Связанные пророчеством

Пролог

Вероника

Меня зовут Вероника Веселова. Ирония, заключенная в фамилии, стала не просто фоном, а моей второй кожей, мундиром, который я носила с детства, не смея его сбросить. «Веселова» - будто тонкая, изощренная насмешка судьбы, дань той жизни, которой я никогда не жила и, как казалось, никогда не смогу жить. Во мне, в самой моей молекулярной структуре, не было отведено места легкости, тому самому беззаботному, заразительному смеху, который, судя по книгам и фильмам, должен пузыриться в юности. Вместо этого я с младых ногтей научилась поражать серьезностью, ответственностью, невысказанными ожиданиями. Это стало для меня единственно возможным. Попытка провернуть что-то иное вызывала панический спазм.

Мне двадцать четыре. Мой мир - это трехкомнатная квартира в панельной девятиэтажке, где время замедлило свой бег, подчинившись тихому, но неумолимому ритму, задаваемому двумя женщинами. Мама, чье молчание о прошлом стало прочнее и непроницаемее бетонных стен нашего дома. Ее прошлое - это закрытая книга, запертая на семь печатей, и ключ она давно выбросила. И бабушка Тася - Таисия Петровна - мой настоящий полюс, заменившая мне и отца, и подругу, и строгого, но справедливого судью. Она была живой историей, ходячей моралью, воплощением «как надо». Отец для меня - пустое место, призрак, имя и лицо которого были стерты с такой тщательностью, будто его никогда и не было. Мать вычеркнула его из нашей реальности одним резким движением, оставив в качестве объяснения лишь скупую, отточенную как лезвие формулировку: «Узнал о тебе и ушел». Не «нас бросил», не «разлюбил», а именно «узнал о тебе». Эта фраза с годами не тускнела. Она висела вечным, незримым предостережением, оберегающим меня от подобных, роковых ошибок. От ее ошибок. Я была фактом, который заставил мужчину уйти. Этот урок был усвоен мной на клеточном уровне.

Бабушка растила меня не на сказках, а на суровых, выстраданных рассказах о погибшем на войне деде, на незыблемых догматах чести, порядочности и долга. Ее воспитание - это был не просто свод правил, типа «мой руки перед едой». Это был прочный, теплый, но невероятно плотный кокон, сплетенный из «девочки так себя не ведут», «что люди подумают?», «твоя главная ценность - твое доброе имя». Из этого кокона я так и не нашла в себе сил, да и желания, вырваться. В двадцать четыре года мое тело, молодое и на вид здоровое, оставалось неприступной крепостью, которую не брала ни одна осада. Ни робкая, ни настойчивая. Девственность в моем случае - не осознанный выбор и уж тем более не добродетель. Это скорее диагноз. Психосоматический блок. Проклятие, выкованное самой чистой, самой жертвенной любовью бабушки, которая хотела для меня только лучшего, ограждая от всех шипов этого мира.

Я не могла сказать, что совсем не привлекала внимания. Зеркало в прихожей, старое, с чуть потемневшей амальгамой, показывало мне объективные данные: стройную, подтянутую фигуру (спасибо пешим прогулкам и отказу от фастфуда), прямые светлые волосы, падающие на плечи аккуратным, неброским каскадом, и лицо… Лицо с правильными чертами, но с слишком спокойными, почти отрешенными голубыми глазами. В них читалась не загадка, а усталость. Усталость от постоянного внутреннего цензурирования. Но стоило лишь чьему-то взгляду задержаться на мне чуть дольше обычного, а пальцам - коснуться моей кожи с намерением, выходящим за рамки формально-дружеского, как внутри срабатывала сигнализация. Тихая, но неумолимая. Руки сами собой складывались в баррикаду на груди, плечи напрягались, а разум начинал твердить заученную, вбитую с детства мантру о «единственном и любимом», о «сохранении себя». Это был не голос желания, а голос страха.

Страха оказаться использованной, обманутой, осмеянной. Страха повторить судьбу матери, стать той, из-за кого уходят.

Я слушала подруг за обедом в больничной столовой - я стала врачом - их восторженные, сбивчивые, переполненные эмоциями истории о свиданиях, постели, ссорах и примирениях. Внутри меня в такие моменты шевелилось что-то острое, горькое и тягучее - не то зависть к этой легкости, не то чувство глубокой, калечащей ущербности. «Со мной что-то не так, - шептал внутренний голос. - Я сломана». Но кокон, сплетенный из бабушкиных «правильно» и материнского «не наступай на те же грабли», был прочнее любой логики и любого смутного желания. Он был моим домом, моей тюрьмой и моей броней.

