Та, что рисует дорогу в море.

Пролог.

Пролог

Анна терпеть не могла людей, которые говорили о море с выражением лица, будто лично изобрели волну.
Особенно если эти люди ни разу в жизни не стояли на мокрой палубе, не нюхали солёную ржавчину порта в пять утра и не пытались объяснить пьяному капитану буксира, почему его «я и так тридцать лет хожу этим маршрутом» не отменяет приливы, ограничения осадки и свежие изменения в навигационных коридорах.
— Нет, Клаус, — сказала она в гарнитуру, не повышая голоса, хотя очень хотелось. — Если вы ещё раз назовёте схему подхода «бумажкой для трусов», я лично приеду в ваш офис и прибью вас этой бумажкой к стене. По слоям. С пояснительной запиской.
На том конце несколько секунд молчали.
Потом немец хмыкнул:
— Вы, Анна, ужасная женщина.
— Это профессиональное, — сухо ответила она и сбросила вызов.
На экране ноутбука мерцала сложная карта Северного моря с линиями маршрутов, глубинами, поправками по ветру и потоками грузового трафика. Справа мигали письма, сверху тянулась строка с погодными предупреждениями, внизу бежала сводка по задержкам в трёх портах. На столе рядом остывал кофе, пахнущий горечью и цитрусом, лежал блокнот с её быстрым, чуть нервным почерком, а поверх него — старый латунный циркуль, который она таскала с собой почти как талисман.
Циркуль был совершенно бесполезен в эпоху цифровых карт, спутниковой навигации и автоматических расчётов, но Анна любила его до нелепости. Он достался ей от деда, когда она была ещё школьницей, сутулой, упрямой, с короткой стрижкой и коленками в синяках. Дед ходил штурманом на сухогрузах и говорил, что карту нужно не только видеть — её нужно чувствовать пальцами.
«Линия — это не линия, Анька. Это чужой путь. Чужой страх. Чужая надежда добраться домой».
В детстве ей казалось это красивой стариковской чепухой. В тридцать восемь она знала, что дед был прав.
Анна откинулась на спинку офисного кресла и медленно потёрла ладонью лоб. За стеклянной стеной переговорной кипела чужая жизнь: кто-то спорил, тыкал в планшет, кто-то спешил с кофе, кто-то нервно смеялся. Логистическая компания, на которую она работала последние шесть лет, арендовала целый этаж в здании у амстердамской гавани. Здесь пахло кондиционированным воздухом, бумагой, кофе и деньгами. Но если подойти к панорамным окнам, открыть створку и вдохнуть глубже, сквозь офисную стерильность пробивался настоящий запах города у воды: холодный ветер, смола, мокрый металл, топливо, далёкая рыба, тина, мокрые доски причалов.
Запах, от которого у Анны всякий раз почему-то выпрямлялась спина.
Она встала, подошла к окну, щёлкнула замком и приоткрыла створку.
Мартовский ветер хлестнул в лицо так, будто считал её личным врагом. Анна сощурилась, вдохнула и, как всегда, едва заметно улыбнулась.
Внизу, за дорогой и цепочкой складских зданий, темнела вода. Двигались краны. Медленно шли баржи. Белели борта судов. По причалам ползли грузчики, тягачи, контейнеры. Сигналил буксир. Чайки, эти бессовестные портовые сплетницы, орали так, будто обсуждали каждую человеческую ошибку.
Анна любила всё это без всякой сентиментальности — как любят тяжёлую, грубую, честную работу.
Она не была моряком. Никогда не хотела в романтические идиотки, которые стоят на носу яхты в белом платье и чувствуют себя богинями горизонта. Её море было рабочим: со сводками, графиками, опасными участками, задержками, штормовыми предупреждениями, глубинами, расходами, рисками и вечным человеческим фактором, который ломал самые идеальные схемы быстрее любого шторма.
И всё же море тянуло её так же упрямо, как некоторых тянет домой.
— Ты опять разговариваешь с водой? — спросил от двери знакомый голос.
Анна обернулась.
На пороге стоял Йонас Деккер, коммерческий директор их филиала, высокий блондин с идеальной рубашкой, дорогими часами и выражением лица человека, который родился с Excel в сердце. Он был красив той безукоризненной, чуть скучной красотой, за которую женщины в двадцать пять ещё цепляются взглядом, а в тридцать восемь уже пожимают плечами.
Анна пожала плечами.
— Вода хотя бы не врёт, что прислала договор вчера.
— Ты невозможна.
— Я эффективна. Это другое.
Йонас улыбнулся, но улыбка вышла усталой.
— Клиент из Роттердама подтвердил встречу на восемь. Им нужна твоя оценка нового маршрута и рисков по страхованию. И пожалуйста, — он поднял палец, — постарайся сегодня никого не довести до нервного тика.
— Обещать не могу. У меня плотный график.
Он рассмеялся, покачал головой и ушёл.
Анна закрыла окно, вернулась к столу и машинально коснулась латунного циркуля. Потом открыла следующий документ, глянула на фамилии, таблицы, время, локации и тихо фыркнула.
Её жизнь со стороны казалась вполне завидной. Хорошая зарплата. Квартира с окнами на канал. Работа, в которой она действительно разбиралась. Командировки. Уважение коллег. Репутация женщины, которая может вытащить самый дурной маршрут из самой дурной ситуации.
В реальности всё было менее глянцево и куда честнее.
Анна жила одна. Несколько лет назад она была почти замужем за архитектором по имени Ремко, который красиво говорил, красиво улыбался и однажды очень буднично сообщил, что встретил женщину «мягче, легче и семейнее». Анна тогда посмотрела на него с тем ледяным спокойствием, от которого он всегда слегка съёживался, и ответила:
— Иди. Только не забудь свои кактусы. Они, кажется, тоже хотели больше нежности.
Он обиделся на кактусы сильнее, чем на расставание.
С тех пор в её квартире были только книги, два старых глобуса, деревянная полка с морскими атласами, коллекция карманных компасов и тишина. Иногда по вечерам туда приезжала её подруга Марике — судебный переводчик с голосом ангела и словарным запасом портового боцмана. Они открывали вино, резали сыр, спорили о мужчинах, политике и старых картах и хохотали так, что сосед снизу стучал по батарее, словно призывал к гражданской ответственности.
Ещё у Анны было одно увлечение, которое люди обычно не связывали с её внешностью. Она дважды в неделю ходила на занятия по джиу-джитсу.
Не из любви к философии боя. Не для духовного роста. И уж точно не ради медитативных фотографий в чёрном кимоно. Просто однажды, после позднего рейса и очень неприятной сцены с подвыпившим уродом у метро, она пошла и записалась. Ей понравилась жёсткая логика движений: не сила, а баланс; не истерика, а рычаг; не красота, а результат.
Тренер, коренастая бывшая полицейская по имени Инге, говорила:
— Ты не обязана быть героем. Ты обязана уйти на своих ногах.
Анне эта мысль нравилась.
В тот день, когда всё началось, она с утра успела поссориться с двумя клиентами, отчитать стажёра за криво оформленную сводку по глубинам, выпить три чашки кофе и провести часовое совещание, на котором объясняла инвесторам, почему нельзя прокладывать маршрут, «как на картинке красивее». После обеда съездила в порт, поднялась на инспекционный катер, промёрзла до костей, поругалась с диспетчером, вернулась в офис, исправила чужую ошибку и к семи вечера поняла, что не хочет никого видеть.
Вообще никого.
Даже себя — желательно недолго.
Она выключила ноутбук, сняла очки, потёрла переносицу и глянула на телефон. Два пропущенных от Марике, одно сообщение от матери с вопросом, не забыла ли она про воскресный обед, и рассылка от музея мореплавания о новой выставке старинных карт.
Анна открыла сообщение от музея, прочитала несколько строк про редкие портоланы XVI века и невольно усмехнулась.
— Ну конечно. Только этого мне сегодня и не хватало. Ещё немного прекрасного на фоне человеческой глупости.
Она всё равно забронировала билет на выходные.
К девяти вечера город заметно остыл. Небо над каналами стало густым, тёмно-синим, с влажным отблеском фонарей. Анна накинула тёмное пальто, повязала шарф, сунула руки в карманы и вышла из здания. Вместо такси она пошла пешком.
Так бывало всякий раз, когда в голове скапливалось слишком много голосов, схем, таблиц и чужих требований. Ей нужно было пройтись, продышаться, почувствовать город ногами.
Амстердам вечером был похож на дорогую открытку, у которой, если присмотреться, обнаруживаются усталые глаза. Вода в каналах дышала холодом. Узкие дома с высокими окнами казались слишком стройными для такой сырости и ветра. Велосипеды звенели, будто нервничали. Из пабов тянуло жареным мясом, пивом и мокрой шерстью. Из булочной на углу — тёплой ванилью, сливочным маслом и корицей. В витринах лавок отражались огни, прохожие, зонты, куски неба.
Анна шла быстро, но не торопясь. Её каблуки чётко отбивали ритм по камню. На ходу она сняла перчатку, достала телефон и ответила Марике:
«Жива. Не звонила, потому что если бы открыла рот, меня могли арестовать за угрозы бизнесу».
Марике ответила почти мгновенно:
«Прекрасно. Значит, день прошёл продуктивно».
Анна фыркнула и убрала телефон.
Ноги сами вынесли её ближе к старой части гавани, туда, где современные терминалы уступали место более тихим причалам, туристическим судам, ремонтным докам и редким частным яхтам. Здесь было темнее. Тише. Вода плескалась глухо, почти чёрно. Верёвки поскрипывали о кнехты. Металл, дерево и соль смешивались в воздухе в густой, влажный, ночной запах, от которого её всегда немного отпускало.
Она любила приходить сюда одна.
Не потому что была одинокой женщиной с трагической душой — Боже упаси. Просто рядом с водой легче думалось и лучше молчалось.
Анна остановилась у ограждения, глядя, как на дальней линии огней медленно двигается тёмный силуэт судна. Ветер забирался под пальто. Волосы выбились из узла и неприятно липли к щеке. Она подняла руку, убрала прядь и тихо сказала в пустоту:
— Ну что, старый друг. Сегодня ты хотя бы не пытаешься меня уволить.
Море, как и полагалось уважающему себя морю, промолчало.
Она усмехнулась и двинулась дальше, к более тёмному участку причала, где ремонтировали старый катер. В свете редких фонарей блестели мокрые доски. На воде покачивались отражения. Рядом с катером валялись бухты каната, ящики, что-то прикрытое тентом. За спиной вдалеке хлопнула дверь склада. Кто-то крикнул. Смех отлетел и затих.
Анна уже хотела повернуть обратно, когда заметила у самой кромки воды странный предмет — тонкую папку или планшет, застрявший между двумя мокрыми брёвнами. Она автоматически шагнула ближе.
— Ну конечно, — пробормотала она. — Вечер же был слишком спокойный.
Наклонилась, придерживаясь за металлическое ограждение, чтобы подтянуть находку ближе носком сапога. Ветер в этот момент ударил сбоку резко, зло. Мокрый металл под ладонью оказался скользким. Каблук поехал на доске.
Всё произошло одновременно и глупо.
Короткий срыв опоры.
Резкий рывок в животе.
Вскрик, который не успел стать словом.
И ледяной, абсолютно нечеловеческий удар воды.
Холод вошёл в тело не как ощущение — как насилие. В один миг выбил воздух, сжал грудь, ввинтился в шею, спину, виски. Анна распахнула рот, захлебнулась, ударилась плечом обо что-то жёсткое, метнулась вверх, не понимая, где верх, где низ, где свет, где воздух.
В ушах гремело. В глазах жгло.
Пальто тянуло вниз, как чужие руки.
Она изо всех сил дёрнулась, вывернулась, ударила ногой в пустоту и почувствовала, как паника холодной сталью прорезает сарказм, опыт, возраст, здравый смысл — всё.
«Спокойно. Спокойно. Вверх».
Но вода была чёрной, тяжёлой, огромной, и мир вдруг странно поплыл, размазался, словно кто-то сдвинул декорации.
Анна вынырнула с хрипом и рвущимся кашлем.
Воздух врезался в лёгкие так больно, будто был огнём. Она хватала его ртом, выплёвывала воду, жадно моргала, отфыркивалась и ничего не понимала.
Первое, что ударило в неё, был звук.
Не дальний ровный гул современного порта, не низкое урчание двигателей, не характерный металлический звон, а хаос чужих, резких, живых звуков: крики мужчин, хлопанье ткани, скрип дерева, тяжёлый плеск о борт, топот, лязг цепи, чей-то грубый смех, команды, выкрикнутые на языке, который она… почти понимала и не понимала одновременно.
Вторым ударил свет.
Не электрический. Не ровный. Не белый.
Живой.
Дрожащие пятна огня. Фонари. Факелы. Отсветы на мокром дереве.
Анна захлебнулась новым вдохом и резко завертела головой.
Над ней не было ни бетонного пирса, ни современных кранов, ни цепочки портовых ламп, ни тёмных стеклянных офисов. Над ней качались огромные чёрные мачты. Вверх взлетали снасти. Над водой, совсем близко, нависал борт деревянного корабля — не стилизованного, не музейного, а настоящего, массивного, тёмного, с живым запахом смолы, мокрого каната, сырого дерева и дальних пряностей.
— Wat in godsnaam—?.. — выдохнула Анна и сама же подавилась собственным голосом.
Из темноты над водой кто-то заорал. Мужской голос. Потом второй. На неё указывали руками.
— Daar! Daar! — прокатилось по воздуху.
Анна моргнула. Подняла голову выше. И в следующую секунду увидела лица.
Не туристов. Не рабочих в светоотражающих жилетах. Не охрану порта. Мужчины в коротких куртках, широких штанах, шерстяных чулках, с грубыми руками и шапками на головах смотрели на неё с такой неподдельной смесью ужаса и изумления, что Анне захотелось сразу же потребовать объяснений и одеяло.
— Нет, — хрипло сказала она воде, воздуху, кораблю, Богу и собственной нервной системе. — Нет. Даже не начинайте.
Её понесло течением вдоль борта. Она резко дёрнулась, пытаясь схватиться хоть за что-нибудь, и пальцы наткнулись на мокрый канат. В ту же секунду сверху кто-то бросил другой. Мужчина кричал, делал знаки. Анна автоматически ухватилась.
— Если это очень реалистичный квест, — выплюнула она сквозь кашель, — то я хочу жалобную книгу…
Её тянули вверх двое, потом трое. Руки были грубые, сильные, пахли смолой, рыбой, пивом и мужской работой. Анна стукнулась коленом о борт, выругалась, услышала собственный русский мат, совершенно здесь неуместный, и через мгновение уже лежала на мокрых досках, кашляя так, будто лёгкие решили немедленно покинуть организм.
Вокруг неё собралась полудюжина мужчин.
Над ней нависали лица. Бородатые, выбритые, обветренные, молодые и старые. Один крестился. Второй смотрел так, словно вот-вот решит, что она русалка. Третий откровенно пялился на её мокрые волосы, прилипшие к щекам.
Анна, дрожа всем телом, поднялась на локтях и замерла.
На ней не было её пальто.
Не было узких тёмных брюк.
Не было ботинок.
На ней была мокрая, тяжёлая, чужая одежда: нижняя рубаха, шерстяная юбка, тёмное платье со шнуровкой, намокший плащ, сбившийся на одно плечо. Рукава липли к коже. Мокрая ткань тянула вниз. На запястьях — чужие тонкие ладони, бледные, с длинными пальцами.
Анна медленно подняла обе руки перед лицом.
Посмотрела на них.
Потом на мужчин.
Потом снова на руки.
Её лицо, должно быть, в тот момент действительно стало тем самым вытянутым лицом, о котором потом пишут в плохих романах. Глаза широко распахнулись. Брови взлетели. Губы приоткрылись. Она часто моргнула, как будто реальность можно было перезагрузить усилием век.
— Нет, — очень спокойно сказала она. — Нет. Нет-нет-нет. Мы так не договаривались.
Мужчины переглянулись.
Один, рыжий, с серьгой в ухе, осторожно произнёс что-то на нидерландском. Старом. Грубом. Знакомом и чужом сразу. Анна уловила отдельные слова — «женщина», «вода», «святая дева», «жива?» — и ей стало так нехорошо, что на секунду потемнело в глазах.
Она медленно повернула голову.
За бортом качалась тёмная вода. За ней виднелся берег — узкие дома с острыми крышами, редкие огни, силуэты складов, деревянные причалы, бочки, телеги, люди с фонарями. Никаких неоновых вывесок. Никаких автомобилей. Никаких стеклянных фасадов. Никакой современной линии города.
Только сырой, тёмный, живой порт.
И время, которое смотрело на неё чужим лицом.
Анна закрыла глаза на одну секунду. Открыла.
Картина не исчезла.
— Прекрасно, — прошептала она. — Просто прекрасно. Я утонула, умерла, попала в исторический кошмар и, судя по запаху, ещё и без горячего душа.
Её никто не понял. К счастью.
Мужчины принялись говорить громче. Кто-то укрыл её шерстяным одеялом, колючим и пахнущим овцой, дымом и старой солью. Кто-то подал кружку. Анна машинально взяла, понюхала — пиво, пряности, что-то кислое — и с подозрением глотнула. Горло обожгло. Она закашлялась ещё сильнее.
— Ладно, — сказала она, когда смогла говорить. — Допустим. Допустим, я не сошла с ума. Пока. Тогда вопрос номер один: где я? Вопрос номер два: кто, чёрт бы вас всех побрал, я такая?
Последний вопрос она задала уже себе.
Ответ пришёл не словами.
Он пришёл запахом.
Тонким, едва заметным, совсем не портовым — лавандовая вода, воск, старая древесина, сухие листы бумаги, чернила. В носу защипало. Перед глазами на мгновение вспыхнула комната: узкая кровать, сундук, комод, тяжёлые занавеси, стол с бумагами, женские руки, складывающие письма, перстень с тёмным камнем, окно на воду.
Потом всё исчезло.
Анна резко втянула воздух и схватилась за край борта.
— Вот же… — выдохнула она. — Ещё и память обрывками. Великолепно.
Рыжий моряк присел перед ней на корточки, заглядывая в лицо.
— Mevrouw? — осторожно спросил он.
Слово было старым, но понятным. Госпожа.
Анна посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом человека, который за последние десять минут потерял век, гардероб, документы, телефон и здравую причинно-следственную связь.
— Да, — сухо сказала она на нидерландском, медленно подбирая слова. — Полагаю, госпожа. Что уже само по себе плохая новость.
Он не понял половины, но, кажется, решил, что она пришла в себя. Позвал кого-то. Ещё шаги. Ещё лица.
Анна натянула колючее одеяло на плечи, села прямее и вдруг поймала своё отражение в тёмной воде между бортом и причалом.
Чужое лицо.
Моложе.
Нежнее.
С большими светлыми глазами, сейчас распахнутыми до неприличия. Мокрые светло-русые волосы прилипли к вискам. Черты тоньше. Кожа светлее. Рот мягче. Но в выражении уже проступало то упрямство, которое принадлежало ей самой, Анне.
Она смотрела на это лицо несколько долгих секунд.
Потом медленно подняла руку и коснулась собственной — чужой — щеки.
— Ну здравствуй, — прошептала она отражению. — Надеюсь, ты хоть оставила мне что-нибудь полезное. Кроме склонности тонуть.
Вдалеке пробило колокол. Хрипло, тяжело, старо.
На берегу задвигались люди. К кораблю спешил кто-то с фонарём.
Анна сидела, завернувшись в вонючее шерстяное одеяло, среди чужих мужчин, на палубе чужого корабля, в чужом теле и в, по всей видимости, чужом столетии — и с пугающей ясностью понимала только одно:
плакать ей некогда.
Нужно дышать.
Смотреть.
Запоминать.
И не болтать лишнего.
Она медленно выпрямила спину. Подняла подбородок. Сжала зубы, чтобы те не стучали так позорно.
Где-то в глубине, под страхом, холодом и шоком, уже поднималась знакомая, упрямая рабочая злость.
Ну что ж.
Если мир решил устроить ей это безумие, он сильно пожалеет, что не утопил сразу.

