Сюрприз в сугробе. Замуж за Морозко

Глава 1

Агротехника выживания в условиях экстремального корпоратива

Холод пробирался не снаружи, а словно рождался где-то в недрах организма, в районе поясницы, которой я, очевидно, прижалась к чему-то ледяному и шершавому. Во рту стоял отчетливый, вяжущий привкус сырой древесины и… ореховой шелухи?

Я дернула челюстью. Раздался хруст, от которого завибрировали даже коренные зубы. Язык автоматически отделил твердое от мягкого, и я, не открывая глаз, сплюнула ошметки скорлупы влево.

Так. Стоп.

Я попыталась восстановить хронологию событий. Последнее, что помнила моя оперативная память — банкетный зал «Agro-Expo 2024». Мы отмечали закрытие сезона и мой личный триумф: сорт клубники «Сладкая королева» взял золото в номинации «Лучшая зимостойкость». Было шампанское? Было. Был тот навязчивый поставщик удобрений, который пытался напоить меня какой-то крафтовой настойкой на кедровых орехах? Кажется, тоже был.

Неужели я настолько потеряла бдительность, что уснула в фотозоне? Там как раз стояли декоративные елки и искусственные сугробы из синтепона.

Я разлепила один глаз. Ресницы слиплись, словно их намазали клеем ПВА.

Передо мной, насколько хватало взгляда, простиралась белая, искрящаяся под низким солнцем равнина. Снег. Много снега. Очень много натурального, черт побери, снега. Это был не синтепон. Синтепон не пахнет озоном и не заставляет нос моментально терять чувствительность.

Я сидела под огромной, разлапистой елью. Нижние ветки, тяжелые от снежных шапок, лежали на земле, создавая подобие шалаша. Но уютным этот шалаш не был. Было холодно так, что зуб на зуб не попадал.

— Ну, Семеныч, — прохрипела я, обращаясь к невидимому организатору банкета. Голос звучал странно: грубее, ниже и как-то… визгливее? — Ну удружил. Выключи кондиционер, скотина! У нас в договоре аренды прописана температура плюс двадцать два!

Тишина. Только где-то вдалеке каркнула ворона, да с ветки упал ком снега, угодив мне прямо за шиворот.

Я взвизгнула и подскочила. Точнее, попыталась подскочить. Тело, обычно послушное и натренированное годами работы на грядках и в теплицах, вдруг оказалось неподъемным. Я глянула вниз и обомлела.

На мне было надето всё. Вообще всё.

Какой-то необъятный тулуп из овчины, пахнущий старым бараном, который умер своей смертью еще при царе Горохе. Под ним — яркая, вырвиглазная душегрея, расшитая бисером. Дальше — юбка. Еще юбка. И еще одна. Я чувствовала себя капустой, которую забыли убрать с поля до заморозков. На ногах — валенки. Огромные, подшитые кожей, твердые как камень.

Руки… Я вытянула перед собой руки. Пухлые, с ямочками на костяшках, пальцы были унизаны дешевыми перстнями со стекляшками. Ногти короткие, обгрызенные.

— Это что за бодипозитив? — прошептала я, ощупывая себя. — Где мои фитнес-часы? Где мои мозоли от секатора?

Рука сама собой нырнула в карман тулупа, нащупала там горсть чего-то твердого. Орехи. Лещина. Я достала один, поднесла к глазам.

— Мелкий, — констатировала я автоматически, включив режим агронома. — Скорлупа пятнистая, признаки грибкового поражения. Влажность явно выше нормы. Фуфло, а не орех. Третий сорт — не брак.

И тут же, помимо моей воли, рука сама собой поднесла орех ко рту. Хрясь! Челюсти сомкнулись с силой гидравлического пресса. Я даже пискнуть не успела, как скорлупа разлетелась в мелкие щепки.

— Тьфу ты! — Я выплюнула труху на снег. — Горько. И сухо. Я же говорила — пересортица. Кто вообще поставляет фундук в скорлупе на вип-фуршет? Это же моветон! Зубы сломать можно, а у меня виниры...

Стоп. Я провела языком по зубам. Свои. Родные. Крепкие, широкие, как забор из штакетника. Никакой керамики.

Паника, холодная и липкая, как подтаявшая медуза, начала подниматься откуда-то из желудка. Я попыталась вскочить, но гравитация в этом странном месте работала с двойным коэффициентом. Тулуп весил тонну. Юбки путались в ногах, создавая эффект стреноженной лошади.

— Эй! — крикнула я в гулкую пустоту леса. — Организаторы! Слышите? Шутка затянулась! Где выход на парковку? У меня такси ждет, счетчик тикает!

В ответ — только скрип деревьев. Лес стоял стеной. Настоящий, вековой бор. Корабельные сосны уходили макушками в небо, ели смыкали мохнатые лапы, закрывая солнце. И тишина. Такая плотная, ватная тишина, какой не бывает в городе даже ночью. Ни гула трассы, ни музыки, ни пьяных воплей коллег, обсуждающих квартальный отчет.

