Svetlyi drive

1.

  Все счастье вечной жажды в нас

Не утолит, не успокоит

П.П.

Пахло локомотивами, согретым на солнце креозотом. Даже сюда, в стеклянное торжище вокзального павильона, доносился этот призвук красоты. Я аккуратно уместила рюкзак на движущейся ленте и успела размяться за эти несколько секунд, пока он полз по ней, чтобы снова навалиться на мои плечи. Ничего, прекрасное не бывает легко - говорили греки, даже если оно представляет из себя нехитрый набор, который выслала мне бабушка транспортной кампанией: пара заготовок, что-то сырокопченое и четыреста двадцать вторая маечка из секонда. К языкам любви, человеческим или ангельским, я старалась относиться чутко, даже если они были мне непонятны. А бабушку в ответ я, к сожалению, ничем не могла порадовать, кроме скромного приятия и телефонной благодарности. Но теперь, вместо того, чтобы перейти на свою электричку, которая доставит меня вместе с ношей домой, я зачем-то шла по залу ожидания дальнего следования на Ленинградском вокзале. Видимо, решила, что, приблизив к себе Петербург хоть на пару десятков метров, я стану чуть меньше по нему скучать. Странность в моих отношениях с городами заключалась в том, что, неспешно планируя переезд, я в то же время уже начинала скучать по Москве. Городу, который я слишком любила и знала, который сделал меня мной, по которому я могла бы водить экскурсии. Но они, пожалуй, были бы настолько специфическими, что оставалось совершать их с воображаемыми реципиентами. Как я, впрочем, и поступала.  

  Несколько лет я почти жила в пределах бульварного кольца, и мой вечерний взгляд – когда присыпанный пеплом, когда - метафизическими блестками, одним из первых замечал на обломках белого города какое-нибудь новооткрытое злачное место, хотя я в таких никогда не бывала. Патриаршие, где толпились максимально пафосные автомобили, прогуливались блестящие женщины с огромными ресницами или звенели цветными стаканами милые подростки с открытыми в любое время года щиколотками, были частью моего будничного маршрута. Часто, пробираясь сквозь роскошествующую толпу после какого-нибудь двенадцатичасового рабочего дня, я вновь и вновь испытывала свое человеколюбие. Чаще было безразлично, чем как-то еще, разве что какой-нибудь возглас из пробки в двадцать два сорок четыре: «Ребяяяята, скорееее, я за алкашкой опаздываю!» умел вызвать у меня примиряющую с миром улыбку.

    Два года назад мне пришлось перебраться в Подмосковье – казалось бы, самое ближнее, но тут началась совсем другая история. Частный сектор, электрички, выходная лень - в центр я теперь попадала в лучшем случае раз в несколько месяцев и с грустью начала наблюдать новые названия и меняющиеся лица домов-свидетелей прежней меня. Зато приезды-приходы в город стали получать новую остроту, так что я могла расплакаться от красоты над каким-нибудь указателем на дом Вяземского, который совершенно не замечала много лет прежде. Да, в восторг меня по-прежнему приводило смешение эпох, слои культуры, которыми несметно и несчетно, чудесно и непостижимо продолжал обрастать этот город. Я смотрела на палаты шестнадцатого века и представляла, как архивны юноши собранно проходили мимо них своим утренним рабочим маршрутом, а вечером эти же колокола провожали Пушкина, который шел читать свежего «Бориса Годунова». Переплетение проводов, крафтовых вывесок и дорожных знаков вовсе не мешало, напротив, я иногда рассказывала своим воображаемым реципиентам двухсотлетней давности, что да как.

      К чему были все эти мысли, в которых я коротала странное неуместное состояние не-пассажира, не провожающего и не встречающего, забредшего на вокзал? Собственно, к тому, что мне выпал летний шанс почти месяц пожить в настоящей московской квартире – несмотря на относительную взрослость и независимость, для меня это было все еще роскошью, пусть я к ней и не стремилась. Тетя с мужем уехали в Крым и вверили моей заботе кота по имени Лев (я прозвала его Лев Давидович или просто Троцкий), а вместе с ним – чудную двушку в Лианозово. И оказаться внутри мкада одичалому сельскому жителю мне сейчас было очень уместно. Готовясь к маленькому переезду, я думала, что именно это время было мне дано, чтобы как следует вдумчиво попрощаться с Москвой. Конечно, не с туристическими ее местами, многие из которых, не будучи по рождению москвичкой, с обязательными школьными экскурсиями, я так и не посетила. И даже не с намеренными флешбеками, чтобы под Рамштайн завернуть каким-нибудь страдальческим маршрутом утраченной юности. Но ради встречи с городом, отделенным, насколько возможно, от себя и всего навязанного, в котором останутся только велеречивые застывшие реки, истории, рассказанные временем. Не сильна в английском, но мне кажется, жизнь города с самого его основания и в каждый момент настоящего – это Present Perfect Continuous.