Глава 1.

Глава 1

Анна проснулась от запаха.
Не от света. Не от боли. Не от холода, хотя холод никуда не делся и сидел в костях, как упрямый родственник, приехавший без приглашения. Именно от запаха.
Горячая вода с уксусом. Сырой лен. Старое дерево. Сухие травы — чабрец, лаванда, что-то горьковатое, аптекарское. И ещё — воск. Не свечной сладкий, а тяжёлый, густой воск, которым натирали дерево и швы на сундуках.
Анна не открывала глаз ещё несколько секунд. Лежала, слушала и дышала, проверяя мир по кускам, как проверяют переломанный мост.
Тишины не было.
За стеной скрипела доска. Где-то внизу хлопнула дверь. По мостовой за окном с глухим перестуком прокатились колёса. Потом раздался крик чайки — пронзительный, наглый, совершенно узнаваемый. Следом — мужской голос. Потом ещё один. Низкий, грубоватый, говоривший на языке, который был похож на нидерландский, но шёл будто через старую ткань времени: знакомый рисунок, чужая вязкость.
Анна медленно открыла глаза.
Над ней был деревянный потолок с тёмными балками. Никаких белых стен. Никакого потолочного светильника. Никакой щели штор, через которую пробивается городской электрический рассвет. Окно справа закрывали тяжёлые шторы цвета старого вина. На стене висело маленькое деревянное распятие. У изножья стоял сундук. У кровати — табурет и кувшин с тазом. На спинке стула сохла женская рубаха.
Анна моргнула раз.
Потом второй.
Потом медленно, очень осторожно села.
Голова отозвалась тупой болью над правым виском. Тело — неприятной слабостью после холода, ночного шока и, вероятно, лихорадки. Руки были не её. Она это уже знала, но всё равно взгляд машинально метнулся к пальцам, к запястьям, к тонкой коже, к узким ногтям без лака, без знакомых мелких шрамов и без серебряного кольца, которое она носила на правой руке много лет.
— Ну здравствуй ещё раз, — пробормотала она себе под нос. — Я вижу, это не сон. Жаль. Сон был бы гуманнее.
Она осторожно подняла ладонь и коснулась виска. Там под пальцами обнаружилась шишка, прикрытая полоской ткани. Значит, при падении или при вытаскивании её всё же приложило обо что-то. Прекрасно. Мало было временного сдвига, надо было ещё и черепушку отбить.
Анна откинула одеяло и опустила ноги на пол. Доски были прохладными. На ней оказалась длинная нижняя рубаха, чистая, грубоватая, пахнущая мылом, сушёной лавандой и чужим домом. У постели стояли башмаки. Не её. Разумеется, не её.
Она встала.
Мир немного качнулся. Не драматично, но достаточно, чтобы Анна раздражённо поджала губы и ухватилась за спинку кровати.
— Нет-нет, — тихо сказала она собственному телу. — Мы не будем падать второй раз за двое суток. Это уже будет дурная привычка.
Тело, к счастью, послушалось.
Напротив кровати, между окном и комодом, висело зеркало. Не идеальное, слегка мутноватое, в тёмной деревянной раме. Анна подошла к нему, чувствуя, как внутри всё неприятно стягивается в тугой, холодный узел.
Вчера она видела отражение мельком, в воде, в темноте, в шоке. Сейчас утро не оставляло поблажек.
Из зеркала на неё смотрела молодая женщина. Лет двадцать семь, может, двадцать восемь. Хорошенькая, в том мягком, светлом, почти акварельном смысле, который мужчины обычно называли “нежной”, а женщины — “не дай бог такую кожу без крема после тридцати”. Светло-русые волосы, сейчас распущенные и спутанные после сна, большие серо-зелёные глаза, тонкий нос, губы, упрямо сжатые уже Анной. Скулы мягче, чем у неё. Подбородок изящнее. Шея длиннее.
Но выражение лица… выражение уже не принадлежало прежней хозяйке этого тела.
Оно принадлежало Анне.
Поднятая бровь. Недоверчивый прищур. Та самая сухая, почти неприличная честность взгляда, от которой некоторые мужчины начинали говорить тише, а некоторые, наоборот, глупее.
Анна смотрела на своё новое лицо секунд десять.
Пятнадцать.
Потом наклонилась чуть ближе к зеркалу.
— Ну что, красавица, — сказала она вполголоса. — Будем знакомы. Ты выглядишь так, будто должна играть на лютне и краснеть при виде мужской щиколотки. Сочувствую. Придётся разочаровать эпоху.
В дверь осторожно постучали.
Анна резко выпрямилась.
— Войдите, — ответила она, машинально по-русски, и тут же мысленно чертыхнулась.
Дверь приоткрылась, и в комнату вошла женщина лет пятидесяти с лишним, крепкая, сухощавая, в тёмном платье и белом чепце. Лицо у неё было из тех, что природа создаёт для порядка: прямой рот, внимательные глаза, складка у носа, которая наверняка углублялась от чужой глупости. В руках она держала поднос с миской, кружкой и ломтем хлеба.
Увидев Анну на ногах, женщина замерла и даже, кажется, побледнела.
— Mevrouw Anna... — выдохнула она.
Анна уловила имя мгновенно.
Анна.
В груди будто что-то щёлкнуло и встало на место.
Ну хотя бы так. Мир, видимо, решил поиздеваться не до конца.
— Да, — осторожно ответила она уже на местном языке, подбирая слова. — Полагаю, это я.
Женщина несколько секунд смотрела на неё, будто решала, не начались ли видения уже у неё самой. Потом торопливо поставила поднос на стол и всплеснула руками.
— Господи милостивый, вы поднялись! После такой ночи! Я говорила, что вам нужно лежать. Лекарь велел лежать. Вы вчера чуть не умерли, меврау Анна.
Анна уцепилась за главное.
Лекарь. Ночь. Не умерли. Хорошо.
— Я не люблю лежать без информации, — сухо сказала она.
Женщина моргнула.
Анна мысленно вздохнула. Отлично. Начинаем с того, что местный народ не привык к такому утреннему меню.
— Простите, — мягче добавила она. — У меня… голова тяжёлая. Мне нужно понять, что случилось.
Женщина, кажется, немного расслабилась. Видимо, списала странность тона на удар и лихорадку. Она подошла ближе.
— Меня зовут Грета, меврау. Вы меня не узнаёте?
Вот же прелесть.
Анна посмотрела на неё самым честным взглядом, на какой была способна.
— Я узнаю вас… не так, как должна бы, — ответила она медленно. — Всё будто в тумане.
Это сработало.
Грета прижала руку к груди и быстро закивала.
— Да-да, лекарь так и сказал. От удара головой память может спутаться. Но вы живы, и это уже чудо. Вас нашли в воде. Рыбаки сперва решили, что вы утонули. А потом вы закашляли так, что напугали полпристани.
— Приятно знать, что даже при переселении между веками я умею производить впечатление, — пробормотала Анна.
— Что, меврау?
— Ничего. Скажите лучше, где я.
Грета посмотрела на неё с новым, уже откровенным испугом.
— Дома, меврау. В вашем доме, на Синт-Олафстег.
Анна кивнула так, будто это должно было что-то объяснить.
— А город?
Женщина медленно перекрестилась.
— Амстердам, меврау.
Разумеется.
Ну конечно.
Если уж падать в воду между веками, то почему не там, где и раньше жила? Мир, похоже, обладал весьма своеобразным чувством юмора.
— Хорошо, — сказала Анна и села на край кровати, потому что колени вдруг неприятно ослабли. — Ещё вопрос. Какой сейчас год?
Грета уставилась на неё так, будто вот теперь всерьёз задумалась, не вселился ли в хозяйку бес.
— Господи Иисусе… тысяча пятьсот девяносто первый, меврау.
Тысяча пятьсот девяносто первый.
Анна несколько секунд просто смотрела в пол.
В висках тихо стучало. В животе стало пусто и холодно. Не от страха даже — от масштаба. Мозг ещё пытался искать рациональные крючки: кома, галлюцинация, острый психоз, сложная нейрохимическая шутка умирающего организма. Но запах дерева, шерсти, уксуса, влажного города за окном, боль в виске, вес ткани на плечах, охрипший голос Греты, солнечный свет на полу — всё было слишком плотным, слишком подробным, чтобы быть сном.
Тысяча пятьсот девяносто первый.
— Меврау? — тихо спросила Грета.
Анна подняла на неё глаза.
— Я жива, — сказала она скорее себе, чем ей. — Значит, будем считать, что это уже неплохо.
Грета явно не поняла, но, кажется, решила, что главное — хозяйка не умерла прямо сейчас. Она подала ей кружку.
— Выпейте. Это тёплое пиво с пряностями. И бульон. Вам нужны силы.
Анна понюхала кружку и мысленно сказала пару слов, которых приличная женщина конца XVI века, вероятно, знать не должна была.
— Я всегда мечтала начать утро именно так, — буркнула она. — Без кофе, без душа и сразу в средневековую гастроэнтерологию.
Грета снова не поняла ни слова, но по интонации решила, что хозяйка ворчит вполне по-человечески, и это её почему-то успокоило.
Пока Анна пила странный тёплый напиток и старалась не думать, сколько микробиологических открытий ещё впереди у этой эпохи, Грета рассказывала.
Осторожно. Порционно. С тем особым уважением к информации, какое бывает у людей, давно привыкших, что от слов зависит, не начнётся ли в доме новая буря.
Анна, как хороший следователь на допросе, слушала и собирала.
Её звали Анна ван дер Меер.
Вот почему имя осталось тем же — судьба, видимо, решила не издеваться над ней хотя бы лексически.
Она была женой — точнее, теперь вдовой — картографа и составителя навигационных карт Хендрика ван дер Меера. Муж умер шесть недель назад от горячки после поездки на север. Осталась мастерская на первом этаже дома, несколько учеников, долги, незавершённые заказы и вдова, которая до падения в воду, по словам Греты, “совсем извелась от тревоги”.
Детей у них не было.
Родни в доме сейчас тоже не было.
Слава всем морским богам, ангелам и случайным квантовым сбоям.
Жили они в собственном доме у канала: внизу мастерская и кладовые, выше комнаты, кухня, кабинет мужа, спальня, чердак. Вела дом Грета — бывшая кормилица покойной матери Анны, потом экономка, потом и вовсе всё сразу.
— И кто меня нашёл? — спросила Анна, ломая хлеб и ощущая, как хрустит под пальцами жёсткая корка.
— Рыбаки с пристани. Говорят, вы будто упали с мостков. Никто толком не видел. Ночь, ветер. Хорошо ещё, что вас не унесло дальше.
— А почему я вообще была одна у воды?
Грета чуть поджала губы.
— Вы последние дни часто ходили туда. После смерти господина Хендрика. Я вас отговаривала.
Ага.
Значит, прежняя Анна страдала, бродила у воды, тревожилась, могла и правда упасть или… нет. Об этом Анна пока думать не хотела. Не сейчас.
Она доела хлеб, выпила бульон и осторожно встала.
— Мне нужно одеться.
— Меврау! — в голосе Греты прозвучал почти ужас. — Лекарь сказал — день в постели.
— Лекарь может сам полежать, — ровно ответила Анна. — А мне нужно знать, в каком аду я проснулась.
— Меврау!
Анна повернула голову и встретилась с ней взглядом.
Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.
Потом Грета, к удивлению Анны, шумно выдохнула и сдалась.
— Вы стали говорить как господин Хендрик, когда злились, — пробормотала она. — Это плохой знак.
— Напротив. Это знак, что я ещё дышу.
Грета принесла одежду.
Если бы кто-то когда-то сказал Анне, что она будет одеваться с помощью чепца, шнуровки, нижней юбки, верхней юбки, корсажа, рукавов, фартука и ещё каких-то текстильных уровней ада, она бы рассмеялась. Сейчас ей было не до смеха. Хотя нет — немного до смеха тоже. Потому что иначе оставалось только лечь на пол и тихо биться лбом об доски.
— Это всё на одного человека? — спросила она, глядя на ворох ткани.
— Разумеется, меврау.
— И женщины добровольно не сожгли этот порядок вещей?
— Простите?
— Ничего. Продолжаем. Видимо, путь к эмансипации лежит через очень много пуговиц.
Оделась она с помощью Греты, попутно ловя в зеркале свой новый силуэт. Светлая рубаха, тёмно-зелёное платье, шнуровка, узкие рукава, нижняя юбка, плотный лиф. Всё сидело красиво. Очень красиво. Настолько красиво, что Анне захотелось выругаться. Потому что красота эта стоила невозможности быстро вдохнуть полной грудью.
— Если я когда-нибудь встречу человека, который придумал женский костюм, — сказала она, сражаясь с последней завязкой, — я ему этим костюмом рот заткну.
— Меврау Анна!
— Я шучу, Грета.
— Не так, как приличная дама.
— Вот это уже, боюсь, неисправимо.
Спускаясь вниз, она ощущала дом всем телом. Лестница скрипела иначе, чем современная. Воздух был плотнее, влажнее, пах древесиной, золой, мукой, воском и водой за стенами. Из кухни тянуло луком и хлебом. Из глубины дома — чернилами и сухой бумагой.
На втором этаже она задержалась у окна.
За стеклом лежал Амстердам.
Не музейный, не иллюстративный, не из учебника — живой.
Канал был уже полон движения. Лодки. Люди на мостках. Женщина с корзиной. Подросток, катящий бочку. Мужчина в тёмном плаще, ругающийся на кого-то через воду. Узкие дома с высокими фасадами. Мокрые доски. Серое небо. Тонкий холодный свет. И запах — даже сквозь стекло — воды, сырого кирпича, дыма и города, который был ещё молод, шумен и очень уверен в том, что деньги пахнут лучше роз.
Анна стояла у окна и смотрела.
И вдруг совершенно ясно поняла, что у неё нет ни одного знакомого правила.
Зато есть одно преимущество.
Она умела быстро учиться, когда жизнь хватала за горло.
— Меврау? — окликнула снизу Грета.
Анна медленно отвернулась от окна.
— Иду.
Мастерская была на первом этаже, за тяжёлой дверью. Грета толкнула её, и в лицо Анне ударил запах, от которого у неё внутри всё дрогнуло.
Чернила. Клей. Пыль. Пергамент. Тёртая краска. Дерево. Мокрая шерсть плащей, в которых приходили заказчики. Немного плесени. Немного соли. Немного моря.
Её словно впустили в сердце самой истории.
Комната была длинной, с двумя высокими окнами на канал. Вдоль стен стояли столы, полки, сундуки, рулоны бумаги, деревянные тубусы, инструменты. На одном столе лежала большая карта с недочерченным фрагментом побережья. На другом — циркуль, линейки, песочница для просушки чернил, гусиные перья, баночки с пигментом. У дальней стены висели два глобуса. Настоящие. Не сувениры. Старые, прекрасные, почти вызывающе живые.
Анна подошла ближе.
Пальцы сами потянулись к краю карты.
Линия берега.
Обозначения.
Роза ветров.
Подписи.
Она не сдержала тихого выдоха.
— Красиво, — сказала она.
И это было правдой.
При всём несовершенстве, при всей условности того времени, в картах была та же старая магия, которую она любила в XXI веке: попытка человека договориться с хаосом мира с помощью линий.
— Господин Хендрик гордился бы, что вы здесь, — сказала от двери Грета.
Анна не ответила.
Потому что как раз в этот момент увидела три очевидные ошибки на одном только крае листа и почувствовала тот почти неприличный профессиональный зуд, который не имеет ничего общего с трауром, эпохой или шоком.
— Он был хорош, — медленно сказала она. — Но, кажется, слишком доверял чужим данным.
— Что?
— Ничего.
Она обошла стол. Взяла в руки циркуль. Потом осторожно развернула ещё один лист. Потом ещё.
К полудню у неё уже была примерная картина.
Муж покойный, по всей видимости, был человеком умным, талантливым и амбициозным. Не гением, но очень приличным мастером. Работал на купцов, капитанов, иногда на городских посредников, возможно — и на людей посерьёзнее. Мастерская держалась на репутации, связях и постоянном потоке заказов.
Именно поэтому долги были опасны.
Они не означали нищету. Они означали уязвимость.
Стоило паре заказчиков решить, что вдова не справится, и всё это великолепие — дом, столы, карты, бумаги, инструменты — начнут делить на части, как чайки делят рыбину.
К полудню пришли двое учеников.
Один — долговязый юноша с носом, который прибыл в комнату на секунду раньше остального лица. Второй — плотный, рыжеватый, лет девятнадцати, с чернильными пальцами и глазами настороженного пса. Увидев хозяйку на ногах, оба замерли так, будто им явилось то ли чудо, то ли новая бухгалтерия.
— Что вы стоите, как две плохо нарисованные мачты? — спросила Анна. — Работайте.
Мальчишки переглянулись.
— Меврау Анна… — осторожно начал первый.
— Да, это по-прежнему я. Или, если угодно, улучшенная версия. Как вас зовут?
Первый моргнул.
— Питер, меврау.
— Ян, меврау, — быстро сказал второй.
— Отлично. Питер и Ян. Значит так: вы сейчас расскажете мне, что у нас не сдано, кто требует деньги, кто приносит самые дурные исходники и кто в этом доме умеет варить приличный кофе.
Они уставились на неё.
Анна вздохнула.
— Ладно. Последнее снимается. Эпоха ещё не доросла. Начинайте с заказов.
Странное дело — как только разговор перешёл на работу, ей стало легче.
Питер путался, сбивался, но оказался толковым. Ян говорил меньше, зато точнее. Из обрывков Анна составила ещё одну часть картины: два срочных заказа для купеческих судов, один спорный платёж, три незавершённые копии, один пропавший лоцманский журнал, и особенно неприятная история с господином Бастианом де Витом — торговым посредником, у которого покойный Хендрик брал деньги под будущую партию карт.
— А этот де Вит, — спросила Анна, — он человек или уже ближе к стервятнику?
Питер поперхнулся воздухом.
Ян опустил голову, пряча улыбку.
— Скорее второе, меврау, — осторожно сказал он.
— Прекрасно. Значит, мы хотя бы говорим об одном биологическом виде.
К вечеру голова снова начала ныть, но у Анны уже было главное — точка опоры.
Имя.
Дом.
Город.
Год.
Работа.
Опасности.
И то странное, почти трезвое чувство, которое приходит к человеку не от смирения, а от необходимости: раз уж ты здесь, реви потом. Сначала разберись.
После ужина, который состоял из тушёной репы, хлеба, сыра и мяса с таким количеством соли, что у Анны едва не отвалилось уважение к цивилизации, она поднялась в кабинет Хендрика.
Там было темнее, тише и как-то… теснее, чем в мастерской. Словно работа внизу жила, а здесь копилась.
Книги. Записи. Шкаф. Большой стол. На стене — карта Северного моря. В ящике — письма. В сундуке — счётные книги. На полке — инструменты. И в углу, у окна, кресло с потёртым подлокотником.
Анна провела пальцами по столу.
Пыль.
Шесть недель без хозяина.
Она села, открыла первую счётную книгу и начала читать.
Почерк Хендрика был аккуратным, сухим, местами даже красивым. Цифры — точными. Даты — понятными. Анна читала быстро. Иногда останавливалась. Отмечала закономерности. В голове, как раньше в офисе, начинали складываться линии: кто кому должен, где просадка, где риск, где ошибка, где скрытая возможность.
— Ну что, Хендрик ван дер Меер, — тихо сказала она в пустую комнату, — давай посмотрим, что ты тут натворил.
За окном медленно темнело. Канал стал свинцовым. Внизу где-то хлопнула дверь, потом послышался голос Греты, потом шаги учеников, потом всё стихло.
Анна перевернула ещё одну страницу.
И замерла.
Между двумя листами лежал сложенный вчетверо лист грубой бумаги, явно спрятанный небрежно, но намеренно. Она развернула его.
Это была не полноценная карта.
Скорее эскиз.
Фрагмент неизвестной береговой линии. Очень приблизительный. С пометками на полях. С обозначением течения. И с маленькой, едва заметной записью сбоку.
Анна поднесла лист ближе к свету.
Запись была на смеси нидерландского и латыни.
Non ostendere. — «Не показывать».
Она медленно опустила лист на стол.
Потом снова подняла.
Берег был ей незнаком. Не потому, что она знала все линии мира наизусть — это было бы глупо. Но в нём было что-то… не от этой привычной сетки. Угол. Излом. Отметка рифов. И ещё два креста в стороне от берега. Не как церковные знаки. Как точки.
Точки интереса.
Анна почувствовала, как усталость на секунду отступает.
— Ну-ну, — тихо сказала она. — А вот это уже похоже на неприятности.
В дверь постучали.
Она мгновенно сложила лист и накрыла ладонью.
— Да?
Вошла Грета со свечой.
— Уже поздно, меврау. Вам нужен сон.
Анна подняла на неё глаза.
— Грета, покойный хозяин… у него были неприятности перед смертью?
Женщина застыла.
— Кроме долгов?
— Кроме них.
Грета молчала слишком долго.
Потом сказала, тщательно выбирая слова:
— В последние недели он стал тревожным. Закрывал двери. Не любил, когда к его бумагам прикасались. Два раза приходили люди, которых я не знала. Не купцы. Не моряки. И после второго визита хозяин был злой весь вечер.
Анна кивнула.
— Ты запомнила этих людей?
— Одного — да. Высокий, в сером плаще. Чисто выбритый. Говорил тихо, но так, что хотелось сразу закрыть окна и сундук с серебром. Другой был ниже, толстый, с красным лицом.
— И ты молчала?
Грета выпрямилась.
— Вы не спрашивали, меврау. Вы тогда плакали почти каждый вечер.
Вот так.
Анна медленно выдохнула.
— Хорошо. Теперь спрашиваю.
Грета посмотрела на неё долгим взглядом. В этом взгляде было и удивление, и осторожность, и что-то ещё — первый робкий, почти суеверный интерес к новой хозяйке, которая говорила как будто резче, смотрела жёстче и, кажется, не собиралась тонуть ни в воде, ни в трауре.
— Я расскажу всё, что знаю, — сказала она наконец.
— Отлично.
Когда Грета ушла, Анна ещё раз развернула эскиз.
Не показывать.
Ну да.
Значит, у дорогого покойного мужа были не только долги, но и тайны. Прекрасный брачный набор. Хорошо, что она вступила в него уже посмертно.
Она встала, подошла к окну и приоткрыла ставню.
Ночной воздух вошёл в комнату сырой, солёный, тёмный. Внизу чернела вода канала. Где-то далеко, ближе к гавани, ударил колокол. Потом донёсся мужской смех. Потом — свист ветра между домами.
Анна опёрлась ладонью о подоконник и посмотрела в темноту.
— Ладно, — сказала она тихо. — Правила простые. Я молчу о себе. Учусь быстро. Не верю никому. Разбираюсь в долгах. И не даю себя сожрать. Ни людям, ни эпохе.
Вода за окном плеснула о камень.
Ей вдруг страшно захотелось домой.
Не в абстрактный “свой век”. Не в философский смысл слова “дом”. В свою квартиру. В свет кухни. В электрический чайник. В душ. В телефон, который пиликает сообщением от Марике: “Ты жива, язва?” — “Ты жива, язва?” В запах кофе по утрам. В свои джинсы. В мир, где женщина может идти одна по улице, и это хотя бы формально не воспринимается как вызов устройству вселенной.
Ком в горле поднялся неожиданно, грубо.
Анна зажмурилась.
Постояла так секунду.
Другую.
Потом открыла глаза, сглотнула и зло усмехнулась самой себе.
— Нет, — сказала она. — Реветь будем потом. Когда победим. Или хотя бы купим себе нормальную обувь.
Она закрыла ставню, спрятала эскиз за подкладку дорожной книги, погасила часть свечей и вышла из кабинета.
Завтра ей предстояло снова встать, снова надеть платье, снова говорить на чужом веке, снова делать вид, что она Анна ван дер Меер и ничего не скрывает.
Что ж.
С этим пунктом, по крайней мере, было проще всего.
Потому что теперь она действительно была Анна ван дер Меер.
Просто не та, на которую рассчитывал этот город.

