Свора: Твой сосед

Глава 1. Мила: Стена

Он стонет. Тихо — сдавленно, глухо, как будто вжал лицо в наволочку или стиснул зубы так, что челюсть свело. Но стены в этой новостройке — десять сантиметров дешевого гипсокартона, и каждый звук проходит насквозь, как горячий выдох через мокрую ткань.

Я лежу на спине, уставившись в потолок, где от уличного фонаря дрожит полоска жёлтого света. Не двигаюсь. Одеяло натянуто до подбородка, пальцы вцепились в край пододеяльника, и я чувствую каждую нитку под подушечками, каждое переплетение застиранного хлопка, лишь бы не сосредотачиваться на том, что происходит за стеной.

Он стонет снова. Громче. Ритмичнее. Дыхание — тяжёлое, нарастающее, с тем хриплым надломом на выдохе, который невозможно спутать ни с чем. Это звук мужчины, который трогает себя в темноте, один, в десяти сантиметрах от моей подушки. И он не знает — или знает? нет, не знает, — что я слышу каждый рваный вдох, каждое ускорение, каждую паузу, когда ритм сбивается и начинается заново. Чуть быстрее, чуть глубже, чуть отчаяннее.

Жар бьёт снизу — не постепенно, не волной, а ударом, как будто кто-то щёлкнул рубильником в основании позвоночника. Низ живота тяжелеет, наливается густым пульсом. Моё собственное, предательское тело, не спросившее разрешения у разума, отзывается на чужой ритм. Бёдра сжимаются сами. Между ног уже влажно, хотя я не шевельнулась, не двинула рукой, не сделала ничего, кроме того, что лежу и слушаю.

Зажимаю рот ладонью. Кожа пахнет мицеллярной водой и резиной от микрофонной гарнитуры.

Сорок минут назад я закончила стрим. Погасила три монитора в углу, отключила захват движения и рухнула в кровать. Четыре часа эфира на тысячу зрителей онлайн. Тысяча пар глаз, следящих за KamiPanda — аниме-девочкой с дерзкой ухмылкой, которую я нарисовала сама полтора года назад. Ками — это я. Единственная версия меня, которая имеет право быть громкой. Которая подкалывает донатеров, поёт с хрипотцой на низких нотах и собирает деньги, достаточные, чтобы платить за эту однушку и отправлять переводы маме.

Но здесь, в темноте, я — Камилла. Двадцать лет, факультет гостиничного дела, безразмерная серая куртка, взгляд в пол. Девочка, чье главное правило с четырнадцати лет: чем меньше тебя замечают, тем безопаснее. И прямо сейчас эта безопасная броня трещит по швам, потому что живое тело реагирует на стимулы.

Стимул за стеной выдаёт финальный аккорд: длинный, низкий стон с вибрирующим хрипом на излёте. От этого звука у меня сводит всё. Челюсть. Бёдра. Что-то глубоко внизу сжимается так туго и горячо, что я до боли прикусываю кожу у основания большого пальца.

Тишина. Он затих.

Сердце стучит так, что рёбра вибрируют. Хлопковое бельё впитало влагу ровно настолько, чтобы ткань неприятно и остро прилипла к коже. Я ненавижу это чувство. Ненавижу, что тело решает за меня. Я не прикасаюсь к себе. Хотя хочется так, что мышцы бедра мелко подрагивают. Не прикасаюсь, потому что за стеной лежит человек, чьё лицо я даже не знаю. И если я сдамся, это будет значить, что мне нужно его присутствие.

Двадцать лет. Ни одного поцелуя, ни одних мужских пальцев на моей талии. При мысли о том, что кто-то окажется так близко, что услышит, как я глотаю воздух, всё внутри каменеет. Привычно. А сейчас — плавится.

Переворачиваюсь на бок, обнимаю плоскую подушку и делаю единственное, что умею в темноте без стыда: начинаю тихо, одними губами, напевать.

Четыре часа назад.

— Добрый вечерочек, бамбуковые мои, — мой голос в микрофоне звучит звонко, с нахальной растяжкой на гласных. На экране ушки KamiPanda шевелятся вслед за моими движениями. — Караоке-пятница, детки. Вы знаете правила.

Чат летит непрерывным потоком. Донаты вспыхивают розовым и жёлтым, монетизируя мою нарисованную дерзость. Я пою, шучу, отшиваю влюбленных подростков. Всё по сценарию. Пока взгляд не цепляется за знакомый ник.