Самым страшным, самым непростительным грехом для меня была ложь. Не мелкая, бытовая, а та, что калечит душу. Она вонзилась в меня в восьмом классе, приняв облик обычного, ничем не примечательного парнишки с доверчивыми карими глазами и смешными веснушками на носу. Его имя, клянусь, уже стерлось из памяти, растворилось, осталось лишь смутное ощущение - тепло его немного потной, нервной ладони в моей во время нашего первого и последнего «свидания». Мы гуляли после школы по осеннему парку, пили из одной бутылки слишком сладкую газировку, и он носил мой перегруженный учебниками рюкзак. Для меня, тихой отличницы, это была первая, робкая, пугающая попытка настоящей дружбы с представителем противоположного пола, окрашенная смутной, далекой надеждой на что-то большее, красивое, что жило где-то в книгах и должно было случиться когда-нибудь потом, в далеком, взрослом будущем. Я позволяла себе мечтать о совместном выполнении домашнего задания, о прогулках, может, даже о поцелуе в щеку под Новый год. А потом, всего через пару дней, я случайно, застряв у раздевалки, услышала, как он, краснея до корней волос и запинаясь, но с явной бравадой, рассказывал кучке приятелей грязные, пошлые, абсолютно выдуманные подробности нашего «секса». Моя выдуманная «распущенность», мое «желание» стали притчей во языцех. Взгляды одноклассников, сначала любопытные, потом сальные, усмешки, шепот за спиной, похабные надписи на моей парте - все это жгло меня изнутри сильнее любого огня. Он украл у меня невинность, которой я ему не отдавала и не собиралась, - он украл ее грязным враньем, опозорив, превратив мою первую робкую привязанность в похабный анекдот. Бабушка, увидев мое подавленное состояние, не стала выяснять подробности. Она просто взяла меня за руку, пошла в школу и оформила перевод. В ту, старую школу, в тот коридор с его смехом, я не вернулась бы под дулом пистолета. Предательство вкуса той газировки и тепла его ладони стало навсегда связано с холодом одиночества.

Глава 1

Лариэль

Ледяной ветер осени, пахнущий гниющей листвой и сыростью приближающейся зимы, свистел в ушах. Я не ощущал его холода - лишь легкое раздражение, тонкую, как лезвие ножа, нервную ноту, что вибрировала в крови. Утро. Объезд границ. Рутина, от которой зависело выживание того, что осталось от моего народа.

Мой взгляд скользил по опушке, выискивая малейшее движение в сплетении вековых стволов и чахлого подлеска. Лес Эллендор, некогда сиявший изумрудной магией, теперь дышал тяжело и прерывисто. Воздух, пропитанный влагой, отдавал сладковатой вонью тления. Это было проклятие. Конец всего.

Они снова были здесь, - беззвучно констатировал я, следя за тем, как мой лейтенант, Фаэлан, указывает на свежие следы - глубокие, с характерным отпечатком когтистых лап. Оборотни. Проклятый народ, бич нашего существования. В отличие от эльфов, чьи женщины рожали одного ребенка раз в столетие, сберегая свою силу и магию, и чьи браки были прочнейшим союзом душ, оборотни плодились с безрассудной, животной скоростью. Их кланы жили по законам стаи: сильные самцы, плодовитые самки, ежегодный приплод. Они не строили, не творили - они потребляли. Пожирали пространство, ресурсы, саму жизнь.

Я сжал поводья, и мой белый конь, Сильван, взмахнул гривой, словно чувствуя гнев седока. Грусть, тяжелая и неизбывная, как туман над болотами, сдавила горло. Я - повелитель эльфов, потомок королевской династии, чья кровь текла в жилах с начала времен, - был свидетелем медленного угасания собственного рода. Наши города пустели, колыбели молчали десятилетиями. Эльфийки предпочитали сохранять свои стройные, бессмертные тела для искусства и магии, а не для пеленок и бессонных ночей. Рождение наследника в семье стало величайшей редкостью, почти чудом. А чудеса, увы, кончились.

И пока мой народ вымирал, Проклятие пожирало землю. Черные болота, возникшие столетия назад из ниоткуда, как раковая опухоль на теле Лавии, медленно, но неотвратимо расползались. Я видел, как за долгую жизнь некогда плодородные долины превращались в зловонную, пузырящуюся жижу, как вековые деревья чернели и рушились в труху, как сама магия истончалась и умирала в этих местах. Оборотням, с их растущим как на дрожжах населением, приходилось все туже. Голод делал их отчаянными. И отчаянные звери - самые опасные.

