Там, где цветет доверие

Глава 1

Жизнь моя была сплетена из света, пробивающегося сквозь листву, из упругой упругости мха под босыми ногами и из тихого, непрекращающегося шепота. Шептались со мной дубы, ворчали по утрам о нехватке солнца помидоры на грядке, и даже старый, потрескавшийся порог моего дома, сложенного из бревен и заросшего хмелем, иногда вздыхал, вспоминая, как по нему ступали десятки ног.

Но сегодня утром шепот был иным.

Он начался еще до рассвета, едва уловимый, как дрожь в паутине. Не слова, а ощущение — острая, колючая нота боли, вплетенная в привычную симфонию леса. Я лежала с открытыми глазами, вслушиваясь в него, пытаясь определить источник. Дубы молчали, погруженные в свои вековые сны. Кусты ежевики ворчали о прохладе, но не жаловались. А боль, тем временем, пульсировала, настойчивая и чужая.

От чая с душицей не осталось и следа спокойствия. Я накинула свой поношенный плащ, заплела длинные, цвета спелой пшеницы волосы в быструю косу и вышла из дома. Воздух был густым и влажным, пах дождем, грибами и чем-то горьким, испуганным.

- Кто? — спросила я, прикоснувшись ладонью к шершавой коре ближайшей яблони.

- Чужой, — проронило дерево, сонно роняя на меня каплю росы.

Я двинулась вглубь, туда, где свет становился изумрудным и густым, а воздух — прохладным, как вода в роднике. Папоротники, обычно такие болтливые, сегодня молчали, поджав свои завитки. Мхи шептались встревоженно, но внятных слов я уловить не могла. Чужая боль, казалось, окутала все плотным туманом, заглушая привычные голоса.

И тут я услышала его. Тихий, прерывистый стон. Не мысленный, а самый что ни на есть настоящий, рвущийся из глотки. Ноздрей коснулся запах медных монет и опаленной шерсти.

Я раздвинула завесу плакучих ив и замерла.

На поляне, в кольце древних, замшелых валунов, лежало существо. Я никогда не видела ничего подобного. Оно было размером с крупного волка, но сложено куда изящнее. Шерсть его должна была быть ослепительно-белой, но сейчас она была запачкана землей и темной, почти черной кровью, сочившейся из глубокой раны на боку. Морда была удлиненной, уши большими, заостренными, а из гривы, спускающейся по шее, поблескивали тонкие, похожие на перламутр, рожки. Но самое удивительное — его крылья. Два огромных, перепончатых крыла, похожих на крылья гигантской летучей мыши, были бессильно раскинуты по земле. Одно из них было неестественно вывернуто, а по его краю тянулся причудливый узор, который сейчас тлел и дымился, будто по нему провели раскаленным железом. Именно этот ожог и источал тот самый горький запах.

Это было не просто раненое животное. Это было магическое создание, и его рана тоже была магической.

Сердце мое сжалось. Боль существа обрушилась на меня настоящей волной — горячей, липкой, отчаянной. Оно умирало. Лес вокруг него затих, затаив дыхание, наблюдая за мной.

- Тихо, — послала я мысль поляне. — Я помогу.

Я осторожно ступила вперед. Существо приоткрыло глаза. Зрачки были вертикальными, как у кошки, цвета жидкого золота. В них не было злобы, лишь бесконечная усталость и боль. Оно испустило слабый, шипящий звук, но оно не двинулось с места — у него не было сил.

- Позволь помочь тебе, — шепнула я, опускаясь на колени рядом. — Я не причиню тебе вреда.

Я протянула руку, но не к ране — это было бы слишком наглым вторжением. Я коснулась кончиками пальцев неповрежденного участка шерсти на его загривке. Шерсть оказалась на удивление мягкой, шелковистой, и сквозь нее билась горячая, частая дрожь.

И тут случилось нечто. Мое внутреннее «я», та часть, что говорила с растениями, потянулась к нему. Я не услышала слов, но я ощутила его суть. Ветер на большой высоте. Звезды, видимые сквозь разрывы в облаках. Верность. И чей-то голос, тихий и спокойный, приказывающий держаться.

Это был чей-то питомец. Друг.

- Держись, — повторила я вслух, и мои пальцы сами собой начали шарить вокруг. Подорожник, зверобой, тысячелистник — обычные травы были бессильны против магического ожога. Но лес знал больше. Я прижалась лбом к земле.