Только мороз. Он кусал за щеки, щипал нос и пробирался под подолы моих многочисленных юбок с настойчивостью налогового инспектора.

— Ладно, — выдохнула я, выпуская облачко пара. — Спокойно, Маша. Без паники. Это квест. Реалистичный, дорогой квест с полным погружением. Видимо, генеральный решил не скупиться на тимбилдинг. «Выживание в дикой природе». Ну, спасибо, Петр Алексеевич.

Сверху раздался подозрительный треск.

Я задрала голову, щурясь от яркого света. Верхушка ели, под которой я сидела, дрогнула. Посыпалась хвоя, шишки и, конечно же, очередная порция снега.

— Да вы издеваетесь?! — взвизгнула я, стряхивая сугроб с плеча. — У меня же укладка! Вы знаете, сколько стоит салон в праздники? Я на вас в суд подам за порчу имущества!

И тут он появился.

Спрыгнул с ветки, как перезрелая шишка, прямо в сугроб передо мной. Дед.

Классический такой Дед Мороз из бюджетного утренника. Шуба синяя, бархатная, но видно — поношенная, кое-где молью битая. Шапка набекрень. Борода белая, густая, но какая-то всклокоченная, будто он в ней спагетти ел. А в руках — посох. Деревянный, сучковатый, выглядит тяжелым.

— О, аниматор, — буркнула я, не впечатлившись. — Наконец-то. Слышь, дед, давай без прелюдий. Где тут пункт обогрева? У меня ноги в этих... валенках... уже чувствительность теряют.

Дед выпрямился, стукнул посохом о землю так, что гул пошел по ногам. Глаза у него были странные — ледяные, колючие, совсем не добрые. Видимо, вжился в роль по системе Станиславского.

Глава 2

Свиной дрифт и зеркальные неприятности

Если вы когда-нибудь пробовали мчаться на заниженной «приоре» по свежевспаханному полю под аккомпанемент расстроенного баяна, то вы имеете лишь слабое, бледное представление о том, что такое поездка на волшебных свиньях.

Свиньи не бежали — они летели низко над землей, работая копытцами с частотой швейной машинки «Зингер». Хрюканье стояло такое, будто за нами гналась вся голодная нечисть этого леса, а подвеска у саней отсутствовала как класс. Каждый бугорок, каждая веточка отдавались в моем новом, непривычно массивном теле зубодробительным звоном. Я мертвой хваткой вцепилась в края ледяного сундука, чувствуя, как под пальцами хрустит иней, а пятая точка постепенно превращается в кусок замороженного филе.

— Поберегись! — заорала я, когда мы едва не вписались в вековую сосну.

Ветер тут же забил рот колючим снегом. Воздух пах озоном, морозом и… как ни странно, карамелью. Похоже, у этого Деда Мороза были специфические представления о выхлопных газах.

— Тормози, бекон ходячий! — я попыталась нащупать хоть какие-то рычаги управления. — Где тут ручник? Педаль газа заклинило?

Сани резко подпрыгнули на поваленном стволе, и я на долю секунды ощутила состояние невесомости. В голове пронеслась короткая, но емкая мысль: если я сейчас вылечу из этого транспортного средства, мой «бизнес-план» закончится, не успев начаться. Но нет, притяжение сработало — я рухнула обратно на сундук с грацией мешка картофеля, выбив из него глухой, гулкий звук.

Свиньи-мутанты даже не обернулись. Их розовые хвосты-крючки ритмично подергивались, выполняя роль габаритных огней. Я присмотрелась. Животные работали на чистом азарте: по дороге они умудрялись на лету подхватывать замерзшие желуди, которые, судя по искрам, вылетающим изо ртов, служили им высокооктановым топливом.

— Так, — пробормотала я, стараясь дышать через раз, чтобы не наглотаться ледяных игл. — Проанализируем активы. У нас имеется: транспортное средство повышенной проходимости — три единицы. Грузоподъемность — впечатляющая. Экологичность — сомнительная. Запас хода — до ближайшего корыта.

Я попыталась расправить плечи, но четырехслойная броня из юбок и тулупа делала меня похожей на Царь-колокол в зимней одежке. Моя правая рука сама собой нырнула в карман и выудила пригоршню орехов. Челюсти, работая автономно от мозга, тут же захрустели скорлупой.

— Прекратить жрать на рабочем месте! — скомандовала я своему новому организму. — Мы в условиях неопределенности, надо экономить ресурсы.

Организм ответил мне очередным «хрясь». Видимо, у Марфуши был встроенный инстинкт грызть всё, что не прибито, в любой непонятной ситуации.

Лес вокруг мелькал смазанными пятнами. Сосны, ели, березы… По агрономическим меркам угодья были запущены. Самосев, отсутствие санитарной вырубки, сухостой. «Эх, — подумала я, — сюда бы бригаду с бензопилами и пару самосвалов удобрений. Такой лес пропадает!».