«Сегодня тихо», - мысленно отметил я, завершая объезд. Слишком тихо. Эта тишина была обманчивой, натянутой, как струна перед выстрелом.

Внезапно с севера донесся отдаленный лай, металлический лязг и короткий, яростный вой, оборвавшийся рыком. Я резко развернул Сильвана и помчался на звук, чувствуя, как ледяной комок тревоги сжимается у меня в груди. Ветер свистел в ушах уже не просто раздражающим фоном, а набатом, рвущим тишину. Просеки и тропы мелькали за спиной, сливаясь в полосатый коридор из серого неба и черных стволов.

На небольшой поляне, окруженный кольцом эльфийских воинов с обнаженными клинками, стоял он. Оборотень. Не в своей звериной форме, а в гибридной - двуногий, покрытый бурой шерстью, с вытянутой волчьей мордой, с которой капала слюна. Янтарные глаза пылали яростью. Он был могуч, его мышцы играли под грубой кожей, но против десятка изящных клинков эльфов его сила ничего не значила. Его уже сковали магическими путами, светящимися холодным синим светом, которые впивались в плоть при каждой попытке двинуться, источая легкое шипение. На земле валялись двое наших воинов - один недвижим, с неестественно вывернутой рукой, другой, прижимая рану на боку, сидел, прислонившись к дереву. В воздухе витал едкий запах крови, пота и звериной псины. Я медленно подъехал, остановив коня в паре шагов, окидывая взглядом картину. Сильван беспокойно переступил с ноги на ногу, фыркнув в сторону пленника. Я ощущал на себе его ненавидящий взгляд, острый, как жало.

- Что привело тебя в мой лес, щенок? - спросил я с ледяным презрением, позволяя каждому слову обрести вес и падать, как камень. - Здесь не водятся олени для твоей стаи. Лишь тень и смерть для непрошеных гостей.

Оборотень хрипло засмеялся, оскаливая клыки, между которыми повисла кровавая нить слюны.

- Охотился, ушастый. А разница? На вашей земле, на нашей... скоро ее не будет. Болота не спрашивают, чей это лес. Они приходят, как приходит зима, и все становится их добычей. Мы лишь... идем впереди, расчищаем путь. Ваши деревья скоро станут гнилыми корягами в черной воде. И что тогда будут стоить ваши границы и ваша древняя кровь?

Я внимательно смотрел на него, на эту груду мышц и ярости, в которой едва теплилась искра разума, задавленная инстинктами выживания и размножения. В его словах была ужасающая, извращенная логика вредителя, который, пожирая дом, считает, что завоевывает его.

- В твоих словах есть горькая правда, - холодно парировал я, не повышая голоса. - Но разве твои вожди не понимают? Чем больше ваших щенков рождается, тем быстрее вы сами себя загоните в ловушку. Вы пожираете будущее, в котором не останется места ни для кого. Вы не заселяете земли - вы опустошаете их. И, опустошив, окажетесь на голой скале, окруженные морем собственных отбросов.

- Наши женщины сильны! Они рожают воинов! - прорычал оборотень, дернувшись против пут. Синий свет коварно вспыхнул, заставляя его застонать от боли. Шерсть на его загривке дымилась. - А вы... вы, эльфы, высохли, как старые ветки. Ваш род - прах на ветру. Наших воинов - легионы! Мы сотрем ваши хрустальные города в пыль и займем ваши земли! Мы выживаем! Это главный закон - сильный выживает, слабый сгнивает. И вы сгниете первыми!

Я слегка наклонился в седле, приблизив лицо к оскаленной морде пленника. Наше дыхание смешалось - холодное, спокойное мое и его, горячее, прелое, пахнущее падалью и гневом.

- Вы можете попытаться, - прошептал я так тихо, что слова едва долетели до ушей оборотня, но прозвучали сокрушительно ясно в наступившей тишине. - Но даже если вам удастся стереть нас с лица Лавии, что вы получите? Мир, отравленный до самого сердца. Черную гниющую пустыню, где не вырастет ни травинки. Вы не завоюете наш дом. Вы лишь ускорите свой конец, став могильщиками для собственных детей. Вы умрете последними, в муках голода и безумия, на руинах всего, что могло бы быть прекрасным. Вы будете питаться друг другом в ямах, наполненных болотной жижей, и последний звук, который вы услышите, будет не победный рев, а хлюпанье трясины, засасывающей последнего из вас. Вот ваш закон, щенок. Закон самоуничтожения.