«Мне нужна помощь.»

Сначала ответом мне была тишина. Потом, едва слышный, с самого края поляны, донесся тонкий, серебристый голосок. «Белая плакун-трава».

Я рванулась к краю поляны, к огромному, расколотому надвое валуну, который я всегда звала Камнем-Сердцем. И там, в самой расщелине, где даже летом лежала тень, я нашла ее. Невысокое растение с поникшими кистями мелких белых цветов. С его лепестков, словно слезы, скатывались капли чистой, холодной росы. Я аккуратно собрала несколько цветущих веточек в ладонь, и роса, коснувшись кожи, вызвала легкое, целительное покалывание.

Вернувшись к существу, я увидела, что его глаза снова закрылись. Дыхание стало еще более поверхностным. Медлить было нельзя.

- Прости, но будет больно, — прошептала я и приложила плакун-траву к обожженному краю крыла.

Раздалось шипение, будто я капнула водой на раскаленную сковороду. Существо дернулось и издало короткий, сдавленный крик. Из-под травы повалил едкий дым, но, когда он рассеялся, я увидела, что тление прекратилось. Ожог теперь выглядел просто как ужасная, но обычная рана. Магию удалось остановить.

Я вздохнула с облегчением и принялась за остальное. Принесла воды из ручья в сложенных лодочкой листьях лопуха, промыла рану на боку. Существо пило жадно, причмокивая. Пока оно утоляло жажду, я сорвала паутину с куста (извинившись перед пауком и пообещав компенсацию в виде мух) и наложила ее на рваную рану, шепча старые заклинания бабушки, которые должны были ускорить свертывание крови.

Я работала, полностью погрузившись в процесс, забыв о времени. И только когда самые важные раны были обработаны, а существо, усыпленное болью и истощением, погрузилось в тяжелый сон, я наконец подняла голову и поняла, что мы не одни.

Глава 2

Первые сутки слились в одно долгое, тревожное мгновение. Ариэль, погруженный в целительный сон под действием зелий Рика, лишь изредка вздрагивал и тихо постанывал. Эти звуки, похожие на треск тонкого льда, заставляли нас обоих вздрагивать и подбегать к нему. Эльф проверял пульс, дыхание, прикладывал ладонь ко лбу зверя, шепча заклинания на своем языке. Я же приносила свежей воды, меняла компрессы из отвара коры ивы, который Рик одобрил как «удивительно эффективное средство, хоть и лишенное магического блеска».

Мой дом, привыкший к тишине и одиночеству, с трудом вмещал в себя новую реальность. Он гудел от непривычной энергии, от запахов чужих зелий и легкого, свежего аромата, что исходил от самого Рика. Пространство перед очагом, где обычно грелась кошка (если она соизволяла навестить меня), теперь занимало величественное, хоть и израненное, существо. А его хозяин, высокий и молчаливый, казалось, заполнял собой все уголки.

На вторые сутки Ариэлю стало заметно лучше. Дыхание выровнялось, жар спал. Рик, сидевший на полу рядом с ним в почти неподвижной медитации, наконец расслабил плечи и глубоко вздохнул.

- Острый кризис миновал, — произнес он, и его голос прозвучал устало, но с облегчением. — Теперь все зависит от его жизненных сил и… от нас.

Он повернулся ко мне, и в его глазах, цвета лесного мха, я увидела тяжелую благодарность.

- Флора, я не могу отблагодарить тебя за то, что ты сделала. Но я должен просить о большем. Позволь нам остаться здесь, пока Ариэль не сможет летать. Перевозить его сейчас — значит рисковать его жизнью.

Я смотрела на него, на его бледное от бессонницы лицо, на руки, сжатые в замок, будто он силой воли удерживал жизнь в своем друге. Лес за окном молчал, прислушиваясь. Старый дуб у порога послал мне слабый, одобрительный импульс. «Они не принесут зла».

- Конечно, оставайтесь, — сказала я, и мои собственные слова прозвучали для меня немного чуждо. Я никогда никого не приглашала в свой дом. — Места хватит.

Напряжение в его позе окончательно исчезло.

- Спасибо. Я не буду обузой. Помогу по хозяйству, буду охранять… насколько это возможно в твоих владениях, — он слабо улыбнулся, — ведь, полагаю, твой лес охраняет себя сам.

