Связанные песками

Тот, кто ищет

Каир встречает Цируса привычной духотой.

Она поднимается от мостовой волнами горячего воздуха, плавится над крышами, стекает по фасадам домов жёлтым маревом. Запах — смесь пыли, жареного мяса, верблюжьего навоза и дешёвых духов, которыми поливают себя торговцы в хан-эль-Халили, — въедается в одежду так, что не выветривается неделями. Цирус давно перестал это замечать. Или делал вид, что перестал.

Он идёт по улице Мухаммеда Али, где тени от навесов падают на тротуар полосами, словно решётка. Подошвы сапог оставляют на раскалённых камнях едва заметные следы — через минуту они исчезнут. Здесь всё исчезает быстро. Следы, лица, имена. Город перетирает их в пыль, которой потом забиваются лёгкие.

Он одет так, будто собрался в пустыню, но заехал выпить виски: мятый льняной костюм цвета выгоревшей охры, рубашка без галстука, расстёгнутая на две пуговицы, сапоги, которые видали лучшие дни и помнят, наверное, три континента. В кармане пиджака лежит бесполезный амулет — скарабей из потускневшей бирюзы, который он подобрал в Дейр-эль-Медине три года назад. Он носит его «на удачу», хотя ни в какую удачу не верит. Но привычка — вторая натура, а в Каире без привычек не выжить.

На самом деле он носит скарабея потому, что это единственная вещь, которую он нашёл сам, без подсказок, без карт, без наводок. Просто копался в песке и наткнулся на него. В тот день он почувствовал себя не искателем древностей, не проводником, не «решателем проблем», а тем, кем хотел быть в детстве, — исследователем. Открывателем. Человеком, который видит то, чего не видел никто до него.

С тех пор скарабей всегда с ним. На удачу. Или на память. Или просто так, потому что иногда даже циникам нужно во что-то верить. Даже если они сами не знают, во что именно.

Полковник Уэзерби снимает дом в Замалеке — районе, где пахнет не навозом, а полированным деревом и холодным чаем, где на окнах ставни из тёмного дерева, а в коридорах тихо настолько, что слышно собственное дыхание. Цирус терпеть не может Замалек. Слишком чисто. Слишком правильно. Слишком похоже на Лондон, который он оставил десять лет назад и ни разу не пожалел.

Дворецкий — египтянин в европейском костюме, который сидит на нём как наёмный гроб — проводит Цируса в кабинет. Комната тонет в полумраке. Шторы задёрнуты, хотя на улице полдень. На стенах — карты, фотографии раскопок, несколько копий папирусов в рамках. На столе — графин с водой, два стакана, папка из тиснёной кожи.

Полковник Уэзерби сидит в кресле с высокой спинкой. Ему за шестьдесят, но держится он так, будто всё ещё командует полком где-нибудь в Судане: спина прямая, подбородок втянут, взгляд поверх очков — оценивающий, холодный, привыкший отделять нужных людей от ненужных. Цирус знает этот взгляд. Он сам им пользуется, когда торгуется с бедуинами за проводку в глубь пустыни. Разница в том, что он делает это с усмешкой, а полковник — с чувством собственного превосходства.

— Мистер Цирус, — Уэзерби не встаёт, только кивает в сторону кресла напротив. — Садитесь. Вы пунктуальны. Это редкое качество в вашей профессии.

— Я не знаю, какая у меня профессия, — Цирус опускается в кресло, кладёт ногу на ногу, поправляет манжету. — Поэтому не могу судить, пунктуален ли я для неё.

Уэзерби смотрит на него поверх очков. Цирус выдерживает взгляд. В Каире он научился этому: смотреть прямо, не отводить глаза, но и не давить. Давить здесь бесполезно. Здесь все давят. Выигрывает тот, кто делает вид, что ему всё равно, но при этом улыбается так, будто знает что-то, чего не знают остальные.