Глава 2.

Глава 2

Утро началось с колокола, от которого хотелось либо молиться, либо убивать.
Анна открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, пытаясь понять, кто она, где она и почему мир так настойчиво звенит над ухом, как будто у него личные счёты. Потом память вернулась сразу, без жалости, без постепенности, как ведро холодной воды на голову.
Амстердам.
Тысяча пятьсот девяносто первый год.
Дом у канала.
Мастерская карт.
Мёртвый муж.
Долги.
Спрятанный эскиз неизвестного берега.
И она — в чужом теле, в чужом времени и в платье, которое вчера так впилось в рёбра, будто пыталось воспитать в ней покорность.
— Не дождётесь, — буркнула Анна потолку и села.
За окном было серо, сыро и живо. Канал уже шумел. Скрипели колёса. Кто-то переговаривался под окнами. Женщина снаружи позвала ребёнка таким тоном, которым в любом веке зовут либо обедать, либо на казнь. Где-то хлопнула ставня. Потом донёсся запах — мокрый кирпич, вода, дым, хлебная корка и что-то жареное на сале.
Анна потёрла лицо ладонями и встала.
Сегодня нужно было делать сразу слишком много: держать роль, не выглядеть сумасшедшей, выуживать из людей нужную информацию, разбираться в бумагах, в деньгах, в отношениях, в рисках. И желательно не убить никого до полудня. Последний пункт был самым сомнительным.
Одеваясь, она всё ещё не могла привыкнуть к медлительности местного гардероба. Каждая вещь требовала времени, ловкости, терпения и, по всей вероятности, специального благословения. Нижняя рубаха, юбка, лиф, шнуровка, рукава, передник. Анна смотрела на всё это с выражением профессионального презрения.
— Если женщины веками в этом не поубивали мужчин, значит, у нас железная психика, — сказала она, пытаясь затянуть ленту ровно. — И слабо развитое чувство мести.
Грета, которая помогала ей с завязками, поджала губы.
— Меврау, вы стали говорить страннее после падения.
— После падения я просто перестала делать вид, что многое здесь удобно.
— Удобство не главное.
— Вот в этом и проблема цивилизации, Грета.
Грета не поняла, но махнула рукой так, словно капитулировала перед природным бедствием.
Анна спустилась вниз уже собранной, с плотно уложенными волосами, в тёмно-зелёном платье и с лицом человека, который вежливо предупреждает мир, что у него сегодня мало терпения. На кухне пахло овсяной кашей, горячим хлебом, луком и чуть горелым молоком. Из открытой двери тянуло сыростью внутреннего двора. На столе стояла глиняная миска, рядом лежал нож, соль и круглый сыр, пахнущий так резко, что Анна невольно подняла бровь.
— Это еда или опыт? — спросила она, садясь.
— Это завтрак, — отрезала Грета. — И сыр хороший.
— Конечно. Он пытается убежать, значит, живой.
Старшая женщина фыркнула против воли, и Анна тут же отметила про себя этот микроскопический успех. Смех — полезная трещина в настороженности. Через неё часто проходит доверие.
— Сегодня кто-нибудь должен прийти? — спросила она, принимаясь за кашу.
Грета поставила перед ней кружку с чем-то, напоминавшим слабое пиво, и кивнула.
— Питер и Ян, как обычно. Ещё мастер Брам обещал занести бумагу. И… — она замялась.
— И? Не томи. Я и так уже в эпохе, где вместо горячего душа мне предлагают философское смирение.
— Господин де Вит может прислать человека.
Анна подняла глаза.
— Не сам?
— Сам он редко ходит, когда хочет выглядеть прилично. Когда хочет давить — ходит сам.
— Значит, сегодня возможны оба варианта?
— Да, меврау.
Анна кивнула и снова взялась за ложку. С кашей отношения не сложились. Она была густая, честная и унылая, как налоговый отчёт. Но организм после вчерашнего, по всей видимости, считал, что выбирать ему не положено.
— Хорошо, — сказала Анна. — Тогда расскажи мне про этого де Вита всё. Сколько можно за один завтрак.
Грета села напротив — не как служанка, а как человек, который слишком долго держал дом на своих плечах, чтобы играть в пустую церемонию, когда хозяйка наконец соизволила спросить по делу.
— Бастиан де Вит — посредник, ростовщик и торговец всем, что можно обернуть в прибыль. Сам карты не составляет, но вкладывается в них, если чует выгоду. Ваш покойный супруг брал у него деньги под будущие заказы. Де Вит помогал с доступом к некоторым капитанам, а иногда с поставкой бумаги и красок.
— То есть милейший паук, сидящий в середине сети.
— Простите?
— Продолжай, это было для души.
Грета выдохнула через нос.
— Последние месяцы господин Хендрик с ним спорил. Я не знаю о чём. Но знаю, что спорил. Де Вит хотел получить не только деньги, а больше влияния на мастерскую.
— А мастерская ему зачем? Он сам карты не делает.
— Делать не нужно, если можно владеть теми, кто делает.
Анна отложила ложку и посмотрела на Грету внимательнее.
— Ты соображаешь лучше половины моих… — она осеклась, — лучше многих мужчин, которых я знала.
— Это потому что я много лет стираю за ними рубахи и слышу лишнее, — сухо ответила та.
Анна усмехнулась.
— Значит, мы с тобой сработаемся.
После завтрака она отправилась вниз, в мастерскую. Свет там был утренний, холодный, но щедрый. Он ложился на столы, на рулоны бумаги, на гусиные перья, на банки с краской, на песочницы для просушки чернил. И на карты. Они лежали везде: на полках, на столах, в тубусах, в свернутых связках, в полуразобранных стопках.
У Анны в груди снова шевельнулось то почти физическое чувство, которое всегда возникало рядом с картами. Не сентиментальность. Не восторг школьницы. Скорее сосредоточенное уважение. Линии на бумаге были способом подчинить хаос. А это она любила.
Она прошлась вдоль центрального стола, развернула вчерашний лист, взяла циркуль, линейку, присмотрелась к отметкам.
Да. Ошибки были. Не катастрофические, но неприятные. Здесь слишком прямой выход к мелководью. Здесь опасно доверились чужому описанию. Здесь берег нарисован так, будто его видел человек из кабака, а не с воды. А вот здесь течение вообще обозначено лениво, будто автор в тот момент думал о супе, а не о том, где утонет чужой корабль.
— Мило, — пробормотала она. — Очень мило. Утопить можно аккуратно, со вкусом и почти без дурных намерений.
В дверь постучали и почти сразу, не дожидаясь ответа, вошли Питер и Ян. Оба в шерстяных куртках, с дорожной сыростью на плечах и с видом людей, которые ожидали увидеть скорбную хозяйку, а увидели нечто гораздо менее понятное.
— Доброе утро, меврау, — сказал Питер.
— Доброе. Если вы пришли работать, а не изображать удивлённые статуи.
Ян быстро опустил глаза, пряча улыбку.
— Что у нас первое? — спросила Анна.
Питер с готовностью вытащил из-под мышки свёрток бумаг.
— Копия лоцманской карты для судна “Святая Катарина”, меврау. И ещё капитан Вербек прислал вчера человека — просил узнать, будет ли готов лист по северному пути к концу недели.
— Не будет, если вы будете стоять и смотреть на меня, как на ожившую легенду.
Парни тут же задвигались.
Работа быстро показала ей то, чего не могли показать вчерашние поверхностные расспросы. Питер был старателен, но тороплив. У него была опасная привычка верить исходнику больше, чем собственным глазам. Ян, напротив, проверял линию дважды и потому работал медленнее, но надёжнее. Бумага была хорошей, но дорогой. Чернила — густые, местами неравномерные. Инструменты — привычные, добротные. А вот организация работы напоминала старую коммунальную кухню: все вроде заняты полезным делом, но половина движения происходит хаотично и за счёт чужих нервов.
Анна терпела ровно двадцать минут.
На двадцать первой не выдержала.
— Стоп. Все трое. Сюда.
Питер вздрогнул так, будто его вызвали на плаху. Ян просто положил перо и подошёл. Грета, которая вошла в мастерскую с корзиной тряпок, остановилась в дверях.
Анна положила ладони на стол.
— С этого дня мы меняем порядок. Копии — направо. Оригиналы — налево. Черновые линии — отдельно. Если лист мокрый, он не лежит рядом с чистыми копиями. Если кто-то берёт инструмент, он возвращает его туда же, а не туда, куда бросила судьба. Все спорные данные помечаются отдельно. Все долги и заказы я хочу видеть в одном месте. Не в трёх книгах, не в двух головах и не в таинственном тумане мужской памяти.
Питер моргнул.
Ян осторожно спросил:
— Мужской памяти, меврау?
— Да. Она чудесна. Она помнит три победы юности, но забывает, кому и сколько должна к четвергу.
Грета кашлянула так, что это почти сошло за смех.
Анна взяла мел и, найдя подходящую доску у стены, быстро начертила таблицу. Срок. Заказчик. Что нужно. Кто делает. Что оплачено. Что висит.
Питер смотрел на неё с таким видом, словно прямо сейчас наблюдал за колдовством.
— Что? — спросила Анна, не оборачиваясь.
— Ничего, меврау. Просто… так удобнее видно.
— Именно. Добро пожаловать в прорыв цивилизации.
К полудню мастерская уже жила иначе. Не идеально. Но хотя бы перестала напоминать корабль, где все гребут в разные стороны и удивляются, почему берег не приближается.
Анна успела проверить две копии, переписать список заказов, найти ещё один скрытый перерасход в счётной книге и почти примириться с мыслью, что до кофе ей, возможно, не дожить, когда дверь открылась без стука.
В мастерскую вошёл мужчина.
Невысокий, толстоватый, с красным лицом и короткими усами, похожими на два обиженных мазка сажи под носом. Шапка из хорошего сукна, перчатки, тяжёлый плащ, уверенность мелкого палача, которому доверили бумажную власть. За ним тянулся запах сырой шерсти, лука, дорогого масла для сапог и чужой наглости.
Питер мгновенно побледнел.
Ян стиснул губы.
Грета, которая как раз несла кувшин с водой, остановилась так резко, что плеснула на пол.
— Господин Рулоф, — выдохнула она.
Ага. Не сам де Вит. Посыльный. Или, что хуже, специальная говорящая дубинка.
Мужчина оглядел мастерскую, потом Анну, и на его лице появилась та улыбка, которую Анна люто ненавидела ещё в своём веке. Улыбка человека, заранее уверенного, что перед ним слабое звено.
— Меврау ван дер Меер, — сказал он. — Я рад видеть, что вы уже на ногах. Город полон слухов о вашем падении. Некоторые даже решили, будто Господь призвал вас к мужу.
— Видимо, Господь заглянул в мой список дел и решил, что пока не справится, — холодно ответила Анна. — Чем обязана?
Рулоф чуть моргнул. Женщина в трауре должна была отвечать мягче. Скорбнее. Благодарнее. Ему уже не понравилось.
— Я от господина де Вита.
— Это ожидаемо. Такие, как вы, редко приходят от поэтов.
Питер издал звук, похожий на задавленный кашель. Ян резко склонился над столом, будто линия берега внезапно стала очень интимной темой.
Рулоф сделал шаг вперёд.
— Господин де Вит напоминает, что срок возврата части суммы истёк ещё вчера. Покойный супруг меврау, да упокоит Господь его душу, дал обязательство…
— Я умею читать, — перебила Анна. — И считать тоже. Это редкое достоинство, знаю.
— Тогда вы должны понимать серьёзность положения.
— Я понимаю, что человек, пришедший взыскивать долг, обычно хотя бы снимает мокрый плащ. Или у вас и манеры закладываются под проценты?
Рулоф побагровел сильнее.
— Меврау, я пришёл не для шуток.
— Какая жалость. А я для них живу.
Он стукнул перчаткой по столу.
— Господин де Вит не намерен ждать. Если к завтрашнему вечеру не будет части суммы или твёрдого обеспечения, он оставляет за собой право претендовать на материалы мастерской и часть дохода с будущих заказов.
Анна молчала ровно одну секунду.
Потом медленно положила перо на край стола.
— Передайте господину де Виту, что я не люблю угрозы до обеда. Они портят мне осанку и вызывают желание выставить людей за дверь без уважения к их обуви.
— Это не угроза. Это уведомление.
— Нет. Уведомление пишут на бумаге. А когда в мастерскую вдовы приходит краснолицый человек и начинает дышать мне в лицо чужими правами — это угроза с неудачным подбором усов.
