего умирающего мозга, то почему бы не взять от этой иллюзии все?

В моей жизни никогда не было пылких чувств. Единственной страстью была работа, которая требовала полной самоотдачи, собранности и постоянного контроля. Но что я видела, кроме операционных и бесконечного потока пациентов? Была ли по-настоящему счастлива, просиживая до ночи над медицинскими картами и пропадая на ночных дежурствах? Неужели напоследок я не заслужила хоть каплю безумства?