Так начались наши странные, новые будни.

Рик оказался необременительным сожителем. Он был молчалив, аккуратен и невероятно эффективен во всем, за что брался. Он починил протекавшую крышу, используя какую-то эльфийскую смолу, которая застывала на воздухе, становясь прочнее камня. Он наточил все мои ножи до бритвенной остроты, что я сама сделать не могла никогда. А однажды, увидев, как я таскаю воду из ручья, он за несколько часов соорудил простейший, но действующий водопровод из полых стеблей гигантского борщевика и гибких лоз.

Но главное, что заполнило наше совместное существование — это Ариэль. Его лечение стало нашим общим делом.

Рик отвечал за сложную магию. Я видела, как он, закрыв глаза, водил руками над сломанным крылом, и кости под кожей и перепонками медленно сдвигались на свои места. От него исходило легкое свечение, а по лицу струился пот. Это стоило ему огромных усилий.

Моя же задача была в земном. Я готовила отвары, находила нужные травы, которые Рик потом заряжал дополнительной магией. Я делала питательную пасту из растертых орехов и меда, которую Ариэль с трудом, но ел с моей руки. Я разговаривала с ним, когда Рик отдыхал.

Я не слышала его мыслей, как слышала растения. Его сознание было слишком быстрым, воздушным, другим. Но я чувствовала его настроение — волну благодарности, когда я приносила свежую, прохладную воду, или вспышку нетерпения и тоски, когда он смотрел на запертую дверь.

Как-то вечером, через несколько дней после их появления, мы сидели у очага. Ариэль спал, его белая грудь равномерно поднималась и опускалась. Рик, отложив в сторону один из своих свитков, смотрел на меня с любопытством.

- Ты ни разу не спросила, что это за магия, что ранила его, — произнес он, нарушая привычное молчание. — И кто такие Безмолвные.

Я помешивала варево из сушеных ягод, стараясь казаться спокойной.

- Я не любопытна. Лес учит: что знаешь — то знаешь. Что не знаешь — тому и не надо учиться, если оно само не придет в твою жизнь.

- Мудрая философия, — кивнул Рик. — Но иногда знание о том, что пришло в твою жизнь, помогает понять, как с этим жить дальше. — Он помолчал, глядя на пламя. — Безмолвные… это не люди и не эльфы. Изначально они были магами, очень могущественными. Они возомнили, что могут подчинить себе саму ткань мироздания, саму магию. Они искали способ говорить с ней на языке формул и приказов, а не просьб и договоренностей.

Я перестала помешивать ягоды, завороженная его словами. Я всегда чувствовала магию как нечто живое, дышащее, как сок деревьев или течение ручья. Ее можно было попросить, уговорить, ей можно было предложить обмен. Но приказать?

- Что с ними случилось?

- Они добились своего, — голос Рика стал холодным. — Они нашли способ «заставить» магию подчиняться. Но магия… она не терпит насилия. Она ответила им. Она буквально исполнила их желание — стать повелителями магии. Она впитала их в себя, лишила формы, голоса, воли. Они стали… пустотой. Призраками в мире. Они не мыслят, не чувствуют. Они просто… есть. И они ненавидят все, что напоминает им о том, чем они были — о живых существах, пользующихся магией свободно, как даром. Их прикосновение выжигает магию, оставляет после себя холодную, мертвую пустоту. Этот ожог на крыле Ариэля — это и есть след их «прикосновения».

По мне пробежала дрожь. Я посмотрела на спящего Ариэля, представив эту холодную, бездушную пустоту, тянущуюся к его сияющей, живой сущности.

- Как вы с ним… оказались рядом с ними?

- Я исследовал руины древнего города в Грибных горах. Там, по легендам, они совершили свой последний обряд. Я был неосторожен. Думал, что они привязаны к тому месту, но я ошибся. Они могут… путешествовать. По линиям силы, как паразиты. Ариэль почуял их приближение. Он оттолкнул меня и принял удар на себя. — Рик сжал кулаки, его взгляд утонул в прошлом. — Он спас мне жизнь.

Глава 3

Идиллия длилась две недели. Две недели, которые ощущались как одно длинное, светлое, парное дыхание. Ариэль окреп настолько, что уже выходил на улицу, неспешно прохаживаясь по лужайке перед домом и с любопытством обнюхивая мои грядки. Рик больше не проводил часы в магических медитациях, а посвящал время мелкому ремонту, чтению свитков при дневном свете и нашим с ним бесконечным разговорам.