Вдруг свиньи резко заложили вираж вправо, и сани вынесло на открытое пространство — замерзшее лесное озеро. Солнце, висевшее низко над горизонтом, ударило по глазам миллионом маленьких зеркал. Лед был прозрачным, как слеза налогового инспектора после успешной проверки, и в нем, как в гигантской витрине, отразилось наше шествие.

Но мой взгляд зацепился не за свиней. Я посмотрела на боковую грань сундука. Он был покрыт тонким слоем прозрачного льда, который работал как идеальное параболическое зеркало.

— Мама дорогая… — выдохнула я, и орех выпал из моего открытого рта прямо в сугроб.

На меня из зеркальной глади смотрело нечто.

Нет, я знала, что я теперь не та подтянутая Мария Викторовна в деловом костюме от «Массимо Дутти». Но реальность оказалась куда более суровой.

На меня глядело круглое, как полная луна, лицо, щедро раскрашенное в стиле «я у мамы светофор». Щеки пылали таким ядреным свекольным румянцем, что казалось — если к ним поднести спичку, они вспыхнут. Брови… Боже, кто рисовал эти брови? Две жирные черные гусеницы, выведенные сажей, сошлись на переносице в решительном протесте против здравого смысла. Глазки-щелочки, припухшие, будто я неделю не выходила из запоя в кондитерском отделе, и рот, вечно полуоткрытый, обнажающий крепкие, как у лошади-тяжеловоза, зубы.

— Это что за контуринг? — прохрипела я, ощупывая свое лицо. — Кто делал этот макияж? Пьяный леший на корпоративе?

Я схватила горсть снега и попыталась оттереть свеклу. Снег моментально стал розовым, но лицо только приобрело более зловещий, размазанный вид. Я теперь напоминала не просто Марфушеньку, а Марфушеньку, которая только что вышла из рукопашного боя с борщом. И проиграла.

— Так, Мария, спокойствие, — я зажмурилась, чувствуя, как внутри закипает профессиональная ярость. — Это не катастрофа. Это ребрендинг в стиле «хоррор». Бывает. Плохой пиар — тоже пиар.

Но стоило мне снова открыть глаза и взглянуть на свои руки — пухлые, с короткими пальцами в дешевых стекляшках, — как картинка окончательно сложилась.

Банкетный зал. Настойка на кедровых орехах. Петр Алексеевич, обещавший «незабываемый трип». И тишина.

— Значит так. прошептала я, стараясь не поддаваться панике. .спокойно ..это просто сон...дурной сон..я сейчас зажмурюсь крепко крепко ..и оп! Я открыла глаза ..меня прошиб ледяной ужас..ничего не изменилось.. Я умерла. Вот так просто, подавившись орехом на пике карьеры. Мои теплицы, мои патенты на сортовую клубнику, мой строящийся коттедж — всё осталось там, в мире, где люди пользуются смартфонами, а не свиньями.— Я — попаданка. В сказку. Причем в ту самую, где героиню в конце оставляют в лесу, а антигероиню… то есть меня… выдают замуж за позор и нищету.

Я посмотрела на свиней. Они весело похрюкивали. Я посмотрела на сундук. Он был холодным и тяжелым.

— Ну уж нет, — я сжала кулаки, и один из перстней болезненно впился в кожу. — Если судьба решила выкинуть меня в этот средневековый симулятор, она плохо меня знает. Я из убыточного колхоза сделала агрохолдинг за три года. Я заставила клубнику расти в открытом грунте под Вологдой! А с какой-то сказкой я уж точно разберусь.

Глава 3

Возвращение «Блудной дочери»

Снежная пыль, поднятая нашим эффектным дрифтом, медленно оседала на шапки соседей, превращая их в подобие сахарных пончиков. Свиньи, лишенные инерции движения, тут же переключились с бега на деструктивную деятельность. Та, что была слева — я про себя окрестила её Турбиной за особо громкое, присвистывающее сопение, — немедленно впилась зубами в столбик нашей калитки.

Хрусть.

Звук был сочным, влажным. Древесина, судя по всему, держалась на честном слове и молитвах, потому что щепки полетели во все стороны.

— Отставить вандализм! — гаркнула я, пытаясь сползти с сундука. — Это муниципальная собственность! Ну, почти.

Попытка спуститься грациозно провалилась с треском. Ноги в валенках, за время пути превратившиеся в две ледяные колоны, отказались сгибаться. Я мешком с картошкой свалилась в сугроб у полозьев, подняв ещё одно облако снега. Где-то в глубине души Мария Викторовна, уважаемый агроном, поморщилась: «Грубое нарушение техники безопасности. Не застрахована, инструктаж не прошла. Штраф». Но Марфуша внутри меня просто хотела в тепло и, желательно, кого-нибудь ударить. Я подавила этот рефлекс, сжав кулак в варежке.

— Батюшки! И правда она! Живая!— раздался чей-то сиплый голос со стороны соседнего плетня.