YourNeighbor_ «Сегодня на низких было чище, чем на прошлой неделе. Тренируешься?»

Сердце делает неприятный кувырок. Он пишет каждый стрим. Три месяца подряд. Не как обычный фанат, а как человек, который препарирует каждый мой вздох. Он помнит песни, которые я пела месяц назад. Цитирует шутки. Отслеживает график. Я баню его привычным кликом. Знаю, что через два дня появится новый аккаунт. До этого был Your_Neighbor_, перед ним — UrNeighbor. Он играет со мной, демонстрируя хирургическую, пугающую внимательность. И каждый раз, блокируя его, я чувствую холод между лопатками.

— Он опять сидел весь стрим, — говорю я Лизе в Дискорде, когда эфир заканчивается и я остаюсь в тишине своей комнаты. Лиза — моя единственная подруга, три года онлайн-общения и ни одной личной встречи. На фоне у неё замолкает игра. Это её жест: когда всё серьёзно, она ставит на паузу.

— Мил, это шестой акк за три месяца, — её голос теряет сонливость. — Нормальные люди после бана уходят. Этот — возвращается. Будь осторожна.

Осторожна. Я вспоминаю этот разговор сейчас, просыпаясь в шесть сорок пять утра от голубого света будильника на телефоне.

Сажусь на кровати. Бёдра сжимаются рефлекторно, напоминая о ночи. Мокрое бельё. Горящие щёки. Злость на дешёвый гипсокартон. Стягиваю трусы с ощущением, что уничтожаю улику, и встаю под горячий душ, почти кипяток. Выкручиваю кран так, чтобы вода била по плечам, смывая фантомное ощущение чужого присутствия.

За стеной — тишина. Он, наверное, ещё спит. Или стоит в своей ванной вот так же, под водой, не зная, что я забрала его стоны себе.

Натягиваю чистые джинсы, чёрную водолазку, безразмерную серую куртку. Прячу волосы в хвост. В зеркале прихожей мелькают большие, загнанные глаза и тени от недосыпа. Выхожу в коридор. Длинный, пахнущий новой штукатуркой. Справа — его дверь. Закрытая. Коричневая, с глазком, ничем не отличающаяся от моей.

Я ускоряю шаг, натягивая на голову наушники. Выкручиваю громкость на максимум. Чем меньше слышишь — тем безопаснее.

Глава 2. Мила: Парковка

Автобус воняет соляркой и чужим утром. Я стою у задней двери, вжавшись рюкзаком в поручень — липковатый, тёплый от десятков чужих ладоней. Я прикасаюсь к нему только подушечками двух пальцев, потому что минимальный контакт с поверхностью, на которой побывали пятнадцать незнакомцев, — это максимум, который я могу себе позволить в семь пятьдесят утра без наступления экзистенциального кризиса.

Вокруг — тела, сбитое дыхание, чей-то кофе из термоса, чей-то парфюм из сетевого магазина, настолько удушливо-сладкий, что хочется не дышать до самой конечной. В приоткрытые окна задувает начало мая — с тем прозрачным холодком, который к полудню сгорит без следа, но пока ещё щиплет скулы. Пахнет влажной землёй, лопнувшими тополиными почками и чем-то зелёным, клейким, от чего хочется верить, что лето всё-таки будет.

Сорок минут от моей новостройки на окраине до кампуса — ежедневная повинность. Выверенный маршрут, к которому тело привыкло настолько, что ноги сами несут к нужной остановке, а голова уплывает в музыку. Наушники — мой щит, мой ров с водой.

Куртка — серая, лёгкая, на размер больше нужного. Не потому что не нашлось моего, а потому что просторная ткань не облегает, не очерчивает и не выдаёт. Когда ты невысокая худощавая девочка с привычкой исчезать, оверсайз — не мода, а новая норма.

На своей остановке я выхожу в поток студентов, и он обтекает меня, как речная вода огибает камень на дне — не задерживаясь, даже не меняя скорости. И это правильно. Это ровно то, ради чего я три года оттачивала искусство не-присутствия: быстрая походка, приподнятые плечи, опущенный подбородок. Ни один человек не поворачивает голову, потому что смотреть не на что.

Факультет гостиничного дела — коробка на отшибе кампуса, сложенная из жёлтого кирпича, с табличкой, которую кто-то полгода назад заклеил стикером «Добро пожаловать, страдальцы». Деканат его до сих пор не снял, видимо, признав юридическую точность формулировки.