Именно в этих разговорах и таилась начало той тихой бури, что поднималась у меня в душе.

С каждым днем, с каждой историей о далеких городах, где здания вплетались в кроны тысячелетних деревьев, о библиотеках, чьи залы уходили вглубь гор, о морях, чьи волны пели под луной песни о затонувших кораблях, мой собственный мир, когда-то казавшийся мне бескрайним и полным тайн, начал сжиматься. Он становился уютным, но тесным. Знакомым, но предсказуемым.

Я ловила себя на том, что, собирая травы, уже не просто слушала их шепот, а мысленно пересказывала его Рику: «Смотри, этот подорожник говорит, что его лист сегодня особенно упругий, потому что прошел ночной дождь». Я начала видеть свой лес его глазами — не как живое, дышащее существо, а как объект изучения, полный удивительных, но несистематизированных знаний.

И вместе с этим пришло осознание неминуемого конца. Каждый уверенный шаг Ариэля, каждый раз, когда он расправлял крылья, пробуя их на упругость, был молотком, отбивающим такт: «Скоро. Скоро они уйдут».

Эта мысль поселилась во мне глубоко, как червь в спелом яблоке. Сначала она была едва заметна, но с каждым днем разъедала меня изнутри все сильнее. Тоска, острая и беспричинная, стала моей тенью. Я просыпалась с ней и засыпала, чувствуя ее холодное дыхание на спине.

Раньше одиночество было моей крепостью. Теперь его стены стали давить. Тишина, когда Рик уходил с Ариэлем на короткие прогулки, чтобы тренировать его мышцы, становилась оглушительной. Я привыкла к звуку его шагов, к шуршанию страниц его книг, к тихому бархату его голоса.

Я старалась скрывать это. Улыбалась, когда он показывал мне новые успехи Ариэля в манипулировании магией воздуха — зверь мог теперь поднимать с земли сухие листья, закручивая их в миниатюрные вихри. Кивала, когда он рассказывал о принципах эльфийской архитектуры, гармонирующей с ландшафтом. Но маскировка давалась все тяжелее.

Однажды вечером, когда я особенно неуклюже пыталась скрыть зевок скуки (не от него, никогда от него, а от гнетущего предчувствия разлуки), он отложил в сторону свою работу — он как раз чинил заевшую защелку на окне — и пристально посмотрел на меня.

- Флора, что-то не так? — спросил он без предисловий. Его взгляд, всегда такой внимательный, сейчас был подобен скальпелю.

Я потупилась, делая вид, что разглядываю узор на деревянном столе.

- Все в порядке. Просто устала.

- Ты плохо спишь последние дни. И твой смех… он стал тише. Лес шепчет мне, что в твоем сердце засела скука.

Я вздрогнула. Он использовал мои же выражения. Он учился слушать не только меня, но и мир вокруг меня.

От этого простого наблюдения что-то надломилось во мне. Защитная стена, которую я так тщательно выстраивала, дала трещину, и через нее хлынули все мои страхи и сомнения.

- Я просто… — голос мой предательски дрогнул. — Я думаю.

- О чем? — Он подошел и сел напротив, не спуская с меня глаз. Его поза была открытой, готовой слушать.

И я не выдержала. Слова понеслись сами, тихие, сбивчивые, как осенние листья на ветру.

- Я думаю о том, что скоро Ариэль выздоровеет. И вы уйдете. — Я посмотрела на него, и впервые позволила ему увидеть всю свою уязвимость. — И я снова останусь здесь. Одна. Раньше… раньше я этого хотела. Я боялась людей, их шума, их страха. Но теперь… теперь я поняла, что боялась не людей. Я боялась их непонимания. А ты… ты понял.

Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями.

- И теперь я смотрю на свою жизнь и думаю: а все ли правильно сделала мама? Спасая меня от одного монстра — страха и невежества, не заперла ли она меня в другой клетке? Красивой, уютной, полной зелени и шепота, но… в клетке. Я прожила всю жизнь, боясь выйти за ее пределы. Я отгородилась от целого мира, потому что одна его часть оказалась ядовитой. Но разве весь он такой? Ты же рассказывал… там есть и другое. А я здесь, как этот мох на камне. Знаю только свой камень, свой участок неба и дождь, что падает на меня.