Я подняла голову, отплевываясь от попавшей на губы снежной крошки. Вкус у неё был металлический, холодный.

Ага.Живая..Как же.Самая что ни на есть мертвая..-мысли унеслись куда то далеко...затем медленно вернулись в мое нынешнее тело...

Я огляделась вокруг

Из-за заборов, как грибы-поганки после дождя, вылезали местные жители. Зрелище, прямо скажем, удручающее. Инфраструктура деревни кричала о глубоком кризисе: крыши латаны соломой, которая помнила еще царя Гороха, заборы напоминали полосу препятствий, а лица граждан выражали такую степень суеверного ужаса, будто я приехала не на свиньях, а верхом на баллистической ракете.

— Чего уставились, бюджетники? — я поднялась, отряхивая тяжеленный тулуп, который весил больше, чем вся моя прошлая жизнь. — Цирк уехал, клоуны остались? Внеплановая проверка материальных ценностей! Всем разойтись по рабочим местам!

Толпа качнулась назад. Видимо, тон «строгого начальства» в этих широтах был в новинку — здесь привыкли либо к барскому кнуту, либо к бабьему визгу. Мой же голос, прокуренный морозом и закаленный совещаниями с нерадивыми поставщиками, звучал как приговор. Какой-то мужик с топором за поясом — типичный «разнорабочий без мотивации» — выронил челюсть так низко, что она едва не встретилась с его же лаптями.

Я обернулась к нашему подворью.

Прямо ко мне, вздымая сугробы грудью, как ледокол «Арктика» льды Карского моря, неслась Маманя. Её красный платок развевался на ветру боевым знаменем, а лицо выражало такую гремучую смесь восторга, жадности и паники, что я невольно сделала шаг назад, прикрываясь ледяным боком сундука.

— Марфушенька! Душенька! Ягодка моя наливная! — взвыла она, сокращая дистанцию с пугающей скоростью. — Вернулась! И с приданым! Ой, дедушка-то не обманул, ой, наградил сиротку!

Прежде чем я успела выставить локти в защитную позицию, меня поглотило облако запаха. Это был сложный букет: пережаренный лук, несвежая овчина, дешевый ладан и удушающая материнская любовь. Маманя прижала меня к своей необъятной груди с такой силой, что у меня перед глазами поплыли годовые отчеты. Ребра Марфуши, скрытые под слоем жирка и тремя кофтами, жалобно скрипнули.

— Маманя… отставить… удушение… — прохрипела я, пытаясь высвободить хотя бы одну руку, чтобы не задохнуться в недрах её телогрейки. — Кислород перекрыли!

— Ой, исхудала-то как! — причитала она, наконец отпуская меня, но тут же принимаясь ощупывать, как таможенник подозрительный груз. Её шершавые ладони прошлись по моим щекам, размазывая остатки свекольного макияжа еще сильнее. — Глаза-то, глаза — как у волка голодного! А рожа-то… Марфуш, ты чего, в лесу с лешими дралась? Чего это ты в краске-то вся, да пятнами пошла? Аллергия, что ль, на еловую пыльцу?

— Это производственные издержки, — я наконец вырвалась из её цепких рук, поправила сбившийся на затылок платок и вдохнула морозный воздух полной грудью. — Маманя, прекратите истерику. Мы теряем драгоценное время. Где логистическая поддержка? Почему ворота настежь, а персонал бездействует?

Маманя замерла, хлопнув белесыми ресницами. В её водянистых глазках промелькнуло мимолетное подозрение, что доченька в лесу не только подмерзла, но и головой об сосну приложилась конкретно. Слова «логистическая поддержка» и «персонал» явно не входили в её лексикон, состоящий в основном из уменьшительно-ласкательных суффиксов и отборных проклятий в адрес падчерицы.

Кстати, о падчерице.

Настенька стояла чуть поодаль, у самого крыльца, вжавшись в резной столб так, будто хотела слиться с древесиной и стать элементом декора. Тонкая, бледная, в одном легоньком сарафанчике и дырявой шали на таком морозе — прямо ходячая антиреклама охраны труда. Губы у неё посинели, и она дрожала так сильно, что я слышала стук её зубов даже сквозь довольное чавканье Турбины, доедающей калитку.

В её огромных глазах, полных слез, застыл привычный, выдрессированный годами страх. Она ждала. Ждала, что сейчас «любимая сестрица» начнет орать, требовать горячего сбитня, таскать её за косу и, по старой доброй традиции, запустит в неё валенком или поленом.

Я смотрела на неё и видела не сказочную героиню, а классического выгоревшего сотрудника. Потенциал есть, исполнительность на уровне, но мотивация ниже плинтуса, а уровень кортизола зашкаливает. С таким персоналом каши не сваришь, а бизнес не построишь. Затюканный работник — это брак на производстве.

— Настя, — позвала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без тех визгливых ноток, которые, видимо, шли в базовой комплектации этого тела.