Парковка.

Я вижу их каждый день. И каждый день обхожу по широкой дуге — тем бессознательным манёвром, которым обходят крупную собаку: она, может, и на поводке, но зубы-то свои.

Пять спортбайков выстроены в ряд, и раннее майское солнце бьёт в хром и пластик. Зелёный, белый, желтый, матовый черный, и крайний справа — чёрно-красный. Отполированный до того глубокого, масляного блеска, который бывает только у вещей искренне любимых.

Сегодня я задерживаю взгляд, хотя не собираюсь. Хотя ноги уже несут мимо, по безопасной дуге.

Парни стоят тесной группой — громкие, татуированные, в расстёгнутых кожаных куртках и тяжёлых ботинках. Они занимают парковку с бесцеремонной уверенностью людей, не привыкших проверять, имеют ли они право здесь находиться. Вопрос для них просто не стоит.

И один из них — тот, на которого я не хочу смотреть, но каждый раз терплю поражение, — сидит на своём черно-красном коне. Высокий, под метр девяносто. Тёмные волосы, тёмные глаза. Тату-рукава ползут от плеч до самых костяшек пальцев сплошным плотным рисунком. Тоннели в ушах и стальной шарик пирсинга в брови. Он сидит так, словно весь этот кампус — продолжение его личного дивана: нога на подножке, спина расслаблена. Ни единого признака того, что ему есть дело до суеты за пределами его собственного, точно очерченного пространства.

Рядом хихикают две девчонки, вроде бы с экономического — тем щебечущим звуком, который включается автоматически в присутствии определённого типа мужчин. Блондинка в короткой юбке делает шаг к байку с улыбкой, в которой столько отчаянной открытости, что мне физически неловко.

— Шикарный аппарат, — она склоняет голову, и в её голосе столько патоки, что можно увязнуть. — Покатаешь как-нибудь?

Он поворачивает голову. Медленно, с той ленивой экономностью движений, от которой ясно: этот человек не торопится никогда, потому что мир сам под него подстроится. Взгляд скользит по ней так тяжело, что она инстинктивно отступает на полшага. Не от страха. От плотности чужого внимания. От понимания, что это не интерес, а холодная оценка.

— Покатал бы, — голос низкий, вибрирующий, невозмутимый. — Но на выезде глубокая яма. Пассажиры после неё обычно начинают верить в бога, а я терпеть не могу религиозные диспуты.

Лицо при этом не меняется. Ни тени иронии. Каменное спокойствие человека, обсуждающего прогноз погоды.

Его друг за спиной — крепкий, подвижный парень, чей смех обычно слышно за три квартала, — сгибается пополам. Хохот разносится по парковке, как сирена. Блондинка вспыхивает красными пятнами, подруга дёргает её за локоть, и они обе спешно ретируются под стук каблуков.

Красавец с пирсингом-септумом, прислонившийся к зелёному Kawasaki, подхватывает, не меняя ленивой позы:

— Рэм, ты просто чудовище. Отшил единственную девчонку, которая подошла добровольно. Работаешь на вымирание нашего вида?

— Мой вид прекрасно чувствует себя в одиночестве, Ян. Как панды.

— Панды вымирают, Рэм. Буквально. Не хотят размножаться.

— Значит, моя мизантропия оправдана эволюцией.

Я прохожу мимо. Глаза в асфальт, наушники всё ещё на шее — замешкалась, потому что секунду назад слушала, как чужой мужчина произносит слово «панда» своим низким голосом. Это совпадение — панда, моё альтер-эго, само по себе слово — ничего не значит, но все же...

Я делаю шаг, и бордюр — проклятый серый бетон в полуметре от тротуара — ловит носок моего кроссовка. Я спотыкаюсь. Не падаю, но на долю секунды теряю контроль. Руки взлетают в воздух, рюкзак бьёт по рёбрам, и в это мгновение я поднимаю глаза. И ловлю его взгляд.

Одна секунда. Тёмные глаза смотрят прямо, без насмешки — фиксируя меня, как объектив камеры. Зато ухмылка, изогнувшая один уголок его губ, кажется, только и ожидала подобного перформанса.

Ускоряю шаг. Злюсь. Он посмотрел на меня так, как смотрят на нелепого прохожего — скользяще, без интереса. А я просто шла мимо. Никакого события не произошло. Мурашки, пробежавшие от запястий до локтей, — это просто физиология. Реакция нервных окончаний на майский ветер.