У Рулофа даже шея пошла пятнами.
— Вы, кажется, забываетесь, меврау.
— Напротив. Это вы забылись и решили, что раз в доме умер мужчина, то здесь теперь некому думать. Очень советую пересмотреть эту ошибку. Она может дорого стоить.
Он смотрел на неё так, словно не понимал, кто именно перед ним: вдова, дура, истеричка или новый вид неприятности.
Анна выдержала взгляд.
Потом протянула руку.
— Бумагу.
— Что?
— Бумагу с условиями. Подписи. Суммы. Сроки. Всё, что вы принесли не в голове, а законно.
Рулоф явно не ожидал такого поворота, но всё же полез под плащ и вынул сложенный лист.
Анна взяла его, развернула, пробежала глазами текст, одновременно отмечая манеру письма, формулировки, даты. Язык был сухой, ловкий и достаточно мутный, чтобы вызывать раздражение у любого нормального человека. Особенно у человека, который по долгу службы слишком много лет читал контракты между строк.
— Ага, — сказала она. — Вот что. Передайте вашему хозяину, что он получит мой ответ завтра, но не в устной форме через вас, а письменно. И пусть не рассчитывает на материалы мастерской. Они не его. И если он хочет спорить о праве взыскания, пусть спорит со мной, а не машет усами в дверях.
Рулоф выпрямился.
— Вы смеете…
— Ещё как. Видите? Даже не задохнулась.
На этот раз Питер всё-таки хрюкнул в кулак. Ян отвернулся к стене. Грета опустила голову, но плечи у неё подозрительно дрогнули.
Рулоф шагнул ближе, слишком близко. Его лицо оказалось почти напротив лица Анны. От него пахло кислым пивом и тем специфическим мужским самодовольством, которое не лечится ничем, кроме внезапного унижения.
— Будьте осторожны, меврау, — процедил он. — В вашем положении разумнее проявлять покорность.
Анна подняла глаза и очень тихо сказала:
— А в вашем положении разумнее отойти на шаг, пока я не напомнила вам, как дверь выглядит снаружи.
Он застыл.
И вот тут, на этой короткой, почти прекрасной паузе, Анна увидела за его плечом движение.
У входа в мастерскую кто-то стоял. Высокий мужской силуэт в тёмном плаще. Лица сразу не разобрать — свет с улицы бил со спины. Но фигура была собранная, неподвижная, слишком спокойная для случайного прохожего.
Незнакомец не вмешивался.
Просто смотрел.
Анна успела отметить широкие плечи, чисто очерченный подбородок, тёмные волосы, убранные назад, и совершенно неприятное чувство, будто её оценивают целиком — не как женщину, не как вдову, а как задачу.
Рулоф, не замечая свидетеля, снова открыл рот, чтобы сказать очередную глупость. Анна не дала.
— Вон, — сказала она.
— Что?
— Выход там. Слова короткие. Дорога прямее, чем ваши намерения. Не заблудитесь.
Он захлебнулся возмущением.
— Господин де Вит об этом узнает!
— Вот и прекрасно. Передайте ему ещё, что я не продаю мастерскую по кускам и не склонна верить людям, которые прячут кабалу за вежливыми словами. А теперь — вон.
Рулоф схватил плащ, зло дёрнул дверью и, наконец заметив стоящего на пороге незнакомца, сердито уступил дорогу. Тот чуть отступил, пропуская его, и даже не повернул головы. Рулоф вылетел наружу, с таким видом, будто всё ещё надеялся вернуться с войском и барабаном.
В мастерской наступила тишина.
Анна перевела взгляд на незнакомца.
Он вошёл внутрь не торопясь, без лишнего шума, как человек, привыкший, что ему не мешают двери, люди и обстоятельства. Высокий. Широкоплечий. Лет сорок, может, чуть больше. Чисто выбритый — что сразу делало лицо виднее: сильная линия рта, чёткие скулы, тёмные брови, прямой нос. Одет дорого, но без кричащей роскоши. Хорошее тёмное сукно. Безупречно сидящий камзол. Плащ, который явно видел и дорогу, и дождь, но не утратил достоинства. На руках перчатки. Взгляд светлый, внимательный, неприятно собранный. И запах…
Анна уловила его почти сразу: холодный воздух с улицы, мокрая шерсть, кожа перчаток, немного древесного дыма, совсем чуть-чуть пряного масла и чистый мужской запах хорошо выбритой кожи. Не сладкий. Не нарочитый. Такой запах не просит внимания, а просто подходит и забирает его.
Прекрасно.
Этого ещё не хватало.
Незнакомец скользнул взглядом по лицам, по бумаге у неё в руке, по таблице на стене, по развернутым картам. Потом остановился на Анне.
И — о, редкое удовольствие — на долю секунды действительно удивился.
Совсем немного. Лишь приподнял бровь. Но она это увидела.
— Меврау ван дер Меер? — спросил он.
Голос был низкий, спокойный, хорошо поставленный. Таким голосом удобно просить подпись, объявлять приговор или приглашать в дорогую ложь.
— Зависит от того, кто спрашивает, — ответила Анна.
Угол его рта едва заметно дрогнул. Не улыбка. Намёк на неё.
— Арент де Бур. Меня рекомендовали как человека, умеющего разбираться в бумагах, поставках и неприятных посетителях.
Питер и Ян уставились на него. Грета сузила глаза.
Анна не двинулась с места.
— Как удачно, — сказала она. — У нас тут как раз закончился неприятный посетитель. Ещё один — и можно будет открывать коллекцию.
Мужчина снова посмотрел на дверь, в которую только что вылетел Рулоф, потом на неё.
— Должен признать, меврау, вы справились сами.
— Да. Это мой любимый способ.
— Меня прислал мастер Брам, — продолжил он, не обижаясь и не меняя тона. — Он сказал, что после смерти вашего супруга и недавнего… несчастья вам может понадобиться секретарь или управляющий по делам. Временно. Чтобы разобрать расчёты, заказы, письма и пресечь излишнюю жадность некоторых посредников.
Он говорил гладко. Слишком гладко. И слишком вовремя появился.
Анна почувствовала, как внутри тихо щёлкнуло подозрение.
Слишком высокий. Слишком хорошо одетый. Слишком собранный. Слишком внимательно смотрит. Не похож на человека, который нанимается по мелкой нужде в мастерскую вдовы. Похож на человека, который пришёл сюда с уже готовой целью, а “секретарь” — это просто красивая обёртка.
— И вы часто предлагаете свои услуги прямо с порога чужой ссоры? — спросила она.
— Только если вижу, что в доме назрела потребность в хорошем порядке.
— Звучит почти неприлично.
На этот раз он всё-таки усмехнулся. Коротко. Почти незаметно. Но Анна успела заметить, что холодное лицо от этого не становится мягким — только опаснее.
— Могу зайти позже, если сейчас вам не до новых знакомств.
— Нет, — сказала она. — Сейчас мне как раз очень до знакомств. Я люблю знать, кто и зачем входит в мой дом.
Он слегка склонил голову.
— Разумная привычка.
— Особенно в городе, где ростовщики шлют краснолицых посыльных с плохими манерами.
— С этим трудно спорить.
Пауза повисла между ними тонкой, натянутой линией. Анна не отводила взгляда. Он тоже. За его внешней вежливостью ощущалась твёрдость — не наглая, не дешёвая, а выученная, дисциплинированная. Такой человек привык наблюдать, не рассказывая о себе лишнего. И это автоматически делало его подозрительным.
Впрочем, Анна и сама была в этом доме сплошным концентратом недосказанности. Так что они, можно сказать, были почти коллегами.
— Хорошо, господин де Бур, — сказала она наконец. — Если вы умеете разбираться в бумагах, вы можете начать с того, чтобы сесть за тот стол и переписать мне все активные долги по датам. Питер покажет книги. А я посмотрю, насколько вы полезны и не упадёте ли в обморок при виде цифр.
Он снял перчатки. Руки у него были красивые. Сильные, чистые, без суеты в движениях. Не праздные руки. Но и не руки человека, который целыми днями таскает ящики. Писать ими, держать поводья, стрелять — да. Пахать — вряд ли.
— Я постараюсь вас не разочаровать, меврау, — сказал он.
— Не старайтесь. Просто работайте. Разочарования у меня и так в избытке.
Пока он проходил к столу, Ян вопросительно посмотрел на хозяйку. Анна едва заметно качнула головой: мол, ничего не спрашивай сейчас.
Арент де Бур сел, принял от Питера книги и уже через минуту раскрыл первую с тем спокойствием, которое бесило Анну чуть ли не заранее. Она терпеть не могла людей, выглядящих невозмутимо в незнакомой обстановке. Это всегда означало либо поразительную уверенность, либо поразительно хорошую подготовку. Второе ей нравилось ещё меньше.
Она вернулась к своим листам, но краем глаза следила за новым “секретарём”. Тот читал быстро. Не играл в умного. Не делал театральных пауз. Не изображал усердие. Просто работал. Один раз уточнил дату. Второй — поднял голову и попросил ещё книгу. Третий — сам нашёл несоответствие в суммах и без лишних слов отметил его на полях листа.
Через полчаса Анна поняла две вещи.
Во-первых, он действительно разбирается в бумагах.
Во-вторых, это ещё хуже.
Потому что полезный незнакомец, появившийся в нужную минуту, всегда опаснее бесполезного.
К середине дня дождь усилился. По стёклам побежали холодные струйки. В мастерской стало пахнуть мокрой одеждой, чернилами, сырой бумагой и мужским присутствием. Питер и Ян шуршали листами. Грета гремела посудой в кухне. Арент де Бур сидел за столом напротив окна и писал. Иногда поднимал голову. Иногда задавал точный вопрос. Иногда просто смотрел на карту слишком внимательно для обычного секретаря.
Анна, проверяя копию, вдруг почувствовала его взгляд на себе.
Подняла голову.
Он не отвёл глаз.
— Что? — спросила она.
— Вы умеете держать удар, меврау.
— Я надеюсь, вы о фигуральном.
— Пока да.
— Хорошо. Потому что если вы предложите мне упасть в обморок ради женственности, я выброшу вас в канал.
Его бровь чуть двинулась вверх.
— И часто вы так ведёте собеседование с новыми работниками?
— Только с подозрительно полезными.
Он посмотрел на неё долгим взглядом.
— Подозрительность — тоже разумная привычка.
— Прекрасно. Значит, мы друг друга не разочаруем.
И снова эта короткая, едва заметная усмешка. Будто он понял больше, чем сказал.
Анна опустила глаза к карте, но пальцы сжались на краю листа чуть сильнее.
Нет. Спокойно.
Один шаг за раз.
Сначала — дом.
Потом — долги.
Потом — тайна мёртвого мужа.
Потом уже высокий, чисто выбритый “секретарь” с глазами человека, который никогда не приходит просто так.
Вечером, когда мастерская наконец опустела, дождь всё ещё шёл. Питер и Ян ушли. Грета хлопотала наверху. Арент поднялся из-за стола и подал Анне лист.
— Вот. Все долги по срокам, с пометками, где можно тянуть, а где уже нельзя.
Она взяла лист, просмотрела — чётко, ясно, без лишнего. Даже слишком хорошо.
— Вы опасный человек, господин де Бур.
— Из-за почерка?
— Из-за того, что быстро мне понравились как работник. Это всегда плохой знак.
— Тогда, возможно, мне стоит писать хуже.
— Не поможет. Я уже насторожилась.
Он застегнул перчатки.
— Завтра мне прийти снова?
Анна подняла на него глаза.
— Если вы надеетесь, что я отвечу “нет” и тем самым избавлю вас от этой радости — зря. Приходите. С утра. И не опаздывайте.
Он склонил голову.
— Как прикажете, меврау.
У двери он задержался.
— И ещё одно. Рулоф вернётся. Но в следующий раз, возможно, не один.
Анна оперлась бедром о стол и холодно посмотрела на него.
— Отлично. Будет с кем тренировать терпение.
— Или что-то иное?
— Что-то иное я тоже умею.
В его глазах мелькнуло любопытство. Настоящее. Живое.
— Я запомню это, — сказал он.
— Не сомневаюсь.
Когда за ним закрылась дверь, Анна ещё несколько секунд стояла неподвижно.
Потом подошла к окну.
За стеклом темнел мокрый Амстердам. Канал дышал сыростью. Фонари отражались в воде. Дождь шёл ровной серой завесой. И где-то там, в этом городе, уже двигались люди, которые хотели её запугать, купить, отжать, обмануть или проверить.
Прекрасно.
Значит, она наконец перестала быть просто утонувшей женщиной и стала чьей-то проблемой.
Анна посмотрела на лист с долгами, потом на дверь, за которой исчез Арент де Бур, и тихо сказала в пустую мастерскую:
— Ну что ж. Похоже, веселье начинается.