— Археолог-фрилансер, — говорит Уэзерби медленно, словно пробуя слова на вкус. — Искатель древностей. Решатель проблем. Я правильно понимаю?

— Вы платите мне за то, чтобы я водил экспедиции в места, куда не ступала нога белого человека уже лет сто, — Цирус позволяет себе лёгкую усмешку. — Называйте это как хотите. Я не обидчивый. Но если вы назовёте меня «искателем приключений», я обижусь. Это звучит как «безработный с воображением».

Уэзерби не улыбается. У него, похоже, с юмором напряжённо — профессиональная болезнь отставных военных.

— Это хорошо. Потому что то, что я собираюсь вам предложить, потребует не только квалификации, но и... гибкости.

— Гибкость — это моё второе имя, — Цирус откидывается на спинку кресла. — После «пунктуальность». И до «обаяние».

Уэзерби открывает папку. Достаёт фотографию — аэроснимок, сделанный, судя по качеству, недавно. На снимке — холмы, сухая долина, и в самом низу, у подножия скал, едва различимые очертания чего-то, похожего на руины. Цирус наклоняется ближе. Знакомое место. Он не был там, но видел похожие формации к западу от Луксора, за Долиной царей, там, где карты заканчиваются и начинается ничья земля.

— К западу от Луксора, — говорит он, не спрашивает.

— Именно. Храм. Точнее, то, что под ним. итальянская экспедиция итальянца Риччи получила разрешение на раскопки два месяца назад. Но три недели назад Риччи заявил, что нашёл нечто... необычное.

— Риччи?, — Цирус усмехается. — В прошлом году Риччи нашёл «гробницу жрицы Исиды», которая оказалась винной лавкой римского периода. Амфор было — на три склада. Жрицы — ноль.

Уэзерби не улыбается. Вообще.

— На этот раз он нашёл вход в комплекс, которого нет ни на одной карте. Подземный храм. Судя по предварительным данным, не тронутый грабителями. В центральном зале, по словам Риччи, хранится артефакт, который в определённых кругах называют Книгой Двух Путей.

Цирус замирает.

Он слышал это название. Один раз. Три года назад в Порт-Саиде, от старого копта, который торговал поддельными папирусами и перед смертью вдруг заговорил правду. Книга Двух Путей — не книга в привычном смысле. Это пластина из чёрного камня, покрытая письменами, которые, если верить легендам, позволяют видеть то, что скрыто. Открывать проходы. Управлять временем.

Чушь, конечно. Египетские легенды полны такой чуши. Но платили за эту чушь всегда хорошо. А Цирусу нужны были деньги. Не то чтобы он был беден — просто хорошие приключения стоят дорого, а плохие приключения случаются с теми, у кого нет денег на хорошее снаряжение.

Красный — значит, опасный

Порт в Каире — место, где время течёт иначе.

Здесь оно не движется вперёд, а скапливается лужами в выбоинах мостовой, застаивается в тени пакгаузов, медленно испаряется вместе с водой из Нила. Цирус терпеть не может порт с детства, но по утрам, когда солнце ещё не превратило воздух в кипяток, здесь есть своя неспешная прелесть. Фелюки покачиваются у причалов, грузчики в грязных галабеях пьют чай из мутных стаканов, торговцы раскладывают товар — дешёвые амулеты, поддельные папирусы, «настоящие» скарабеи, которые делают тут же, в подвале за углом.

Цирус стоит у верблюда, загруженного припасами, и сверяется со списком. Два верблюда — один под груз, второй под седоков. Минимум вещей, максимум воды. В пустыне вдвоём легче, чем с отрядом: меньше следов, меньше шума, меньше проблем. По крайней мере, он так себе это объясняет, хотя на самом деле просто не хочет тащить с собой лишних свидетелей. То, что он собирается делать, не требует лишних глаз.

Он затягивает последний ремень, проверяет, хорошо ли закреплены бурдюки с водой. Движения точные, отработанные — руки помнят то, что голова могла бы и забыть за годы относительного покоя.