Сестра вздрогнула и почти присела, инстинктивно прикрыв голову руками.

Глава 4

Тайна холодного сундука и исчезающий бекон

Я стояла у мутного окна, зажав в кулаке горсть сухих орехов — единственную валюту, которую этот мир выдал мне без боя. За стеклом, затянутым слоем вековой копоти и морозных узоров, Турбина и её команда деловито догрызали остатки забора. В моей голове уже вовсю щелкали воображаемые счёты. Если правильно составить рацион и не давать им бегать по лесам, к весне мы получим не меньше трёхсот килограммов высококачественной свинины. А если эти твари ещё и плодовиты…

— Так, — пробормотала я, прикидывая рентабельность. — Свинокомплекс «Снежная радость». Начальный капитал — три головы, один ледяной ящик и две штатные единицы персонала с крайне низкой квалификацией.

Вдруг на улице что-то изменилось. Звуки жадного хрюканья сменились странным, вибрирующим гулом. Я прильнула к стеклу, едва не приклеившись носом к ледяному налёту.

Турбина замерла, подняв рыло к небу. Её розовая щетина вдруг начала подергиваться, словно через животное пропустили разряд тока. В следующую секунду раздался звук, который я могла бы описать только как вздох очень разочарованного тромбона. Пф-ф-ф-т!

Прямо на моих глазах мои стратегические запасы сала начали... мерцать. Белая свинья подернулась дымкой, пятнистая стала прозрачной, а Турбина превратилась в облако нежно-розового инея. Секунда — и во дворе не осталось ничего, кроме обглоданного забора и трёх пар глубоких следов на снегу, которые на глазах затягивало изморозью.

— Лизинг закончился, — выдохнула я, чувствуя, как в груди закипает профессиональная обида. — Он просто отозвал активы! Без уведомления! Без акта приема-передачи!

— Ой, батюшки-и-и! — раздался с крыльца истошный вопль Мамани.

Я выскочила в сени, едва не снеся плечом косяк. Маманя стояла на ступенях, сжимая в одной руке огромный кухонный нож, а в другой — пустой ушат. Видимо, она уже вышла проводить инвентаризацию бекона, но реальность внесла свои коррективы.

— Марфушенька! Доченька! Гляди, бесы свиней украли! — она рухнула на колени прямо в сугроб, размахивая ножом. — Сало моё! Колбаски мои! Испарились! Прямо в небо ушли, иродами проклятые!

— Маманя, вставайте, — я подошла и бесцеремонно дернула её за плечо, помогая подняться. — Никто их не крал. Это был типичный контракт с ограниченным сроком действия. Морозко — не меценат, он просто предоставил нам транспорт до места назначения. Гарантийный срок истек, магия дематериализовалась. Смиритесь. Крах мясных фьючерсов — обычное дело в условиях магической экономики.

Маманя смотрела на меня, хлопая глазами, в которых застыла вселенская скорбь по несостоявшимся котлетам.

— Чего ты лопочешь, деточка? Каких фучеров? Свиней нету! Пусто во дворе, как в кошельке у нищего!

— Вот именно. Пусто. А значит — хватит выть на луну, — я развернула её в сторону избы. — У нас в горнице стоит объект, который явно стоит дороже десятка свиней. Идите в дом.

Настенька, уже успевшая натаскать воды и теперь жавшаяся к стене в сенях, смотрела на меня с таким восторгом, будто я только что собственноручно разогнала тучи. Для неё исчезновение свиней-мутантов явно было облегчением — одной заботой меньше.

Мы зашли в горницу. Сундук Морозко сиял в полумраке, как упавшая звезда. От него исходило такое ледяное спокойствие, что даже Маманя мгновенно перестала шмыгать носом. Её глаза снова зажглись привычным огнем жадности.

— Золото… — прошептала она, облизывая губы. — Точно там золото. Я ж чую, как оно там переливается! Жемчуга, камни самоцветные! Марфушенька, ну чего мы ждем? Давай вскрывать!

— Осторожнее, — предупредила я, но было поздно.

Маманя, ведомая инстинктом обогащения, схватила стоявший у печки топор.

— Сейчас мы его… по-нашему, по-простому! — она замахнулась, целясь острием в щель под крышкой.

— Мама, нет! — крикнула я, но сталь уже встретилась с магическим льдом.

Раздался звук, от которого у меня заныли зубы — высокий, вибрирующий звон, перешедший в громовой треск. Из места удара вырвался сноп синеватых искр. Маманю отбросило назад так, будто в неё врезался невидимый таран. Она пролетела через полкомнаты и с глухим «бум» приземлилась прямо в кучу старого тряпья у печи.

Топор же не отлетел. Он в мгновение ока покрылся толстым слоем инея, металл стал хрупким, как стекло, и просто рассыпался на мелкие осколки, которые со звоном рассыпались по полу. Сам сундук издал низкое, утробное гудение, похожее на работу высоковольтного трансформатора.

— Маманя! — Настенька бросилась к мачехе.