Глава 3.

Глава 3

Утро было подозрительно спокойным.
Анна проснулась до колокола — редкая роскошь в этом мире, где даже тишина звучала как-то громче, чем хотелось. За окном было светлее, чем вчера. Дождь ушёл, оставив после себя влажный, почти чистый воздух. Канал под окном дышал холодом и водой. Слышался скрип лодок, негромкие голоса, далёкий стук молота по дереву.
Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала странное… напряжение. Не тревогу. Скорее ожидание.
— Сегодня будет весело, — пробормотала она и потерла лицо ладонями.
Вчерашний день не был сном. Ни один сон не оставляет после себя списки долгов, незакрытые угрозы и подозрительно идеального “секретаря” с глазами, которые видят слишком много.
Анна села.
— Так, — сказала она себе. — План простой. Не умереть. Не обанкротиться. Не влюбиться в потенциального шпиона. Желательно не в этом порядке.
Она усмехнулась собственным мыслям и встала.
Одевалась уже быстрее. Руки запоминали движения. Тело начинало принимать правила игры, даже если разум ещё сопротивлялся.
На кухне пахло хлебом и жареным луком. Грета уже была на ногах и, судя по лицу, успела мысленно отругать половину города.
— Вы рано, меврау.
— Я вообще удивительно живучая, — ответила Анна, садясь. — Есть новости?
Грета поставила перед ней кружку и тарелку.
— Есть. Питер приходил с утра — сказал, что на рынке уже шепчутся. Рулоф вчера слишком громко хлопнул дверью.
— Как жаль. Я рассчитывала на тихий позор.
— И ещё, — Грета замялась. — Мастер Брам прислал мальчишку. Сказал, что тот человек… — она чуть сузила глаза, — секретарь… будет сегодня.
Анна откусила хлеб, прожевала, запила.
— Он сказал, во сколько?
— С утра.
— Это понятие растяжимое.
— Для таких людей — нет.
Анна подняла бровь.
— Ты уже его не любишь.
— Я не люблю людей, которые смотрят так, будто уже всё про нас знают.
Анна усмехнулась.
— Отлично. Значит, мы с тобой на одной стороне.
Она доела быстро. Аппетит вернулся вместе с ясностью мыслей. Это был хороший знак.
Мастерская встретила её утренним светом и знакомым запахом чернил, бумаги и немного — вчерашней сырости. Она открыла окна, впуская холодный воздух, и сразу почувствовала, как пространство стало живее.
— Так, девочки, — сказала она, обращаясь к столам и картам, — сегодня мы делаем вид, что мы не в долгах по уши.
Ответа не последовало. Но Анна кивнула сама себе.
Она уже разложила листы, когда дверь открылась.
Без стука.
Анна даже не обернулась сразу.
— Если это снова вы, Рулоф, — сказала она спокойно, — то у меня плохие новости: сегодня я в ещё более скверном настроении.
— Тогда мне стоит радоваться, что я не Рулоф.
Голос был знакомый.
Анна повернулась.
Арент де Бур стоял в дверях, как будто был здесь всегда. Тот же тёмный камзол, тот же спокойный взгляд, та же манера занимать пространство без лишнего движения.
И — да — снова этот запах: холодное утро, чистая кожа, немного дерева.
— Вы рано, — сказала она.
— Вы тоже.
— Я хозяйка. Мне можно.
Он слегка склонил голову.
— Тогда я постараюсь заслужить такое же право.
— Попробуйте. Но предупреждаю: у меня высокие требования к людям, которые вторгаются в мою жизнь без предупреждения.
— Я постучал бы, но вчера вы ясно дали понять, что двери для вас — условность.
Анна фыркнула.
— Осторожно, господин де Бур. Вы начинаете мне нравиться. Это опасно.
— Для кого?
— Для вас. Я быстро разочаровываюсь.
Он прошёл внутрь, снял перчатки и, не дожидаясь указаний, сел за вчерашний стол.
Как будто уже работал здесь.
Это раздражало.
И… нравилось.
Прекрасно. Началось.
— У нас есть план на сегодня? — спросил он.
Анна облокотилась о край стола, скрестила руки.
— Да. Не дать себя съесть. Второе — заработать денег. Третье — понять, во что ввязался мой покойный муж.
— В таком порядке?
— В идеале — одновременно.
Он кивнул.
— Тогда предлагаю начать с денег.
— Я вас внимательно слушаю.
— Вам нужно быстро показать рынку, что мастерская работает. И не просто работает — даёт результат лучше прежнего.
Анна прищурилась.
— Вы это так уверенно говорите, будто знаете рынок лучше меня.
— Я знаю людей, которые платят за карты.
— А я знаю карты, за которые стоит платить.
Он чуть улыбнулся.
— Тогда у нас есть шанс договориться.
Анна секунду смотрела на него.
Потом кивнула.
— Продолжайте.
— Капитан Вербек. Он вчера запрашивал карту северного пути. Если мы дадим ему лист быстрее срока — и лучше, чем он ожидает — это создаст шум.
— Положительный?
— Если карта окажется точной — да.
— Если нет?
— Тогда шум будет другого рода.
Анна усмехнулась.
— Люблю честные перспективы.
Он развернул вчерашние записи.
— У вас есть проблема с обозначением течений в этом районе, — сказал он, указывая на лист. — Вот здесь и здесь.
Анна подошла ближе.
И остановилась чуть ближе, чем собиралась.
Запах. Тепло. Присутствие.
Она мысленно выругалась и заставила себя сосредоточиться на карте.
— Да, — сказала она. — Здесь ошибка. И здесь. Я уже это видела.
— Тогда вопрос — откуда вы возьмёте точные данные?
Анна подняла глаза.
— А вот это уже интересный разговор.
И тут в дверь снова постучали.
На этот раз — громко.
Слишком громко.
Анна и Арент одновременно повернули головы.
Питер влетел в мастерскую, запыхавшийся, с круглыми глазами.
— Меврау! Там… там…
— Если ты сейчас скажешь, что мир закончился, — спокойно сказала Анна, — я попрошу перенести это на завтра. У меня плотный график.
— Там люди де Вита!
Анна медленно выпрямилась.
— Сколько?
— Трое.
— Уже лучше, — пробормотала она. — Один — это скучно.
Арент поднялся.
Без суеты.
— Вы хотите, чтобы я вмешался? — тихо спросил он.
Анна посмотрела на него.
И улыбнулась.
Медленно.
Опасно.
— Нет, господин секретарь, — сказала она. — Я хочу, чтобы вы посмотрели.
— На что?
— На то, во что вы нанялись.
Она направилась к двери.
Питер и Ян уже отступили в сторону. Грета стояла у стены, сжав губы.
Снаружи, у входа, стояли трое.
Двое — знакомого типа: крепкие, простые, с лицами, которые не запоминаешь, но сразу не любишь. Третий — выше, суше, с узкими глазами и выражением человека, который привык решать вопросы руками.
— Меврау ван дер Меер, — сказал он. — Мы пришли поговорить.
Анна вышла на порог.
Свет бил в глаза. Воздух был холодным.
Она скрестила руки.
— Говорите. Но коротко. Я не люблю длинные угрозы.
Мужчина усмехнулся.
— Смелая.
— Уставшая. Это хуже.
Он сделал шаг ближе.
— Господин де Вит передал, что вы не поняли серьёзности ситуации.
Анна наклонила голову.
— А вы, видимо, не поняли, что я не люблю повторов.
— Тогда мы объясним иначе.
Он протянул руку.
Как будто собирался схватить её за локоть.
И в этот момент Анна сдвинулась.
Резко.
Точно.
Её тело вспомнило быстрее, чем разум.
Шаг в сторону. Захват. Поворот.
И через секунду мужчина уже летел через её бедро, теряя равновесие, достоинство и иллюзии.
Глухой удар.
Тишина.
Один из его спутников выругался:
— Чёрт…
Анна уже стояла сверху, прижав мужчину коленом к земле.
— Ещё кто-то хочет поговорить? — спокойно спросила она.
Пауза.
Полная.
Звенящая.
Она подняла взгляд.
И встретилась глазами с Арентом.
Он стоял в дверях.
Смотрел на неё.
И на этот раз не скрывал удивления.
Брови приподняты.
Взгляд внимательный.
И где-то в глубине — то самое:
интерес.
Медленный.
Опасный.
Анна чуть усмехнулась.
— Ну? — сказала она. — Я же говорила, что умею не только разговаривать.
Мужчина под ней зашипел.
Его спутники отступили на шаг.
Арент медленно провёл пальцами по подбородку.
И тихо, почти про себя, сказал:
— Да… легко не будет.
Анна услышала.
И её улыбка стала шире.
— Привыкайте, господин секретарь, — сказала она. — У нас тут весело.

Глава 4.