 Несмотря на всяческие вольные и невольные упражнения по расширению осознанности, на перроне, где у тебя нет формального повода находиться, все-таки чувствуешь себя неприкаянно. Прежде, когда я переживала все поострее, это, наверное, могло показаться таким намеренным сгущением собственного чувства отшвырнутости от мира. Вроде как включить Радиохед, когда и так все не очень. Теперь же было лишь механически неуютно – люди деловито волочат багаж, говорят по телефону, целуются на ходу, а я, чтобы не быть камнем преткновения, стою в сторонке и жду, пока очистится горизонт. Хочется посмотреть туда, на круглое депо – ровесника дороги, о которой я имела неосторожность почти написать роман. Блок говорил, что главное для писателя – чувство пути, для меня же эта формула была воплощена вполне буквально: именно железная дорога своей гремучей чарующей красотой заставляла меня пытаться что-то говорить ей в ответ.

   Среди самых вальяжных питерцев, медленно тянувшихся к «голове поезда», мое внимание невольно обратил старомодно одетый мужчина с ретро-чемоданчиком. Я сразу представила, что он догоняет съемочную группу какого-нибудь исторического фильма и просто не успел переодеться в дороге. Поток сознания как обычно начал гундеть: «А вот, если бы я была такой обаяшкой, как одна моя подруга, то подошла бы познакомиться и узнала, нет ли у них вакансии консультанта». Да, это была работа мечты, недосягаемая, как и положено быть мечтам. С приближением шагов «исторического» господина мне становилось все более грустненько – он оказывался еще и в моем вкусе. «Ну ок, значит, сейчас подтянется усталая жена с выводком детей или, наоборот, какая-нибудь… чикуля», - старалась я быть этичной даже в мыслях, какая молодец.

2.

Мне пришлось выпить таблеточку, чтобы отвоевать у надменного бога сна хотя бы четыре часа. Проснулась я от требовательного мяуканья, которое входило в привычки Льва не зависимо от времени суток. На часах было пять, и уже рассвело. Я решила привести себя в порядок, чтобы оставить ванную в распоряжении моего гостя к его пробуждению, а после попытаться уснуть обратно. Нащупывая полутьму, я пробиралась по квартире как могла бесшумно – за матовым стеклом рядом со мной, как в хрупком сосуде, тихо теплился самый драгоценный сон. Очень надеялась, что он изменит своим привычкам хотя бы теперь и поспит подольше – смена вековых поясов казалась достойным поводом для того.

Я посмотрела на себя в зеркало и порадовалась этому удивительному закону: иной раз после здорового тринадцатичасового сна в нем видишь картинку «похмельный извозчик», теперь же, после нервного недосыпа и вообще максимально нестандартных полусуток существования – абсолютная свежесть и огромные глаза. Чем не маленький герой аниме - тем более, что моя жизнь все вернее начинала напоминать что-то постановочное или вовсе нарисованное. Я нравилась себе и понимала, что это вполне закономерно – рядом с правильными людьми в чертах проступает самое подлинное, происходит что-то вроде попадания в собственную суть, а это не может не быть красивым.