Он ждёт. Ждёт, когда появится хозяйка.

И видит её за тридцать шагов.

В порту, где всё серое, бежевое, коричневое, выцветшее на солнце, она — пятно яркого, живого цвета. Светлое платье с длинчатыми рукавами, широкополая шляпа, надвинутая на глаза, и из-под неё — огненные волосы, рассыпавшиеся по плечам. Вчера в полумраке коридора они казались тенью огня. Сегодня, под утренним солнцем, они горят так, что на них оборачиваются.

Она идёт легко, почти не касаясь земли. В одной руке — маленькая сумочка, в другой — саквояж. Подходит, останавливается рядом, смотрит сначала на верблюда, потом на тюки, потом на Цируса.

— Вы опоздали, — говорит он.

— Я не опаздываю, — она поправляет шляпу. — Я прихожу ровно тогда, когда нужно. Ни минутой раньше.

— Вы пришли на пятнадцать минут позже, чем я.

— Значит, вам нужно было прийти на пятнадцать минут позже. И тогда бы мы встретились вовремя.

Цирус смотрит на неё. Она смотрит на него. В её глазах — тёмно-зелёных, глубоких — нет ни вызова, ни насмешки. Только спокойная уверенность человека, который знает, что время работает на него, а не против.

— Мисс Солярис, — говорит он, чуть наклоняя голову.

— Мистер Цирус, — она отвечает тем же тоном. — Полковник сказал, вы опытный проводник.

— Полковник сказал, вы знаете, как открыть то, что заперто.

— Значит, мы оба при деньгах.

Она протягивает руку. Жмёт. Ладонь у неё сухая и тёплая, рукопожатие короткое, но крепкое. Не женское. В смысле — не то жеманное пожатие кончиками пальцев, которым европейские дамы обозначают своё присутствие в мире мужчин. Она пожимает руку так, будто делает это каждый день. Возможно, так и есть.

— Собираемся в путь, — Цирус отпускает её руку, кивает в сторону верблюда. — Ваш саквояж я привяжу к грузу. Вещей не много — это хорошо. В пустыне лишний вес — лишняя проблема.

— В пустыне лишний вес — это лишняя вода, — она поправляет его, даже не повышая голоса. — И лишняя тень. Саквояж весит ровно столько, сколько нужно.

— Вы бывали в пустыне?

— Я там жила.

Она не уточняет — когда, сколько и при каких обстоятельствах. Цирус не спрашивает. В их профессии о прошлом спрашивают только новички. Или дураки. Он не новичок и, надеется, не дурак.

— Тогда вы знаете, что в пустыне не носят шляп с широкими полями, когда дует ветер, — замечает он.

— Я знаю, что в пустыне не носят льняные костюмы, когда солнце в зените, — парирует она. — Но вы же носите.

Цирус усмехается. Неохотно, скорее внутренне, но уголок губ всё же дёргается вверх.

— Позвольте, я помогу донести ваш саквояж до верблюда, — говорит он, делая шаг к нему.

Она не возражает, идёт рядом. Цирус подхватывает саквояж за ручку — весит он больше, чем кажется, и внутри что-то глухо стукается. Металл? Стекло? Он ведёт плечом, перехватывает удобнее, и его палец сам собой нащупывает край крышки.

Он не собирался заглядывать внутрь. Ну, может быть, самую малость. Профессиональная привычка — знать, что везёшь. В пустыне случается всякое, и лишняя информация — это лишний шанс выжить.

Крышка поддаётся. Он успевает увидеть край ткани — шёлк? — и уголок какой-то книги, прежде чем ладонь захлопывает её обратно.

— Там мои секреты, мистер Цирус, — голос за спиной звучит ровно, но в нём появляется та лёгкая хрипотца, которая делает его опасным. — И моё нижнее бельё. Хотите проверить?

Цирус оборачивается. Она стоит в шаге от него, сложив руки на груди, и смотрит на него тем самым взглядом — прищуренным, быстрым, как бросок змеи.