Глава 4

Утро началось с ветра.
Он не просто гулял по каналу — он врывался в него, как плохо воспитанный родственник: хлопал ставнями, трепал верёвки у лодок, швырял в окна мелкую водяную пыль и заставлял всё живое либо плотнее запахивать плащи, либо ругаться.
Анна проснулась ещё до рассвета, потому что ветер нашёл щель у ставни и решил посвистеть ей прямо в ухо. Она открыла глаза, посмотрела в потолок и несколько секунд лежала неподвижно, чувствуя, как внутри вместе с раздражением поднимается рабочая собранность.
Сегодня был день порта.
День людей, которых она понимала лучше, чем городской шёпот, траурные правила и местные попытки строить из неё покорную вдову.
День воды, досок, верёвок, ветра, соли, цифр, грубой правды и чужих лиц.
И, к сожалению, день Арента де Бура.
Последнее почему-то требовало отдельной внутренней пометки.
Она села, спустила ноги с кровати, провела ладонью по волосам и тихо сказала:
— Ладно. Не утонуть второй раз. Не придушить никого к полудню. Не показать, что я вообще-то в бешенстве от одного только факта корсетов. План понятен.
Одевалась она уже почти без посторонней помощи, чем про себя гордилась совершенно неприлично. Грета, правда, всё равно появилась в спальне с выражением лица человека, который не доверяет ни эпохе, ни мужчинам, ни шнуровке на спине.
— Вы опять встали слишком рано, меврау.
— Нет, Грета. Это мир начался слишком шумно.
— Ветер.
— Нет. Мужчины, долги и устройство общества. Ветер просто за компанию.
Грета, затягивая шнуровку, пробормотала:
— Иногда мне кажется, что вы разговариваете не как женщина, а как осердившийся нотариус.
— Благодарю. Это, пожалуй, лучший комплимент за последнее время.
На кухне было теплее, чем в спальне. Пахло хлебом, варёными яйцами, жареным луком и дымом от печи. Анна ела быстро, глядя в окно. В утреннем сумраке канал был серо-стальным. По нему уже двигались лодки. Две женщины в чепцах на мостках оживлённо спорили о чём-то так, будто от исхода их разговора зависела судьба республики.
— Сегодня вы идёте в порт, — напомнила Грета, ставя перед ней кружку.
— Да.
— С ним?
Анна подняла взгляд.
— С кем именно? У меня, знаешь ли, теперь целый список сомнительных мужчин.
— С господином секретарём.
— А-а. С этим.
Грета поджала губы.
— Он мне не нравится.
— Ты говорила.
— И ещё раз скажу. Слишком гладкий.
Анна невольно усмехнулась.
— Ты сейчас о лице, о манерах или о том, как он пишет?
— Обо всём сразу.
— Чудесно. Значит, у нас с тобой одинаковые опасения.
Грета вскинула брови.
— Тогда зачем вы берёте его с собой?
Анна отпила из кружки.
— Потому что если он полезен — пусть работает. Если опасен — я предпочитаю, чтобы опасность была в поле зрения. К тому же мне нужен человек, который может слушать, смотреть и не падать в обморок от запаха рыбьих кишок.
— Мужчины редко падают от такого в обморок.
— А жаль. Это хоть иногда уравнивало бы нас в страданиях.
Когда Арент пришёл, в доме уже пахло выходом: холодным воздухом с улицы, влажной шерстью плащей, кожей перчаток и тем особым утренним напряжением, которое бывает перед делом.
Грета открыла ему с лицом, достойным встречи налогового инспектора, личного врага и чумы одновременно. Он, к чести своей, даже не моргнул.
Анна увидела его, спускаясь по лестнице.
Высокий, собранный, в тёмном плаще, в хороших сапогах, с аккуратно повязанным шарфом. Волосы убраны назад. Лицо чисто выбрито. И всё в нём было слишком на месте, слишком уместно, слишком выверено. Такой мужчина либо очень много думает о впечатлении, которое производит, либо живёт в режиме постоянной готовности.
Второе Анне не нравилось сильнее.
Он поднял голову.
Их взгляды встретились на середине лестницы.
— Доброе утро, меврау.
— Сомнительно, — ответила она. — Но пока не безнадёжно.
Он скользнул взглядом по её одежде — быстро, не нагло, но всё же заметно. Тёмно-синее платье, удобнее прочих, плотный плащ, волосы собраны строже обычного.
— Вы выглядите так, будто готовы к войне.
— В порт всегда надо ходить именно так. Там никогда не знаешь, кто на тебя нападёт первым — погода, грузчики, капитаны или цены.
— Утешительно.
— Не переживайте. Если что, я вас прикрою. Вы же у нас секретарь.
Уголок его рта дрогнул.
— Как великодушно.
— Я сегодня щедрая. Не злоупотребляйте.
Они вышли вместе.
Амстердам утра ударил Анну в лицо влажным ветром, запахом канала, дымом от печей, кислой капустой из чьей-то кухни, свежим хлебом из пекарни на углу и городской жизнью, которая не спрашивала, готова ли ты к ней. Камни мостовой были скользкими. Вода в канале рябила от порывов ветра. Узкие дома по обе стороны улицы казались слишком высокими, слишком хрупкими и при этом совершенно уверенными в своём праве стоять здесь веками.
Арент шёл рядом, не пытаясь ни перехватить разговор, ни изображать опеку. Это было приятно. И раздражающе, потому что Анна не могла придраться хотя бы к этому.
Улицы постепенно оживали. Люди открывали лавки. Из окон выливали воду. Где-то спорили из-за цены на треску. У телеги с сыром двое мужчин жестикулировали так широко, будто собирались обменяться не словами, а ударами. На углу мальчишка торговал горячими пирогами, и запах жареного теста на секунду почти победил запах канала.
— Вы хорошо знаете город? — спросил Арент.
— Я хорошо знаю порты, — сказала Анна. — Города при них идут приложением.
— Это довольно холодный подход.
— Нет. Практичный. Порт всегда честнее города. Он сразу показывает, кто здесь работает, кто ворует, кто торопится, кто врёт и кто тонет.
— Вы говорите о людях или о судах?
Она покосилась на него.
— Да.
Он тихо хмыкнул.
Они свернули к более широкому проходу, и город вдруг распахнулся. Запах ударил раньше вида: соль, рыба, смола, мокрое дерево, канаты, уголь, пряности, гниющие водоросли, табак, пот, пиво, сырой лен, кожаные ремни, мазь для сапог, дым факелов, конский навоз и ещё что-то резкое, чужое, привезённое из далёких мест вместе с товаром и амбициями.
Потом открылся сам порт.
Анна невольно замедлила шаг.
Даже после всего пережитого это зрелище ударило в грудь почти физически.
Лес мачт. Канаты. Парусина, вздрагивающая на ветру. Корабли у причалов — большие, тяжёлые, деревянные, с потемневшими бортами и живыми, настоящими следами работы. Барки поменьше. Лодки. Бочки. Груды тюков. Краны. Люди. Сотни людей. Кто-то тащил ящик. Кто-то ругался. Кто-то считал. Кто-то жрал на ходу. Кто-то пил. Кто-то обнимал женщину так, будто уходит навсегда. Кто-то уже дрался. И всё это было в движении, в шуме, в ветре, в запахе.
— Господи, — тихо выдохнула Анна. — Какая же красота.
Арент посмотрел не на порт, а на неё.
— Вы действительно так думаете?
— Конечно. Это же организованный хаос. Лучшее, что человечество придумало после хлеба и приличной обуви.
Его взгляд смягчился — едва заметно, но всё же. Будто она сказала что-то, что совпало с его собственным представлением о мире.
— Вас это радует, — сказал он.
— Меня это успокаивает. Когда всё выглядит вот так, оно хотя бы живое. В кабинетах люди врут тоньше.
Они начали спускаться к причалам.
Анна шла так, словно никогда в жизни не боялась ни мокрых досок, ни грубых мужских голосов. Впрочем, это было недалеко от правды. Порт в любом веке уважал либо уверенность, либо силу. Желательно оба качества сразу.
На них смотрели. Конечно, смотрели.
Красивая молодая вдова в хорошем платье, но с походкой не хрупкой дамы, а человека, который знает, куда идёт. И рядом — высокий хорошо одетый мужчина, не похожий на купца, не похожий на моряка, не похожий на обычного писца. Пара вопросов, обещавшая множество ответов.
Анна слышала эти взгляды почти так же отчётливо, как крики чаек.
— Вы заметили? — спросила она, не поворачивая головы.
— Да.
— И?
— Люди любят смотреть на то, чего не понимают.
— Прекрасно. Значит, у них будет насыщенное утро.
Капитана Вербека они нашли у среднего по размеру судна с широким пузатым корпусом и потемневшим от времени, соли и ветров названием на борту: “Синяя чайка”. Название было почти нежным, если бы сам корабль не выглядел как человек, который в драке первым бьёт лбом.
Вербек оказался мужчиной лет пятидесяти, с обветренным лицом, рыжеватой бородой, выбеленными морем усами и таким прищуром, будто солнце и люди одинаково надоели ему ещё лет двадцать назад. Пах он смолой, солёной водой, табаком и той особой разновидностью мужской усталости, которая на суше выглядит суровостью, а в море — компетентностью.
Он увидел Анну, снял шапку и удивлённо поднял брови.
— Меврау ван дер Меер? Мне говорили, вы едва не отправились к Господу.
— Видимо, Господь посмотрел мой список дел и решил, что пока рано, — ответила Анна. — Капитан Вербек?
— Он самый. А это кто? — его взгляд скользнул к Аренту.
— Мой секретарь.
Секунда.
Анна почти физически почувствовала, как эта фраза прошла сквозь воздух.
Арент не шелохнулся.
Вербек перевёл взгляд с одного на другую и в глазах его мелькнуло то хитрое мужское любопытство, которое в порту стоит дешевле селёдки и липнет хуже дегтя.
— Вот как, — сказал он.
Анна невозмутимо кивнула.
— Именно так. Теперь, если вы закончили фантазировать, поговорим о маршруте.
Вербек расхохотался.
— Хорошо. Идёмте.
Они поднялись на борт по качающейся сходне. Анна шла уверенно, не держась. Арент был рядом — чуть позади, чуть сбоку, и это положение, как ни странно, не раздражало. Оно было почти удобным. Почти.
На палубе пахло ещё гуще: смола, мокрая древесина, верёвки, рыба, старое вино, человеческий труд. Матросы косились на хозяйку мастерской, но быстро возвращались к делу. Никто не любил мешать капитану, когда тот разговаривал с людьми, от которых зависит, не утонешь ли ты где-нибудь у чёрта на рогах.
Вербек повёл их к столу под навесом, где лежала карта. Анна наклонилась сразу, забыв обо всём на свете.
Почерк. Отметки. Линии. Выходы. Мелководье. Опасные участки. Северный путь был наметан, но грубо. Отдельные обозначения противоречили друг другу. На одном участке течение было учтено, на следующем — будто исчезало по прихоти рисовальщика.
— Кто это составлял? — спросила она.
— Копия со старого листа вашего покойного мужа, дополненная по записям двух лоцманов, — сказал Вербек.
— Один из лоцманов слепой?
Капитан глянул на неё с уважительным изумлением.
— Почему вы так решили?
Анна ткнула пальцем в отметку.
— Вот здесь течение не может идти так, если вот тут у вас обозначен каменистый язык. Вода не дура. Она не пойдёт, как удобно рисовальщику.
Вербек наклонился ближе.
Арент тоже.
Плечо его оказалось на расстоянии ладони от её плеча. От него тянуло холодом улицы, чистой тканью и чем-то тёплым, мужским, спрятанным под всеми слоями вежливости. Анна мысленно велела своему носу заняться работой, а не глупостями.
— Вы уверены? — спросил капитан.
— Нет, я просто люблю драматически тыкать пальцем в чужие ошибки, — сухо сказала она. — Конечно уверена. Но мне нужны подтверждения. Журналы. Ваши собственные наблюдения. И человек, который не врёт из гордости.
Вербек хмыкнул.
— Таких в море мало.
— Тогда начнём с вас.
Он расхохотался так громко, что два матроса у мачты обернулись.
— Хорошо. Спрашивайте.
Следующие полчаса Анна чувствовала себя почти счастливой.
Она спрашивала. Уточняла. Переспрашивала. Вычерчивала пальцем ходы воды прямо по столу. Просила показать записи. Отбрасывала лишнее. Время от времени Арент задавал короткий, точный вопрос — не о картах как таковых, а о людях, о времени пути, о том, кто мог дать неверные данные и почему. Он слушал капитана так внимательно, что Вербек в какой-то момент даже насторожился.
— Вы сами ходили этим путём? — спросил капитан, глядя на Арента.
— Доводилось бывать севернее, — спокойно ответил тот.
— По службе секретаря?
Анна, не поднимая головы, пробормотала:
— У него очень насыщенная деловая жизнь.
Вербек фыркнул в усы.
К полудню у Анны уже сложилась новая схема маршрута. Не идеальная — без выхода в море и собственных измерений идеальной она быть не могла, — но гораздо лучше той, что лежала перед ними утром.
— Мне нужно выйти на воду, — сказала она наконец.
Вербек моргнул.
— Простите?
— На воду. Сегодня. Хоть недалеко. Мне нужно посмотреть участок у входа в канал и дальше по вашему первому отрезку. С борта.
Капитан уставился на неё так, будто она попросила одолжить ему корону.
— Меврау, это не прогулка.
— Какое счастье. Я как раз не люблю прогулки без смысла.
— На борту будет качка, ветер и грязь.
— Капитан, я вижу порт. Это меня не удивляет.
Вербек перевёл взгляд на Арента, как будто искал у него здравый смысл, запасной экземпляр.
Арент скрестил руки на груди.
— Боюсь, если вы скажете “нет”, она всё равно найдёт способ.
Анна подняла бровь.
— Вот видите. У меня очень понимающий секретарь.
— Или очень быстро обучаемый, — невозмутимо ответил он.
Вербек почесал усы.
— Вы оба мне не нравитесь.
— Это хороший знак, — сказала Анна. — Значит, мы здесь по делу.
Через четверть часа она уже стояла на палубе у борта, в более плотном плаще, который ей сунула Грета “на случай, если ваша светлость решит окончательно простудиться”, и пыталась не улыбаться слишком откровенно.
Судно медленно отошло от причала.
Доски под ногами дрогнули иначе, чем пол в доме. Канаты заскрипели. Парус поймал ветер. Берег начал отдаляться.
Анна вцепилась пальцами в край борта — не от страха, а от остроты ощущения. Ветер бил в лицо. Солёные брызги легли на губы. Перед ней раскрывалась вода, настоящая, тяжёлая, живая, а за спиной оставался город с его узкими домами, грязью, слухами, долгами и каменными стенами.
Здесь всё было проще. Опаснее — да. Но честнее.
— Вы выглядите слишком довольной для человека, который недавно едва не утонул, — сказал Арент, остановившись рядом.
— Я различаю падение в воду и выход в море. Это разные отношения с судьбой.
Он опёрся ладонью о борт.
— Вы и с судьбой разговариваете так же?
— Обычно хуже. Она меня часто раздражает.
С берега Амстердам казался иначе. Лес мачт, крыши, башни, складские постройки, дым, шум, движение. Анна прищурилась, стараясь запомнить не только линии, но и соотношения, глубины света, цвет воды у отмелей. Рядом Вербек командовал матросам. Кто-то спускал что-то на корме. Кто-то ругался. Кто-то смеялся.
И всё это проходило через неё почти с болезненной полнотой.
Она была здесь.
В самом центре того мира, о котором вчера знала только то, что он её украл.
— Там, — сказала она резко, указывая вперёд. — Видите, как вода темнеет полосой? И чуть правее пена ломается иначе.