— Биометрический замок с активной защитой, — констатировала я, потирая виски. — Старый дед — параноик. Настроил фаервол на каждого, у кого IQ ниже восьмидесяти. Мама, вы живы?

Маманя сидела в тряпках, икая и хлопая глазами. Её чепец съехал набок, а на лбу уже наливалась шишка.

— У-у-у… — провыла она. — Укусил! Сундук-то… кусачий! Не пущает! Ой, Марфушенька, погубит он нас! Чернокнижие это!

— Это не чернокнижие, а защита интеллектуальной собственности, — я медленно подошла к гудящему ящику. — Отойдите обе.

— Не подходи, доча! Убьет! — заголосила мать, пытаясь ухватить меня за край юбки. — Вишь, он как рычит, пес ледяной!

Я не слушала. Я чувствовала, как от сундука исходит не просто холод, а некое… приглашение? Вибрация, которая отзывалась в моих пальцах странным покалыванием. Я вспомнила, как Морозко смотрел на меня в лесу — с этим прищуром, мол, «посмотрим, что ты за фрукт».

Я спокойно протянула руку и положила ладонь на массивную крышку, прямо там, где секунду назад рассыпался топор.

Маманя зажмурилась. Настенька прижала руки к груди.

Тишина.

Гудение мгновенно смолкло. Холод под моей ладонью из обжигающего стал… ласковым. Ледяная корка, покрывавшая кованый металл, под моими пальцами начала таять, превращаясь в чистую, прозрачную воду, которая тут же испарилась, обнажая тончайшую резьбу. Сундук словно выдохнул, признавая хозяина.

Глава 5(Настенька)

(от лица Настеньки)

Тень сестры и свекольный демакияж

Я сидела за печкой, стараясь дышать через раз, чтобы не выдать своего присутствия даже шорохом подола. В горнице было непривычно. Обычно к этому часу изба пахла кислым тестом, застоявшимся дымом и сердитым сопением матушки, но нынешний вечер выдался… иным. В воздухе плавал едкий, щиплющий ноздри дух щелока, мокрой древесины и чего-то еще — тонкого, сладкого, пугающего, что исходило от ледяного сундука посреди комнаты.

Марфуша спала. Она лежала прямо на этом холодном страшилище, закинув руку за голову, и в отсветах затухающей лампады её лицо казалось чужим. С него исчезла привычная капризная гримаса, губы больше не кривились в готовности выплюнуть обидное слово. Она не храпела на весь дом, как бывало прежде, а дышала ровно и глубоко, словно сытая кошка.

«Подменили, — в сотый раз подумала я, прижимая ладони к груди. — В лесу Морозко её подменил. Настоящую Марфушу в ледяной столб превратил, а нам прислал лешачиху в её обличье. Иначе отчего она заставила меня столы песком драить?»

Я посмотрела на свои руки. Пальцы ныли, кожа на ладонях горела, содранная жесткой мочалкой. Матушка от одного вида чистого стола чуть в обморок не упала, всё причитала, что «грязь — она для тепла, а в чистоте только покойники лежат». Но стоило Марфуше просто поглядеть на неё — холодно так, сверху вниз, — и матушка притихла. Схватила тряпку и давай углы выметать, будто её домовой укусил.

Страшно мне было. Старая Марфуша — она понятная. За волосы оттаскает, валенком запустит, велит косу расчесывать, пока руки не отвалятся — это привычно. От этого убежать можно, спрятаться. А от этой — новой — куда денешься? Она не кричит. Она… приказывает.

Ночь прошла в тревоге. Мне всё чудилось, что сундук сейчас раскроется и оттуда полезут синие ледяные руки, чтобы утащить нас всех в лесную чащу. Но сундук лишь тихонько гудел, словно шмель в цветке, и пах земляникой. Посреди зимы! Это ли не колдовство?

Рассвет едва коснулся слюдяных окошек, когда Марфуша вдруг вскочила. Не потянулась сладко, не заныла, требуя горячего сбитня в постель, а вскочила на ноги разом, будто её пружиной подбросило.

Я замерла в своем углу, превратившись в тень.

Марфуша подошла к лохани с водой, которую я натаскала еще с вечера. Она зачерпнула ковш и… охнула.
— Ледяная. Прекрасно. Шоковая терапия для эпидермиса, — пробормотала она слова, от которых у меня мороз по коже пробежал. — Так, Мария, соберись. Лицо — это витрина бизнеса.

Она принялась умываться. Но как! Она не просто плеснула водой, она терла кожу ладонями так неистово, будто хотела её вовсе стереть. А потом началось самое страшное. Марфуша достала мешочек с мелкой золой и песком, зачерпнула горсть и принялась возить этим по своим щекам, на которых еще алели остатки вчерашней свеклы.

— Ой… — не выдержала я и пискнула, прикрыв рот рукой.