— Я просто проверял, хорошо ли закрыта крышка, — говорит он с самой невинной улыбкой, на которую способен. — В дороге вещи трясутся. Может открыться.

— Мои вещи открываются только тогда, когда я хочу.

Она подходит ближе, забирает саквояж из его рук. На секунду их пальцы соприкасаются — и она тут же отдёргивает руку, словно обожглась. Или делает вид, что отдёргивает.

— А ваше любопытство, мистер Цирус, — добавляет она, пристраивая саквояж на спине верблюда с ловкостью, которая говорит о привычке обращаться с тяжёлым грузом, — оно тоже открывается только тогда, когда вы хотите? Или иногда случается само?

— Любопытство — это двигатель прогресса, — он помогает ей затянуть ремни, стараясь не смотреть на её руки. — И мой главный профессиональный навык.

— Я думала, ваш главный навык — обаяние.

— Это второе место. Любопытство — первое.

— Тогда мне стоит быть настороже, — она затягивает последний ремень, одёргивает платье. — Любопытные мужчины — самые опасные.

— А я думал, опасные — это те, у кого красные волосы.

Она поднимает на него глаза. Усмехается. Краешком губ, едва заметно, но он видит.

— Это предрассудок, мистер Цирус. Красные волосы — это не опасно. Это просто... заметно.

Мадемуазель Руж

Рынок в Эль-Фаюме — это не тот Каир, где пахнет полированным деревом и холодным чаем. Здесь пахнет жизнью. Специи — корица, тмин, шафран, кардамон — смешиваются с запахом жарящегося на углях мяса, кожи, которую вымачивают в дубильных ямах за городом, и дешёвого табака, которым торговцы забивают трубки, чтобы не думать о жаре. Гомон стоит такой, что через десять минут начинает болеть голова: торговцы выкрикивают цены, погонщики ослов ругаются с покупателями, где-то на заднем плане надрывается радио, передающее молитву.

Цирус слезает с верблюда, поправляет сбившийся воротник — тот самый, который Лейла поправила, а потом Кэсси заметила, что он смотрит в другую сторону. Теперь он снова сбился, но Цирус делает вид, что не замечает.

— Здесь есть лавка, где торгуют фитилями для факелов и хорошей верёвкой, — говорит он, оглядывая ряды. — И ещё один чудак, который привозит из Мерса-Матруха особый табак. Я возьму то и другое.

— Вы курите? — Кэсси спускается с верблюда с той же лёгкостью, с какой делала всё до этого. Поправляет платье, поправляет шляпу.

— Нет. Но в пустыне табак — это валюта. Иногда лучше золота.

— Вы торгуете?

— Я договариваюсь, — он поправляет её. — Это разные вещи.

Кэсси усмехается.

— Я тоже отойду, — говорит она. — Нужно кое-что прикупить.

— Не отходите далеко, — Цирус уже смотрит в сторону лавок, прикидывая, с какой начать. — Через полчаса выходим.

— Я вернусь через десять минут, — она поправляет шляпу и исчезает в толпе так быстро, что он не успевает ответить.

Он смотрит ей вслед секунду, потом пожимает плечами и идёт к лавке, где на прилавке разложены мотки верёвок разной толщины. Продавец — старик с лицом, похожим на печёное яблоко, — приветствует его обычным: «Салям алейкум, дорогой, что ищешь?» — и Цирус погружается в торг, который в Египте длится дольше, чем сам поход за покупками.

Кэсси идёт между рядами, делая вид, что разглядывает шали.

Она не собирается ничего покупать. Ей нужно место, где можно остановиться и посмотреть. Рынок — лучшая декорация для случайных встреч. Здесь всегда слишком много людей, слишком много шума, слишком много отвлекающих деталей. Никто не помнит лиц, если не хочет помнить. И никто не слышит разговоров, если не прислушивается специально.