Вербек посмотрел.
— Ну?
— Там меняется глубина. И поток идёт с подбоем. Если в плохой видимости идти слишком уверенно, можно получить неприятный урок по смирению.
Арент перевёл взгляд с воды на неё.
— Вы видите это сразу?
— Я это чувствую. И вижу, да.
— Вы всегда так работали?
Анна чуть улыбнулась.
— Всегда. Просто раньше вокруг было больше приборов и меньше мужского удивления.
Он тихо усмехнулся.
— С приборами, вероятно, было проще.
— Нет. С ними просто меньше спорят.
Через какое-то время ветер усилился. Корабль качнуло сильнее. Один из молодых матросов побледнел и поспешно отвернулся к борту, где его отношения с завтраком быстро приняли драматический оборот.
Анна покосилась.
— Вот и первый человек, который не выдержал морской романтики.
Арент тоже посмотрел.
— Вы бессердечны.
— Нет. Я просто никогда не понимала, почему люди воспевают море, забывая упомянуть запах рыбы, рвоты и мокрых сапог.
— Это сильно портит поэзию.
— Зато улучшает правдоподобие.
Они прошли ещё немного дальше. Анна задавала вопросы, просила капитана менять угол, присматривалась к береговой линии, к течению, к тому, как ведёт себя вода у камней и на открытом участке. В какой-то момент ей пришлось подняться по короткой лестнице ближе к рулевому месту, и качка заставила её поймать равновесие чуть резче, чем хотелось.
Она бы удержалась и сама, но рука Арента уже была у её локтя.
Тёплая.
Сильная.
Слишком уверенная.
Анна замерла на долю секунды.
Он отпустил её сразу же.
— Осторожнее, меврау.
Она медленно повернула голову.
— Вы сейчас спасли меня как секретарь или как человек с вредной привычкой вмешиваться?
— Как человек, которому не хочется объяснять Грете, почему вы снова упали в воду.
Анна фыркнула.
— Хороший ответ. Жаль, что почти честный.
Но рука на локте успела оставить след — не на коже, разумеется, а где-то глубже, в раздражающем, ненужном месте, которое раньше спокойно жило без него.
Она отвернулась к воде.
Нужно было сосредоточиться.
На воде.
На работе.
На линии берега.
На том, что у её покойного мужа были тайны.
На том, что этот мужчина рядом, скорее всего, врёт о себе с такой же гладкостью, с какой пишет долговые списки.
На чём угодно, кроме его рук.
Когда они вернулись к причалу, Анна уже знала, как будет править карту Вербека. И ещё знала, что у неё есть новая проблема: порт заметил её.
Не как вдову.
Не как красивую хозяйку мастерской.
Как женщину, которая вышла в море, спорила с капитаном и указывала ему на течение, будто делала это всю жизнь.
Взгляды на причале были уже другими.
Более любопытными.
Более острыми.
Более опасными.
— Ну вот, — пробормотала она, сходя на берег. — Теперь я точно местная достопримечательность.
— Вы недовольны? — спросил Арент.
— Я предпочитаю славу, приносящую деньги. Пока мы получили только слухи.
— Слухи тоже валюта.
— В плохих руках.
— А в хороших?
Она посмотрела на него.
— В хороших руках всё становится оружием.
Он не ответил.
Но взгляд его ясно говорил: он это знает.
Они шли обратно вдоль причалов, когда с левого борта от соседнего судна раздался женский голос:
— Арент?
Анна не сразу поняла, что имя прозвучало именно так — слишком уж естественно, уверенно, без титула, без осторожности.
Она повернула голову.
На сходнях стояла женщина.
Высокая. Стройная. Лет тридцати. В светлом плаще, подбитом мехом, с тонким лицом, красивым, но острым, как кончик шила. Светлые волосы были спрятаны под шапочкой, но несколько прядей выбились и сияли в сыром свете. Она держалась так, будто привыкла, что мужчины оборачиваются раньше, чем она договорит.
И Арент — о, какая прелесть — действительно остановился.
Анна почувствовала это раньше, чем осознала, почему ей это вообще важно.
— Ливе, — сказал он.
Тон у него не изменился. Совсем. Но в нём появилось крошечное, едва уловимое смягчение.
Анна сразу это отметила.
Женщина спустилась с одной ступени ниже.
— Я уже решила, что это ты, — сказала она. — Но рядом с дамой не была уверена.
Вот это было интересно.
Анна медленно подняла бровь.
Ливе перевела на неё взгляд. Оценивающий. Спокойный. Очень женский. Не враждебный — пока. Но точный.
— Меврау, — сказала она с лёгким кивком. — Простите. Я не знала, что Арент теперь сопровождает… деловые прогулки.
Анна чуть улыбнулась.
— А я не знала, что у моего секретаря такая насыщенная светская жизнь.
Арент посмотрел на неё.
Очень быстро.
Очень коротко.
Но этот взгляд стоил половины хорошего вина.
Ливе моргнула.
— Вашего… секретаря?
— Именно, — сказала Анна. — Он очень полезен в бумагах и умеренно переносим в разговоре.
Уголок губ Ливе дрогнул. Она снова посмотрела на Арента — и теперь уже в её глазах было не просто любопытство.
Там была память.
Личная.
Тёплая.
Немного насмешливая.
Ага.
Ну вот и старая интрижка, здравствуй.
Анна почувствовала, как внутри поднимается что-то очень глупое, очень женское и очень неуместное. Не ревность даже — раздражение от самого факта, что ей в голову пришло слово “ревность”.
Да с чего бы, спрашивается?
Он её секретарь. Возможно, шпион. Возможно, лжец. Возможно, всё сразу.
Но улыбнулась она совершенно безупречно.
— Полагаю, вы знакомы давно? — спросила она.
Ливе ответила раньше Арента.
— Достаточно, чтобы знать, как редко он позволяет загонять себя в чьи-то рамки.
— Какая ценная характеристика, — вежливо сказала Анна. — Уверена, мне она пригодится.
Арент вздохнул почти неслышно.
— Ливе Хаутман, — сказал он. — Её брат владеет судном, которое ходит между Амстердамом и Энкхёйзеном.
— А сама меврау Ливе, как я понимаю, владеет наблюдательностью, — заметила Анна.
Ливе усмехнулась.
— Это семейное.
Несколько секунд они смотрели друг на друга с таким учтивым спокойствием, что любой мужчина счёл бы сцену совершенно безопасной. И, как это часто бывает с мужчинами, глубоко ошибся бы.
Анна видела всё: тонкость плаща, хорошие перчатки, уверенность в осанке, привычку Ливе смотреть не в сторону, а прямо. Женщина эта была не пустой красавицей. И не дурой. В её лице читалось умение получать ответы раньше, чем мужчина поймёт, что проговорился.
Прекрасно.
То есть вокруг Арента, как выяснилось, кружили не только долги и тайны, но и красивые умные женщины с хорошей памятью.
День становился всё лучше.
— Мы не будем вас задерживать, — сказала Ливе с той самой вежливостью, под которой обычно лежат три вопроса, две догадки и одна очень точная шпилька. — Уверена, у вас важные дела.
— Чудовищно важные, — ответила Анна. — Мы спасаем людей от плохих карт и ещё худших решений.
— Похвально.
— Иногда даже выгодно.
Ливе улыбнулась — уже откровенно.
— Понимаю.
Она кивнула Аренту:
— Увидимся.
— Возможно, — ответил он.
Когда они отошли на достаточное расстояние, Анна ещё секунд десять молчала. Просто шла, глядя вперёд. Потом сказала:
— Какая милая женщина.
— Да.
— И какая лаконичность. Поразительно.
Он покосился на неё.
— Вас что-то смущает?
— Меня? Ничуть. Почему меня должна смущать хорошо одетая красавица, которая знает моего секретаря достаточно давно, чтобы говорить с ним так, будто у них за плечами или постель, или заговор? Я абсолютно спокойна.
Арент хмыкнул.
— Вы сейчас ревнуете?
Анна остановилась так резко, что проходивший мимо мальчишка с корзиной едва не врезался в неё.
— Господин де Бур, — сказала она очень тихо. — Не путайте наблюдательность с глупостью. Я не ревную. Я анализирую риски.
— Разумеется.
— И не улыбайтесь так. Это вас портит.
— Как именно?
— Делает самодовольным.
— А если мне приятно, что вы обратили внимание?
Анна медленно подняла бровь.
— Тогда вам следует чаще радоваться молча.
Он всё-таки усмехнулся. Открыто. Негромко. И вот эта редкая, короткая улыбка сделала его неожиданно моложе и опаснее. У Анны от этого защекотало где-то между раздражением и чисто женским интересом.
Она мысленно пообещала себе не быть идиоткой.
— Итак, — сказала она, возобновляя шаг. — Ливе — бывшая любовница?
— “Бывшая” — сильное слово.
— Ах, простите. Давняя женщина с хорошей памятью?
— Уже ближе.
— Ненавижу, когда вы уклоняетесь красиво.
— А я люблю, когда вы задаёте прямые вопросы.
— Это не взаимно.
Они дошли до ряда складов, где ветер свистел особенно зло. Анна запахнула плащ плотнее.
— Она всё ещё вам интересна? — спросила она вдруг.
И сразу же мысленно выругалась.
Ну вот зачем?
Но слово уже вышло.
Арент не ответил мгновенно. И эта крошечная задержка раздражила её сильнее, чем любой готовый ответ.
— Нет, — сказал он наконец. — Уже нет.
Анна кивнула, как будто ей это было совершенно безразлично.
— Прекрасно. Тогда я спокойна за делопроизводство.
— Только за него?
— Пока — да.
Он посмотрел на неё так, будто хотел сказать что-то ещё.
Но не сказал.
И это, как ни странно, было даже опаснее.
Дом встретил их теплом печи и запахом тушёной фасоли. Грета, увидев их на пороге, сначала осмотрела Анну, потом Арента, потом снова Анну и только после этого, убедившись, что никто не утонул и не убит, позволила себе фыркнуть.
— Вернулись.
— Как видишь, — сказала Анна, снимая перчатки. — Море нас не съело. Пока.
— А город?
— Город ещё пытается.
— Обед через четверть часа.
— Ты — сокровище, Грета.
— Знаю.
После еды Анна почти сразу ушла в мастерскую. Работа была лучшим способом разогнать глупые мысли. Она развернула лист для Вербека, закрепила его, приготовила чернила и начала править.
Арент сел напротив, перебирая бумаги.
Час прошёл в почти полном молчании. Только скрип пера, шелест листов, потрескивание огня в соседней комнате и редкие шаги наверху.
Анна работала сосредоточенно, почти жадно. Пальцы быстро находили линии. Вода в её голове двигалась вместе с чернилами. Здесь она чувствовала себя увереннее, чем где бы то ни было с момента падения.
— Вы счастливы, когда рисуете, — вдруг сказал Арент.
Она не подняла головы.
— Не говорите глупостей. Счастье — понятие слишком рыхлое.
— Тогда как это назвать?
Анна чуть задумалась.
— Точным. Я чувствую себя точной.
Он промолчал.
Потом спросил:
— А в вашем… прежнем опыте тоже было так?
Анна на секунду застыла. Всего на секунду. Но он заметил.
— В моём прежнем опыте, — медленно сказала она, — было много карт, много мужчин, которые считали себя умнее течений, и много работы. Этого достаточно.
— Для ответа или для защиты?
Она подняла глаза.
— Господин де Бур, вам не кажется, что для секретаря вы слишком любопытны?
— А вам не кажется, что для вдовы вы слишком плохо умеете быть беспомощной?
Вот так.
Чётко.
Без улыбки.
Без смягчения.
Анна медленно отложила перо.
— Давайте договоримся, — сказала она. — Я не спрашиваю, почему у вас осанка человека, который держал шпагу чаще, чем бухгалтерскую книгу, а вы не спрашиваете, почему я не падаю в обморок от каждого хамства. И мы оба делаем вид, что нас устраивают ответы друг друга.
Он выдержал её взгляд.
— Пока устраивают.
— Вот и чудесно.
Она вернулась к карте.
Но разговор уже оставил след. Небольшой. Тонкий. И очень важный.
Он видит больше, чем должен.
Она — тоже.
К вечеру карта Вербека была почти готова. Анна отступила на шаг, глядя на лист. Хорошая работа. Не безупречная, но сильная. Такая карта могла спасти корабль. Или принести ей деньги. В идеале — и то и другое.
— Подойдите, — сказала она.
Арент встал, подошёл к столу.
Она указала на участок.
— Смотрите. Здесь я убрала лишнюю уверенность. Здесь добавила знак, который заставит капитана думать, а не геройствовать. Здесь — течение. А здесь — место, где хороший штурман замедлится, а плохой потом будет винить Бога.
Он смотрел внимательно.
— Это лучше, — сказал он.
— Конечно лучше.
— Я имел в виду — заметно лучше.
— А, это уже комплимент.
— Возможно.
Анна повернулась к нему чуть ближе, чем собиралась.
— И что же, господин секретарь, вы умеете не только считать долги и хранить женщин в памяти?
— Я многое умею.
— Опасная формулировка.
— Для кого?
— Для моего душевного равновесия.
Он смотрел на неё.
Не улыбаясь.
И в этой серьёзности вдруг стало так много мужского, что Анна почувствовала, как внутри неприятно, горячо и совершенно не вовремя отзывается тело.
Прекрасно.
Просто замечательно.
Она первая отступила к другому краю стола.
— На сегодня хватит. Завтра отдадим карту и посмотрим, как быстро город начнёт говорить ещё громче.
— Он уже начал.
— О чём именно?
Арент помедлил.
— О вас.
Анна тихо рассмеялась.
— Это не новость. Вдовы, которые бросают мужчин через бедро и лезут в море, всегда интересуют общество.
— Не только поэтому.
— А ещё почему?
Он ответил не сразу.
— Вы появились слишком резко.
Она вскинула подбородок.
— Иногда это лучший способ появиться.
— Иногда. А иногда это заставляет очень внимательных людей задавать вопросы.
Анна посмотрела на него долго.
— Вы один из этих внимательных людей?
— Несомненно.
— Тогда вот вам мой ответ заранее: я не обязана быть понятной.
— Это я уже заметил.
Он взял плащ, перчатки и уже у двери сказал:
— Завтра я приду раньше.
— Не сомневалась.
— Почему?
— У мужчин вашего склада всегда есть план. И запасной план. И подозрение к тем, кто ломает оба.
На этот раз он улыбнулся почти с уважением.
— Доброй ночи, меврау.
— Посмотрим.
Когда дверь за ним закрылась, Анна ещё долго стояла у стола, не двигаясь.
Потом медленно села.
Провела пальцами по линии берега на карте.
За окном темнел канал. В доме потрескивала печь. Где-то наверху Грета отчитывала кого-то за плохо закрытую ставню. Мир, казалось, на минуту стал простым.
Только это было ложью.
Потому что под столешницей, в потайном месте, куда она вчера спрятала эскиз неизвестного берега, лежала настоящая причина, по которой её жизнь скоро станет ещё сложнее.
Анна открыла ящик, вынула лист, развернула его при свече.
Незнакомая береговая линия.
Точки.
Пометки.
И всё то же: Non ostendere — «Не показывать».
Она вглядывалась в линию долго.
Потом вдруг поняла, что сегодня в порту видела один похожий знак.
Не сам берег, нет.
Отметку.
На одном из ящиков, которые грузили на маленькое быстроходное судно у дальнего причала.
Два перекрещённых коротких штриха у края метки — почти такие же, как на этом листе.
Совпадение?
В её опыте совпадения обычно либо стоили денег, либо крови.
Анна медленно свернула лист обратно.
— Ну что, Хендрик, — тихо сказала она в пустую комнату. — Во что же ты влез перед смертью?
Свеча дрогнула.
За окном плеснула вода.
И где-то в глубине себя Анна уже знала: завтрашний день будет хуже. Или интереснее.
А чаще всего это было одно и то же.