Она замерла. Обернулась. Щеки у неё были пунцовые — не от краски, а от того, что она их едва не до мяса растерла. Глаза блестели остро, как сосульки на солнце.
— Настенька? Ты чего там за печкой застряла? — голос её был бодрым, звенящим. — Выходи. Хватит в партизан играть.

Я вышла, пошатываясь от страха. Юбку теребила в пальцах, голову опустила.
— Прости, сестрица… я не хотела мешать…

Марфуша — нет, я не могла называть её так в мыслях, это была какая-то другая женщина в Марфушином тулупе — подошла ко мне. Я ждала удара. Инстинктивно плечи втянула, глаза зажмурила.

Но вместо удара почувствовала, как её теплая рука коснулась моего плеча. Не толкнула, а просто легла сверху.
— Ты чего дрожишь, как осиновый лист? — спросила она. Голос у неё стал мягче, но в нем слышалась такая сила, что у меня коленки подогнулись. — Я тебя вчера обидела?

— Нет, сестрица… что ты…
— Значит, слушай. У нас сегодня план — громадьё. Нужно инвентаризацию провести, понять, сколько у нас активов, а сколько пассивов. А для этого мне нужен помощник.

Я подняла глаза. Марфуша… она была чистой. Совсем. Свекла исчезла, оставив лишь здоровый румянец. Черные брови-гусеницы, которые она вчера так старательно вырисовывала сажей, смылись, и под ними оказались её собственные — светлые, аккуратные. Лицо её стало… обычным. Но глаза! В них больше не было ленивой мути. В них горел огонь, да такой холодный и расчетливый, что мне стало еще страшнее.

— Настенька, — повторила она, и моё имя в её устах прозвучало как заклинание. Раньше она звала меня «Эй, образина!» или «Поди сюда, дрянь!». А тут — Настенька. — Сядь.

Она указала на лавку, которую я вчера выскоблила до белизны.
— Как… сестрица? — я икнула от неожиданности. — Садиться? Мне же… мне же печь топить, корову доить, снег грести…

— Печь подождет. Корова тоже не убежит. Сядь, говорю. У тебя вид такой, будто ты марафон по сугробам бежала. На износ работаешь, милая. А мне нужен эффективный сотрудник, а не заезженная лошадь.

Я присела на самый краешек лавки, готовая сорваться в любой миг. Сердце колотилось в горле. «Точно откармливает, — мелькнула шальная мысль. — Или проверяет, много ли во мне сил осталось, прежде чем в печь засунуть или в лесу бросить».

Марфуша тем временем подошла к зеркальцу, которое я еще не успела выкинуть по её вчерашнему приказу. Посмотрела в него, поморщилась.
— М-да. Тургор, конечно, так себе, но исходный материал здоровый. Широкая кость, хороший метаболизм. Будем лепить из того, что есть.

Она обернулась ко мне и вдруг улыбнулась. От этой улыбки у меня мороз по коже пробежал — зубы белые, глаза острые.
— Ты завтракала?
— Я… я после вас, сестрица… остатки подберу…
— Отставить остатки! — гаркнула она так, что я чуть с лавки не свалилась. — Мы теперь — одна команда. Один агрохолдинг, понимаешь? Раздельное питание отменим. Будем есть все вместе. Жиры, белки, углеводы — всё в дело.

В этот момент за занавеской послышался стон, перешедший в натужный кашель. Матушка проснулась. Она выплыла в горницу, почесывая бока и зевая во весь рот, но стоило ей увидеть Марфушу, как зевок застрял у неё в горле.

Глава 6

Кадры решают всё, или эффективный менеджмент в условиях крепостного права

Ложка замерла в сантиметре от моего рта. Я подозрительно прищурилась, изучая содержимое глубокой деревянной миски. В мутном бульоне, щедро сдобренном плавающими кружочками жира, сиротливо дрейфовал кусок разваренной репы и нечто, отдаленно напоминающее волокнистое мясо. Запах… ну, скажем так, в моем прошлом мире за такой «аромат» ресторан бы закрыли ещё до того, как повар успел бы сказать «комплимент от шефа».

— Марфушенька, деточка, чего не ешь? — Маманя нависла надо мной, преданно заглядывая в глаза. Её руки, пахнущие кислым тестом и хозяйственным мылом, нервно теребили край засаленного фартука. — Сальца-то, сальца возьми! Сама солила, в погребе выдерживала, как ты любишь — шкурка мягкая, как пух лебяжий!

Я перевела взгляд на шмат сала, лежащий на доске. Оно было таким толстым, что, казалось, само могло бы выиграть чемпионат по бодибилдингу в тяжелом весе.

— Маманя, — я аккуратно положила ложку на стол. Звук получился весомым. — Мы вступаем в новую эру. Эру оптимизации ресурсов. Это варево — не еда, это холестериновая бомба замедленного действия. С таким топливом наш «двигатель» заглохнет через пару лет от закупорки сосудов.

Маманя моргнула. Настенька, сидевшая на краю лавки и скромно жевавшая корочку хлеба (кальций в виде творога она уже усвоила под моим жестким контролем), замерла, боясь даже крошкой хрустнуть.