Она останавливается у лавки с тканями, берёт в руки шаль — тонкий шёлк, выцветший, но с хорошим рисунком. Разворачивает, смотрит на свет. Продавец что-то говорит ей про качество и честную цену, она кивает, не слушая.

И тогда она слышит голос.

— Мадемуазель Руж? Какая неожиданная встреча.

Кэсси не вздрагивает. Это навык, который вырабатывается годами: не показывать удивления, даже если внутри всё оборвалось. Она медленно поворачивается, всё ещё держа в руках шаль.

Перед ней стоит мужчина. Лет сорока, плотный, с аккуратной бородкой и дорогими часами на запястье, которые выдают человека, привыкшего к хорошим вещам. Одет в светлый льняной костюм, который, несмотря на жару, сидит безупречно. Лицо знакомое. Кэсси прокручивает в голове лица, имена, места — быстро, как карточную колоду.

Марсель. Так его зовут. Или он так представился. Она встретила его четыре месяца назад в Каире, на приёме у одного коллекционера. Он говорил с лёгким акцентом — испанским, кажется, или мексиканским — и угощал её текилой, которую привёз с собой через океан. Она тогда флиртовала с ним ровно настолько, чтобы вытянуть информацию о том, кто и что продаёт на чёрном рынке. Он оказался болтливым. И, кажется, помнил её лучше, чем она рассчитывала.

— Месье Марсель, — она улыбается той улыбкой, которая не обязана быть искренней, но выглядит именно так. — Какая встреча. Вы тоже в Эль-Фаюме?

— По делам, — он подходит ближе, и его взгляд скользит по ней — оценивающе, но без той откровенности, которая могла бы её оскорбить. — А вы? Я думал, вы работаете в Каире.

— Работала, — она откладывает шаль, делает шаг к нему, сокращая расстояние. В толпе лучше говорить близко — так меньше шансов, что услышат лишние уши. — Теперь у меня новый проект.

— Проект? — его брови поднимаются. — Вы всегда говорили загадками.

— Это часть моего обаяния.

Он смеётся. Кэсси смотрит на него в упор, и в её голове уже выстроен план. Она не знает, знает ли он что-то о храме. Но если он здесь, в Эль-Фаюме, на дороге к западу от Луксора, — это уже не случайность. Слишком много случайностей за последние две недели.

— Я слышала, вы теперь работаете на... — она делает паузу, давая ему возможность заполнить тишину. — Крупных коллекционеров?

— Я работаю на себя, — он поправляет галстук — жест, который выдает в нём человека, не привыкшего к такой жаре. — Но да, иногда приходится иметь дело с людьми, у которых есть вкус и средства. И терпение.

— И, конечно, вы в курсе всех интересных находок?

— Некоторые находки, мадемуазель Руж, бывают настолько интересными, что о них не говорят вслух.

Она наклоняет голову, давая красной пряди упасть на лицо. Старый приём — отвлекать, давать глазу за что зацепиться, пока ухо работает. Марсель смотрит на её волосы — он всегда на них смотрел, она помнит, — и она ловит момент.

— Я слышала, к западу от Луксора нашли что-то... необычное, — говорит она небрежно, как о сплетне, которую пересказывают за ужином. — Какой-то храм под песком. Говорят, итальянцы уже роются там. Как его... Росси? Риччи?

— Риччи, — Марсель кивает, и в его глазах мелькает что-то быстрое, живое. — Армандо Риччи. Вы в курсе?

— Кто в Каире не в курсе? — она пожимает плечами. — Риччи получил разрешение, нашёл вход, теперь все говорят о его удаче.

Марсель усмехается. Усмешка выходит кривой, невесёлой.

— Удача, — повторяет он. — Если бы дело было только в удаче.

— А в чём же?

Он смотрит на неё. На секунду его взгляд становится тяжёлым, оценивающим — совсем другим, не тем, который был минуту назад. Потом он улыбается, и напряжение спадает.