Выдав Льву его утреннюю порцию, я вдруг поняла, что помимо кота мне предстоит теперь кормить еще и мужчину. Я благодарила Грота, через письма к которому мне стали известны его привычки в еде. К счастью, несмотря на изысканность того века, они были вполне неприхотливы и реализуемы даже моими силами. Но, конечно, мне предстояло очень постараться, чтобы системно готовить что-то нормальное вроде мяса с гарниром – обычные мои отношения с едой были спонтанными и несерьезными. В общем-то довольно типичная ситуация гендерного пищевого поведения. Но мне все еще необходимо было делать усилия, чтобы просто поверить в эту сложившуюся почти обыденность. Пойти, увидеть его спящего своими бодрствующими глазами и убедиться - было не вариант. Я могла бы сказать, что с утра соображала плохо, но нет – если бы мне предстояло просто ехать на работу, будь хоть полдень, да, мозг бы разгонялся крайне лениво и ничего не делал без пинков. Но теперь я ощущала то состояние, когда все силы ума и тела скреплены какой-то очень мощной целью и способны превышать свои возможности. При этом в голове гуляла какая-то вакуумная невесомость, я помнила, как что-то подобное однажды обернулось едва ли не приходом на лавочке перед первым метро – это была совсем другая история, но ощущения внезапно показались похожими.

В окне, приближающем жизнь соседнего дома, светилось медленное утро. В редких зашторенных квадратиках двигались тени, и едва ли по доброй воле они делали это в такую рань. Да, быть может, у кого-то скоро самолет с прекрасным рейсом, думала я, но, боюсь, у большинства все же смена. Бывало, просыпаясь случайно, чтобы лечь снова, я жалела этих ребят и надеялась, что они обязательно догонят все свои сны. Теперь я сама была из их числа и хотела каждому пожелать подобных поводов бодрствовать в такой час.

Все-таки мир был ко мне благосклонен, и первым сегодняшним заданием этого странного упоительного квеста была овсянка – я могла ответственно заявить, что это мне по силам. Но правда, для того, чтобы поставить меня перед плитой в полшестого утра, нужно было неведомому кому-то вытянуть чувака из другого века и вписать в эту сомнительную историю.

Кашка догонялась под теплым полотенцем, чаинки вращались в кипятке, я сидела за столом, опустив голову на руки, и перевернутым взглядом смотрела на зеленоватые окошки подъездов соседнего дома, напоминавшие галерею аквариумов. Редкие верхушки горшечных растений, попадавшие в квадратики-кадры, еще усиливали это сходство, представляясь водорослями. В голове вертелась песенка Oh Wonder: And I feel life for the very first time Love in my arms, and the sun in my eyes I feel safe in the 5am light… Да, именно это я и чувствовала, и последняя строчка вдруг показалась мне удивительно созвучной чему-то из русской поэзии. Ну конечно, это один из моих любимых стихов Вяземского со словами «когда на западе заботливого дня». Такая получается примиряющая антитеза утра и вечера. Да, я понимала, что safe и care не совсем родственные слова, но мне было совершенно необходимо высветить эту ниточку между его культурой и сегодняшним днем. В изнемогающем поиске того языка, на котором я могла бы донести до него, протянуть ему эту мысль, я успела поймать только коротко блеснувший зеленоватый свет, из которого вдруг пропали все аквариумы, и будто все, наполнявшее мою голову, тоже рухнуло вслед за ними.

Я очнулась от лаконичного, даже несмелого прикосновения. Внезапно быстро собравшись, осознала, что отключилась, и вот за спиной стоит он, держа теплую ладонь на моем плече, и сейчас будет максимально некинематографичное явление моего помятого лица. Зажмурилась изо всех сил – засыпать в линзах по-прежнему оставалось не лучшей идеей для глаз. Потерла напоследок лоб и обернулась к нему.

- Простите… который час?

- Четверть девятого, - он стоял передо мной совершенно свежий и спокойный, в своем сюртуке и сияющем воротничке, застегнутом на все пуговицы. Нет, это решительно какие-то сверхчеловеческие способности, надевать все это с утра – вот как мне с этим бороться? Я же оставила ему нормальную одежду и даже неловко попыталась объяснить, что к чему…

- Ого, - торопливо приподнялась, помня, что слишком резких движений делать не стоит, если я не хочу быть причиной вторжения какого-то чуждого ритма в его размеренную действительность. – Я точно не сплю? – поймав его благосклонный и гораздо менее растерянный взгляд, решила позволить себе маленькую слабость.

- Уверяю вас, - протянул он руку. Едва ли понимая, что нужно делать, я с трудом согнула локоть, медленно приближая в его сторону свою чуть дрожащую и будто каменеющую ладонь. Он мягко сжал ее и коротко приложился сухими губами. Всю эту секунду я смотрела на его ухо и, казалось, успела различить какой-то еле уловимый парфюмерный запах от волос, донесшийся, быть может, еще из прежней его жизни.