— Чего заглохнет, ягодка? — пролепетала мать.

— Организм, маманя. Нам нужны белки, сложные углеводы и клетчатка. А не вот этот бульонный набор для вызова изжоги. — Я отодвинула миску. — Завтрак окончен. Переходим к производственному совещанию. Настя, запиши… а, черт, писать-то тут только углём на заборе можно. Просто запоминай. С этого дня мы — агрохолдинг «Снежная Клубника». Я — генеральный директор. Вы — мой производственный департамент.

Я встала, чувствуя, как тяжелые юбки Марфушиного тела пытаются утянуть меня обратно в лень и созерцание потолка. Но дух Марии Викторовны, пережившей три налоговых проверки и один рейдерский захват, был непоколебим.

Первым делом я отправилась на «обход объекта». Горница, которую мы вчера так героически драили, теперь выглядела прилично, но дьявол крылся в деталях. Я подошла к печи и приложила ладонь к боковой кладке.

— Так, — я нахмурилась. — Теплопотери критические. Маманя, почему у нас печь греет не дом, а мировое пространство? Я чувствую, как наши дрова, в которые вложен человеческий ресурс, вылетают в трубу в буквальном смысле.

— Так… зима же, Марфушенька, — растерянно отозвалась мать, семеня за мной. — Испокон веков так… Подтапливаем помаленьку.

— «Испокон веков» — это не аргумент для бизнеса, это оправдание лени. Нам нужна перекладка свода и нормальная заслонка. Мы отапливаем стратосферу за свой счет, а это нецелевое использование бюджета. Настя, пометь себе: найти толкового печника. Желательно непьющего, хотя я понимаю, что в этой сказке это звучит как запрос на единорога.

Я двинулась дальше. В углу, за занавеской, обнаружился «склад индивидуального пользования» моей предшественницы. Я откинула полог и узрела залежи: сушеные пряники, калачи, пучки разноцветных лент и какие-то бусы из крашеного стекла.

— Экспроприация, — коротко бросила я, сгребая ленты в охапку.

— Ой! — пискнула Маманя. — Доченька, так это ж твоё любимое! Сама же у батюшки выпросила на ярмарке!

— Это избыточные активы, — отрезала я. — В условиях дефицита ликвидности мы не можем позволить себе хранить мертвый капитал. Ленты пойдут на маркировку... ну, скажем, садового инвентаря. Или как премиальный фонд для отличившихся сотрудников.

Я вышла в сени. Морозный воздух немедленно куснул за нос, напоминая, что климат здесь — суровый инвестор, не прощающий ошибок. Я распахнула тяжелую дубовую дверь и вышла на крыльцо.

Первое, что бросилось в глаза — это отсутствие калитки. То есть абсолютно. Там, где вчера ещё были ворота, теперь сиял девственно чистый проем, обрамленный щепками. Турбина, моя «волшебная» свинья, поработала на совесть. Она не просто съела калитку, она демонтировала её до основания.

— Прекрасно, — я оценила масштаб разрушений. — Концепция «open space» в действии. Заходи кто хочешь, бери что видишь. Безопасность периметра — нулевая.

Деревня просыпалась. Воздух был густым от дыма из печных труб, пахло березовыми дровами и замерзшей хвоей. Снег под ногами не просто скрипел — он визжал, как недовольный аудитор. Где-то вдалеке прокричал петух, но сделал это как-то неуверенно, словно сам сомневался, стоит ли будить этот мир.

— Настя, за мной! — скомандовала я. — Идем инспектировать основные фонды.

Мы направились к сараю. По пути я отмечала: забор завалился набок под углом в сорок пять градусов, колодец обледенел так, что превратился в ледяную скульптуру «Скорбь ведра», а куры в загончике выглядели так, будто собираются подать коллективную жалобу в международный суд по правам птиц.

В сарае было темно и пахло… скажем так, естественной средой обитания.

— Знакомься, сестрица, — прошептала Настя, пропуская меня вперед. — Зорька наша.

В углу, на подстилке из сомнительной чистоты соломы, стояла корова. Если бы я увидела такое животное на своей ферме, я бы немедленно вызвала ветеринара, священника и налоговую полицию, чтобы зафиксировать убытки.

— Боже мой, — я подошла ближе. Зорька повернула ко мне голову. В её глазах отражалась вся скорбь мира и легкое недоумение по поводу моего отсутствия свеклы на щеках. — Это не корова. Это дебиторская задолженность на четырех ножках.

Я провела рукой по её боку. Ребра можно было пересчитать, даже не прикасаясь к шкуре. Вымя выглядело так, будто из него пытались добыть нефть, а не молоко.

— Экстерьер — неудовлетворительный. Индекс упитанности — ниже плинтуса. Настя, сколько она дает молока?

— Так… полкрынки утром, полкрынки вечером, — Настя виновато опустила голову. — Матушка говорит — сглазили её.