Я замолчала, сгорая от стыда и облегчения. Высказать это вслух было больно, но эти слова принесли облегчение.

Рик не ответил сразу. Он сидел, глядя на меня с таким сложным выражением, в котором читалась и жалость, и понимание, и что-то еще, чего я не могла определить. На его обычно спокойном лице появилась тень, и я с ужасом подумала, что, возможно, задела его своими словами о «клетке». Ведь он был частью того большого мира, от которого я бежала.

- Я… я не хотела сказать, что сожалею, — поспешно добавила я. — Я благодарна маме. И я люблю свой лес. Просто… теперь я знаю, что есть не только этот мир.

- Я понимаю, — наконец произнес он, и его голос был тише обычного. Он тоже помрачнел, и я поняла, что мысль о предстоящем расставании тяготит не только меня. — Ты задаешь себе правильные вопросы, Флора. И страх твой понятен. Одиночество, к которому ты привыкла, было добровольным выбором. Теперь же тебе предстоит вернуться к нему, уже познав альтернативу. Это как увидеть солнце после жизни в сумерках и снова быть вынужденным вернуться в полумрак.

Он встал и подошел к окну, глядя на Ариэля, который грелся на закатном солнце.

- Мы уйдем через три дня, — тихо сказал он. — Крыло почти срослось. Ему нужен лишь последний толчок, уверенный полет, чтобы окончательно закрепить результат.

Три дня. Срок, который прозвучал как приговор.

- Я знаю, — прошептала я.

Он повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнула какая-то решимость.

- Сидеть в четырех стенах и грустить — не выход. Ариэлю нужна практика. А тебе… тебе нужна перемена декораций. Пойдем завтра в лес. Туда, где ты еще не была со мной. Покажешь мне его самые потаенные уголки.

Глава 4

Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут. Каждое из этих мгновений я проживала с интенсивностью, заставляющей время замедляться и неумолимо ускоряться одновременно. Это была странная, выпавшая из обычной реальности временная петля, где существовали только мы.

Мы не говорили о предстоящей разлуке. Не произносили вслух слово «последний». Но незримая тень грядущего прощания витала в воздухе, делая каждый миг острее, слаще, болезненнее. Мы держались за руки, как будто боялись, что малейшее разъединение пальцев разрушит хрупкое волшебство. Ладони смыкались сами собой за утренним чаем, во время прогулок к ручью, когда мы сидели на завалинке и смотрели, как заходит солнце.

Наши разговоры изменились. Ушли в сторону научные дискуссии о магии и рассказы о далеких землях. Теперь мы говорили о мелочах. О том, какому дубу я в детстве поверяла свои первые секреты. О том, что Рик в детстве боялся темноты, пока не научился чувствовать в ней переплетение спящих магических потоков. Это были истории, которыми обмениваются не исследователь и лесная отшельница, а мужчина и женщина, жадно влюбленные в каждую крупицу знаний друг о друге.

Поцелуи стали языком, на котором мы говорили обо всем. О страхе. О тоске. О благодарности. О желании остановить время. Мы целовались у очага, пока дрова с тихим треском превращались в угли. Целовались на пороге дома, под пристальными, доброжелательными взглядами лесных духов. Целовались в гуще леса, прислонившись к стволам вековых сосен, чья кора была шершавой и теплой от солнца.

А ночи… Ночи больше не были холодными и одинокими. Я узнала тепло его тела, жар его дыхания во сне, вес его руки, небрежно брошенной на мою талию. Он спал чутко, как все эльфы, и иногда я просыпалась от того, что он смотрел на меня в лунном свете, его глаза были темными, бездонными озерами, полными невысказанных мыслей.

- Я не сплю, — шептала я в одну из таких ночей.

- Я знаю, — его голос был низким, бархатным от сна. — Я просто запоминаю.

И я понимала. Я делала то же самое. Запоминала линию его скулы, очерченную лунным серпом. Запоминала, как серебряные пряди его волос рассыпаются по подушке. Запоминала запах его кожи — свежий, как после грозы, с легкой нотой старых книг и чего-то неуловимо-дикого, что было сутью его духа.

На второй день произошло чудо, которое стало кульминацией радости и одновременно прелюдией к боли. Рик, осмотрев крыло Ариэля, кивнул.

- Пора. Ему нужен настоящий полет.