Глава 5.

Глава 5

Утром Анна проснулась с совершенно отчётливым ощущением, что день собирается испортить ей настроение ещё до завтрака.
Иногда это чувство приходило в XXI веке перед особо мерзкими совещаниями, во время которых два богатых идиота спорили о маршрутах, не отличая глубину от ширины. Иногда — перед встречей с людьми, которые улыбались слишком вежливо и пахли слишком дорого. А иногда вот так: без причины, сразу из сна, как предупреждение, вложенное прямо под рёбра.
Она открыла глаза, посмотрела в потолок и тихо сказала:
— Только попробуй.
Потолок ничего не ответил. Как и полагалось потолку, он хранил достоинство и безразличие.
За окном было пасмурно. Канал дышал сыростью. В доме уже кто-то ходил — по лёгкому, точному стуку шагов Анна опознала Грету. Из кухни поднимался запах печёного хлеба, горячего молока и чего-то мясного. Где-то на улице крикнул торговец. Ему тут же ответил другой, видимо, не согласный с условиями жизни, цены или Бога.
Амстердам просыпался.
Анна села в постели, откинула волосы назад и на секунду замерла, вспоминая вчерашний день.
Порт.
Ветер.
Карта Вербека.
Ливе с её красивым лицом и опасно спокойным взглядом.
И маленькая отметка на ящике — два перекрещённых штриха, почти такие же, как на эскизе неизвестного берега.
Вот оно.
Причина, по которой день обещал неприятности.
Не Арент. Не долги. Не мужчины де Вита.
Эскиз.
Тайна покойного мужа.
Что-то, что не имело отношения к трауру и очень даже имело — к страху, деньгам и, возможно, чужой жадности.
Анна встала, накинула на плечи тёплый халат, подошла к окну и приоткрыла ставню.
В лицо тут же ударил влажный воздух канала. Под окнами женщина в сером платье ругалась с лодочником из-за двух корзин с капустой. Тот отвечал не менее вдохновенно. На противоположной стороне мальчишка тащил связку дров и орал что-то в окно. Из пекарни на углу тянуло так, что Анна на секунду почти простила XVI век его антисанитарию, корсеты и отсутствие нормального кофе.
Почти.
— Ладно, — пробормотала она. — Сначала еда. Потом тайны. И только потом красивые мужчины со скрытыми мотивами. Иначе я собьюсь.
На кухне Грета встретила её с видом женщины, которая за ночь успела дважды осудить мир, один раз — хозяйку, и теперь морально готова к третьему.
— Вы рано.
— Я так понимаю, теперь это станет твоим утренним гимном.
— Если вы будете продолжать жить как человек, у которого не было удара по голове, да.
Анна села за стол.
— Удар по голове был. Просто, боюсь, не по той части, которая отвечает за здравое смирение.
Грета поставила перед ней миску с кашей, яйцо и толстый ломоть хлеба.
— Сегодня я хочу поговорить о господине Хендрике, — сказала Анна, принимаясь за хлеб.
Грета не показала удивления. Только села напротив медленнее обычного.
— О чём именно?
— О том, что он скрывал перед смертью.
Вот теперь женщина всё-таки застыла.
Анна увидела, как у неё дрогнули пальцы.
— Не делай такое лицо, — спокойно сказала она. — Оно выдаёт тебя хуже признания.
Грета опустила взгляд.
— Я не знаю, что вы имеете в виду.
— Грета, — Анна вздохнула. — Послушай меня внимательно. Я не знаю, что со мной произошло. Не знаю, почему после падения я помню одни вещи и не помню другие. Но я точно знаю одно: Хендрик ввязался не только в долги. И если это угрожает дому, мастерской или мне, я хочу знать сейчас, а не когда в мою дверь снова постучат неприятные люди.
Грета долго молчала.
На улице снова закричал торговец. Где-то наверху хлопнула ставня. Из печи потрескивало так мирно, что почти хотелось убивать за контраст.
— Я знала не всё, — сказала наконец Грета. — Но что-то… да.
Анна отложила ложку.
— Продолжай.
— Последние недели перед смертью господин Хендрик часто уходил в порт после заката. Не как раньше — к заказчикам или капитанам, а тихо. Один. Несколько раз возвращался очень поздно. Один раз — с грязью по колено и с таким лицом, будто увидел не человека, а плохое пророчество.
Анна почувствовала, как внутри всё стало тише.
— И?
— Он стал прятать бумаги. Не в кабинете. Не в мастерской. В спальне, в сундуках, даже под подкладкой старого плаща. Я однажды нашла у него лист с какими-то отметками и хотела положить обратно, но он так на меня посмотрел, что я больше не лезла.
— Что за отметки?
Грета покачала головой.
— Не знаю. Похоже на кусок карты. И ещё… к нему приходил один человек.
— Высокий, чисто выбритый, в сером плаще?
— Нет. Другой. Низкий. Худой. Лицо острое. Глаза злые. Он был здесь трижды. И каждый раз после него господин Хендрик пил больше обычного.
— Имя?
— Нет. Но однажды я слышала, как хозяин сказал: “Ik ben geen smokkelaar.” — “Я не контрабандист.”
Анна замерла.
Контрабанда.
Маршруты.
Тайный эскиз.
Метки на ящиках.
Прекрасно.
Просто прекрасно.
— А тот человек что ответил?
— Тихо. Я не расслышала. Только последнее: “Te laat om heilig te worden.” — “Слишком поздно становиться святым.”
На секунду в кухне стало так тихо, что Анна услышала, как в углу скребётся мышь или что-то очень похожее на мышь. Мир щедро делился деталями, даже когда этого не просили.
— Почему ты молчала? — спросила она мягче, чем чувствовала.
Грета вскинула глаза.
— Потому что вы тогда были убиты горем. И потому что я не знала, что это значит. А ещё потому что этот дом и так висел на волоске. Я боялась.
Анна кивнула.
— Правильно боялась.
Грета посмотрела на неё долгим, непривычно прямым взглядом.
— Вы теперь говорите как человек, который сам умеет пугать.
— Иногда это полезно.
После завтрака Анна почти бегом поднялась в кабинет. Достала эскиз. Развернула на столе. Снова вгляделась в линию берега, в пометки, в два креста, в латинское Non ostendere — “Не показывать”. Потом взяла отдельный лист и начала быстро зарисовывать то, что запомнила вчера на ящике в порту.
Два коротких перекрещённых штриха.
Почти то же самое.
Не совсем, но слишком похоже.
— Значит, ты не картографическую поэзию прятал, Хендрик, — пробормотала она. — Ты прятал маршрут. Или груз. Или и то и другое.
В дверь постучали.
— Войдите.
Это был Арент.
Разумеется.
Кто же ещё мог явиться именно в тот момент, когда она раскладывала перед собой чужие тайны.
Он вошёл как всегда спокойно, будто не вторгался в женское утро, а просто возвращался на заранее обозначенную позицию.
— Доброе утро, меврау.
Анна, не сворачивая листы, ответила:
— Не знаю. Оно ещё не определилось.
Он подошёл ближе, и его взгляд почти сразу скользнул к столу.
Не жадно.
Не слишком явно.
Но он увидел.
Анна это поняла мгновенно и, не скрываясь, накрыла эскиз ладонью.
— Любопытство — дурная привычка для наёмного секретаря.
Арент остановился.
— Зависит от того, кто нанял.
Анна медленно подняла глаза.
— Прекрасно. Вы сегодня решили не притворяться?
— Я решил не тратить время на слишком очевидные роли.
— Как удобно. А я как раз собиралась тратить утро на подозрения.
Он чуть склонил голову.
— Успел ли я их подтвердить?
— Ещё нет. Но вы стараетесь.
Пауза повисла между ними не пустая, а плотная, как натянутый канат. Он видел, что она скрывает что-то. Она видела, что он видит. И оба были слишком умны, чтобы начать врать поспешно.
— Что у вас там? — спросил он наконец.
Анна усмехнулась.
— Ах, как свежо. Обычно мужчины сначала делают комплимент.
— Вы и без него знаете, что красивы.
— Какая уверенность. Опасная, между прочим.
— Я заметил.
Она опустила взгляд на лист.
Думала секунду.
Две.
Потом сказала:
— Скажите мне честно, Арент де Бур. Если бы вы увидели, что в порту ходят какие-то грузы по неучтённой отметке, вам бы это было интересно как секретарю или как человеку с другой профессией?
Он не отвёл глаз.
— Как человеку, не любящему неизвестность.
— То есть как обеим вашим половинам.
Его лицо не изменилось.
Но Анна поняла, что попала очень близко.
— Вы предполагаете во мне избыточную сложность, — сказал он.
— Нет. Я предполагаю в вас несколько слоёв. Это не одно и то же.
Он подошёл ещё на шаг.
— И всё же?
Анна убрала ладонь с листа.
— Вот.
Он наклонился.
Тонкая бумага. Линия берега. Два креста. Пометки. Латинская запись.
Арент смотрел долго. Слишком долго для человека, который впервые видит нечто подобное. Его взгляд задержался на одном из участков. На секунду. На очень короткую секунду.
Анна это заметила и тут же внутренне подобралась.
— Узнали? — спросила она мягко.
Он выпрямился.
— Нет.
— Врёте.
— Почему вы так решили?
— Потому что вы только что посмотрели на эту отметку не как человек, который анализирует, а как человек, который сверяет память.
Арент молчал.
Потом вдруг сказал:
— Это может быть не берег.
— А что?
— Схема прохода между песчаными банками. Если лист неполный.
Анна медленно опустилась на стул.
— Вот как.
— Я сказал “может быть”.
— Но вы это не с потолка взяли.
Он чуть развёл руками.
— Я умею смотреть на линии.
— И, видимо, не только на мои.
На этот раз он действительно улыбнулся. Коротко. Почти лениво. И это так раздражающе шло его лицу, что Анна захотела бросить в него чем-нибудь тяжёлым. Желательно атласом.
— Значит, — сказала она, — вы всё же не просто хорошо одевающийся бухгалтер.
— А вы не просто вдова с хорошей реакцией.
— Это мы уже проходили.
Она встала.
Подошла к окну.
Внизу по каналу шла лодка с бочками. Мужчина на корме напевал что-то так тоскливо, будто заранее знал цену жизни, брака и плохой погоды.
— Грета сказала, Хендрик спорил с кем-то о контрабанде, — произнесла Анна, глядя на воду. — И ещё я видела похожую отметку на ящике в порту. На быстроходном судне. Вчера.
Арент подошёл почти бесшумно. Остановился у окна рядом, но не слишком близко.
— Где именно?
— Дальний причал. Левее от места, где стояло судно Ливе… — она осеклась и тут же мысленно выругалась. — В смысле, левее от судна её брата.
— Как мило, что вы запомнили.
Анна медленно повернула голову.
— Я запоминаю всё, что может представлять угрозу.
— Или интерес?
— Или оба варианта разом. Не обольщайтесь.
Он кивнул, принимая укол без видимой боли.
— Если метка действительно повторяется, это либо знак партии груза, либо обозначение маршрута, либо и то и другое. Но тогда ваш муж влез в дела не только де Вита.
— Ещё лучше. Значит, скучать мне точно не дадут.
Арент посмотрел на неё внимательно.
— Вы хотите разбираться дальше?
Анна даже повернулась к нему всем телом.
— Нет, я хочу сложить бумажку в ящик, сесть в углу и ждать, пока мужчины всё испортят без меня.
Он хмыкнул.
— Тогда, полагаю, мы снова идём в порт.
— “Мы”?
— Если вы полезете туда одна, я потрачу остаток дня, пытаясь понять, врождённая ли это безрассудность или приобретённая.
— А если со мной пойдёте вы?
— Тогда у меня хотя бы будет возможность вовремя вмешаться.
Анна прищурилась.
— Вы так стремитесь меня спасать?
— Нет. Я стремлюсь не допустить хаоса раньше времени.
— О, как романтично.
— Я стараюсь.
— Напрасно. У вас получается подозрительно.
Они вышли через полчаса.
Анна сменила платье на более тёмное и простое, чтобы не привлекать внимания богатой вдовы больше, чем уже привлекала. Плащ запахнула плотнее. Волосы убрала строже. В карман спрятала маленький складной нож, найденный в ящике Хендрика и, видимо, принадлежавший ему же. Нож был не для драки. Но Анна привыкла, что голые руки — это крайняя мера.
Арент ничего не сказал, когда заметил движение её руки у кармана.
Только посмотрел.
Очень коротко.
Очень понимающе.
И это ей не понравилось почти так же сильно, как если бы он начал читать нотации.
Амстердам днём был шумнее, резче и пахучее. На рыбном ряду воняло так густо, что даже воздух казался покрытым чешуёй. От лавки пряностей тянуло корицей, перцем и чем-то горько-сладким. Из мясницкой — кровью, дымом и сырым жиром. Люди толкались, спорили, торговались, оборачивались, уступали дорогу телегам и тут же возвращались к собственным бедам, как к законному ремеслу.
Арент шёл рядом, не задавая лишних вопросов. Иногда придерживал её, когда мостовая становилась слишком скользкой. Иногда отодвигал локтем какого-нибудь слишком торопливого юнца. И делал всё это так естественно, что Анна начала злиться не на него, а на то, что ей это удобно.
У порта они не пошли к открытым причалам. Сначала обошли складские ряды. Арент остановился у угла, откуда было видно дальнюю часть грузовой линии.
— Там, — тихо сказал он.
Анна проследила взгляд.
Небольшое быстроходное судно с низким бортом, без лишних украшений, но явно крепкое и дорогое. На палубе шло движение. Грузили ящики, обтянутые грубым холстом. Двое мужчин в тёмных куртках проверяли список. Третий стоял отдельно, разговаривая с кем-то на причале.
— Не вижу отметок отсюда, — сказала Анна.
— Я вижу человека, — ответил Арент.
— Какого?
— Того, кто стоит на причале слева. Серый плащ. Узкое лицо.
Анна прищурилась.
Да.
Мужчина стоял вполоборота. Худой, нервный, с резким профилем. Даже отсюда в его движениях читалась неприятная колкость. Неопасный как сила. Опасный как крыса, которая давно знает, где зерно и как к нему пробраться.
— Похож на описание Греты, — сказала она.
— Именно.
— И?
— И это значит, что ваш муж имел дело вот с этим судном или с людьми вокруг него.
— А вы его знаете?
Арент помедлил.
— Видел раньше.
— Где?
— В местах, где хорошие люди не любят задерживаться.
Анна повернулась к нему.
— Я бы, конечно, оценила образность, но сегодня у меня настроение на конкретику.
Он посмотрел на неё.
Ветер трепал край его плаща. Свет был серым, жёстким. На скулах лежали холодные тени.
— Этот человек ходит на побегушках у тех, кто возит то, что не любит городская пошлина, — сказал он. — Иногда специи. Иногда оружие. Иногда бумаги. Иногда людей.
Анна почувствовала, как спина выпрямилась сама собой.
— Людей?
— Да.
— Какая чудесная эпоха. Чем дальше, тем сильнее хочется кого-нибудь повесить.
— Я бы рекомендовал пока ограничиться наблюдением.
— Вы удивительно скучны для мужчины с тайнами.
Он снова чуть усмехнулся.
— А вы удивительно бодры для женщины, которая неделю назад жила в полном неведении.
Вот.
Опять.
Почти.
Но не до конца.
Они стояли слишком близко к правде и оба это знали.
Анна медленно выдохнула.
— Ладно. Что дальше?
— Ждать.
— Ненавижу.
— Я заметил.
Они дождались.
Через несколько минут на причал вышел ещё один человек. И вот этого Анна узнала сразу.
Рулоф.
Тот самый краснолицый посыльный де Вита.
Он подошёл к худому в сером плаще и что-то передал. Небольшой свёрток. Потом оглянулся. Серый взял свёрток, сунул под плащ и кивнул в сторону судна.
— О, это уже почти семейный праздник, — пробормотала Анна. — Значит, де Вит не просто даёт деньги на карты. Он где-то рядом с контрабандой.
— Или с тем, что идёт по тем же каналам.
— Или мой покойный муж слишком глубоко сунул нос.
Арент посмотрел на неё сбоку.
— Вы сейчас злитесь на мужа или на судьбу?
— На мужчин. Это универсально и экономит время.
Он чуть хмыкнул.
— Впечатляющая стратегия.
— Зато всегда есть, с кого начать.
Судно тем временем подготовилось к отходу. Один из матросов отвязал канат. Другой что-то крикнул. Худой в сером поднялся на борт.
И тут Анна увидела его.
На одной из последних бочек, почти скрытой за ящиком, был выжжен тот самый знак. Два коротких перекрещённых штриха.
— Вот, — очень тихо сказала она. — Там.
Арент проследил.
На этот раз он кивнул сразу.
— Да.
— Теперь вы перестанете делать вид, что не знаете, о чём речь?
Он не ответил мгновенно.
Потом сказал:
— Это знак одной из закрытых партий. Я не знал, что ваш муж имел к этому отношение.
Анна медленно повернула к нему голову.
— И вот теперь мы подошли к месту, где я должна решить, бить ли вас сейчас или после объяснений.
Он выдержал её взгляд совершенно спокойно.
— После. Это будет разумнее.
— Не льстите себе. Я иногда бываю очень эффективна в гневе.
— Я уже заметил.
Судно отходило.
Анна смотрела, как оно уходит в воду, и ощущала почти физическую злость — от того, что стояла здесь, на берегу, и ничего не могла сделать прямо сейчас.
— Мы упустили их.
— Сегодня — да, — сказал Арент. — Но теперь мы знаем больше.
— Я не люблю “знать больше”, когда по факту это значит “стоять и смотреть”.
— А я не люблю бросаться в дело без опоры.
— Поэтому вы и секретарь?
— Поэтому я до сих пор жив.
Вот это прозвучало уже почти как признание.
Анна прищурилась.
— Вы с каждым днём всё хуже маскируетесь.
— Вы с каждым днём всё меньше притворяетесь.
— Возможно, мы дурно влияем друг на друга.
Он посмотрел на неё долгим взглядом, в котором вдруг появилось то тёплое, мужское, почти ленивое внимание, от которого у Анны внутри всё напряглось самым неподходящим образом.
— Возможно, — сказал он.
На обратном пути они молчали.
Не потому что нечего было сказать.
Наоборот.
Слишком много.
Контрабанда.
Тайный знак.
Хендрик.
Де Вит.
И Арент, который знал больше, чем положено секретарю, и всё ещё не говорил, на кого на самом деле работает.
Дома Грета встретила их супом и тревожным взглядом. Анна только коротко сказала:
— Нам нужно поговорить вечером. Подробно.
И ушла в мастерскую.
Ей нужно было думать.
Руки лучше думают, когда заняты, поэтому она развернула карту Вербека и внесла последние правки. Потом проверила копию. Потом ещё одну. Потом села, взяла чистый лист и начала составлять для себя схему:
Хендрик
↓
серый плащ
↓
контрабандный знак
↓
де Вит / Рулоф
↓
тайный эскиз
Она сидела над этой цепочкой, когда почувствовала, что не одна.
Арент стоял у дверей, не заходя.
— Если вы хотите признаться, сейчас удачный момент, — сказала Анна, не поднимая головы.
— Я не склонен к красивым признаниям.
— Жаль. Иногда они украшают день.
Он вошёл.
Закрыл дверь.
— Хорошо, — сказал он. — Я могу сказать так: некоторые люди заинтересованы в маршрутах, которые не проходят через официальные пошлины. Некоторые — в грузах. Некоторые — в бумагах, которые идут вместе с грузами. И ваш муж, возможно, пытался одновременно заработать и выйти из игры.
Анна подняла взгляд.
— А вы кто среди этих “некоторых людей”?
Он подошёл к столу.
— Тот, кто не любит, когда карты начинают служить не торговле, а тем делам, после которых остаются трупы.
Тишина.
Потрескивание свечи.
Стук сердца — её собственного, раздражающего.
— Так, — медленно сказала Анна. — Вы сейчас почти рассказали правду.
— Почти.
— Я ненавижу это слово.
— Знаю.
— Нет, не знаете. Если бы знали, рассказали бы всё.
Он чуть наклонился.
— А если всё пока опаснее, чем вы думаете?
Анна тоже подалась вперёд.
— Арент, я женщина из эпохи, где люди убивают друг друга из-за нефти, акций и убеждений в интернете. Меня трудно впечатлить словом “опасно”.
На секунду он действительно застыл.
Потом в его глазах мелькнуло то редкое выражение, которое она уже видела однажды: настоящее удивление.
— Иногда, Анна, — сказал он тихо, — вы говорите так, будто жили не одну жизнь.
Вот так.
Прямо.
Почти в цель.
Анна выдержала паузу.
Потом лениво пожала плечом.
— А вы говорите так, будто давно привыкли следить за людьми. Видите? У нас обоих есть свои недостатки.
Он смотрел ещё секунду.
Потом выпрямился.
— Хорошо. На сегодня хватит.
— Это вы мне сейчас разрешили?
— Это я вам советую. Потому что вы устали, злитесь и начнёте делать глупости.
Анна медленно встала.
Обошла стол.
Остановилась прямо перед ним.
Близко.
Очень близко.
Так, что чувствовала тепло его тела сквозь ткань, запах кожи, дыма, улицы и чего-то ещё — чистого, мужского, опасного.
— Послушайте меня внимательно, господин секретарь, — сказала она тихо. — Я уже оказалась в мире, где у меня нет ни дома, ни прежней жизни, ни уверенности хотя бы в завтрашнем дне. Поэтому советовать мне “не делать глупостей” поздно. Я уже главная глупость собственной биографии.
Его взгляд опустился на её губы.
Ровно на секунду.
Но этого хватило.
Анна почувствовала это всей кожей.
И это было хуже любого прямого флирта.
— Тогда, — сказал он ещё тише, — постарайтесь хотя бы не делать их в одиночку.
Пауза натянулась между ними, как парус перед порывом.
Анна не двигалась.
Он тоже.
И если бы в эту секунду кто-то вошёл, в комнате, пожалуй, можно было бы разжечь свечи одним только воздухом.
Но никто не вошёл.
Где-то наверху гремела посуда. За окном плескалась вода. Мир, как всегда, не подозревал, что стоит на грани чего-то.
Анна первой сделала шаг назад.
— Вы невыносимы, — сказала она.
— Мне говорили.
— И вы, разумеется, не исправились.
— Я быстро учусь только в действительно полезных вещах.
— Самодовольный.
— Осторожный.
— Лжец.
— Иногда.
Она фыркнула.
И, к собственному раздражению, почти рассмеялась.
— Идите к чёрту, Арент.
— Если вы будете там, подумаю.
— Ненавижу, когда вы отвечаете удачно.
— А я люблю, когда вам нечего возразить.
— Не обольщайтесь. У меня просто закончились приличные слова.
Он взял перчатки.
У двери остановился.
— Завтра я хочу проверить, куда идёт тот груз дальше. У меня есть человек в доках.
Анна скрестила руки.
— И вы говорите это таким тоном, будто я могу не пойти с вами.
— Вы и не можете.
— Приятно, что мы наконец честны хотя бы в очевидном.
Когда он ушёл, Анна ещё долго стояла посреди мастерской.
Потом медленно опустилась на стул.
Провела ладонями по лицу.
В голове шумело.
От усталости.
От информации.
От злости.
От того, что этот мужчина был всё ещё опасно не до конца понятен.
И от того, что её, чёрт возьми, тянуло к нему всё сильнее.
— Замечательно, — сказала она пустой комнате. — Тайны, контрабанда, долги и мужчина с лицом греха и манерами дисциплины. Всё, как я люблю. То есть вовсе нет.
Она подняла эскиз к свету ещё раз.
Два креста.
Линия.
Тайна.
И где-то внизу, под всем этим, уже начинал проступать настоящий вопрос:
если Хендрик хотел выйти из игры — кто не дал?
Свеча дрогнула.
За окном крикнула чайка.
А в доме, полном карт, долгов и чужих тайн, Анна вдруг очень ясно поняла:
теперь дороги назад уже нет.
Она больше не просто выживала.
Она вошла в историю, которую придётся либо распутать, либо стать в ней ещё одной тихой смертью, о которой порт поговорит три дня — и забудет.