Мы вышли на широкую, открытую поляну неподалеку от дома. Ариэль, казалось, чувствовал важность момента. Он стоял, напрягшись, его золотые глаза были полны решимости и нетерпения. Он несколько раз потянулся, расправляя крылья во всю их могучую длину, и упругие перепонки натянулись, словно паруса.

Рик положил руку ему на загривок.

- Спокойно, друг. Медленно. Помнишь облака? Помнишь ветер? Они ждут тебя.

Ариэль издал низкий, вибрирующий звук, похожий на урчание, и сделал несколько разбегающихся шагов. Его мощные лапы оттолкнулись от земли, крылья с громким, упругим шуршанием взметнулись вниз, поднимая вихрь из сухих травинок и листьев. Он взлетел.

Первый взмах был неуверенным, почти судорожным. Второй — уже мощнее. Третий — и он набрал высоту, поднявшись над поляной. Он летал недолго, всего несколько кругов, его полет был немного скованным, но невероятно красивым. Солнце просвечивало сквозь его перепончатые крылья, окрашивая их в перламутровые тона, а его белая шерсть сияла на фоне изумрудной листвы.

Я смотрела, затаив дыхание, одной рукой сжимая край своего платья, а другой — руку Рика. Я чувствовала бурю противоречивых эмоций. Горячая, щемящая радость за выздоровевшее существо. Гордость за него и за Рика, чье мастерство и любовь совершили это чудо. И пронзительная, холодная печаль, потому что этот полет был для них билетом в другой мир. Мир, где не было меня.

Рик стоял рядом, его лицо было озарено улыбкой облегчения и торжества. Он сжал мою руку в ответ, и на мгновение наши взгляды встретились. В его глазах я прочитала то же самое смешанное чувство.

Ариэль, сделав последний круг, плавно спустился и приземлился перед нами, гордо вскинув голову. Он ткнулся носом сначала в руку Рика, а потом, к моему удивлению, в мою ладонь, издав тот самый урчащий звук, который теперь означал для меня безграничное доверие.

- Он благодарит тебя, — тихо сказал Рик. — Он говорит, что твой дом дал ему силы.

Я не смогла сдержать слез. Они текли по моим щекам беззвучно, и я даже не пыталась их смахнуть.

И вот наступило утро четвертого дня. Я открыла глаза еще до рассвета, когда первые, самые смелые птицы только начинали перекликаться за окном. Я знала – этот день наступил. Хотя с того самого дня на поляне мы ни разу не говорили об отъезде вслух, это знание висело между нами тяжелым, невысказанным грузом.

Рик еще спал. Он лежал на боку, повернувшись ко мне лицом. В слабом, сизом свете, пробивающемся сквозь занавеску, его черты казались высеченными из мрамора — высокий лоб, прямой нос, упрямо поджатые даже во сне губы. Я смотрела на него, жадно впитывая каждую деталь, пытаясь запечатлеть этот образ в самой глубине своей памяти, куда не доберется беспощадное время. Я боялась пошевелиться, боялась спугнуть эти последние минуты, когда он еще принадлежал мне.

Но его глаза открылись, и в них не было ни капли сна — только ясное, безжалостное осознание того же, что знала и я. Он не сказал ни слова. Просто протянул руку и коснулся моей щеки, проводя большим пальцем по линии скулы. Этот жест был полон такой нежности и такой неизбывной грусти, что у меня снова подступили слезы.

Мы встали и молча принялись за привычные утренние дела — растопили очаг, вскипятили воду для чая. Но сегодня все действия были замедленными, тяжелыми, будто мы двигались сквозь густой мед. Даже Ариэль, обычно такой оживленный с утра, сидел у двери, настороженный и тихий, его хвост лишь изредка шевелился, словно выбивая тайный, тревожный ритм.

Глава 5

Тишина после их ухода была не просто отсутствием звуков. Она была живой, плотной, вязкой субстанцией, в которой я тонула. Первые дни я двигалась по дому, как тень, не находя себе места. Руки сами тянулись накрыть на два места за столом, уши ловили эхо его смеха, а нос все еще улавливал призрачный шлейф его запаха — дождя и древних страниц. По ночам я просыпалась от того, что тянулась к холодной, пустой половине кровати.

Лес, мой верный друг и утешитель, пытался помочь. Дуб у порога шептал мне истории. Мята под окном настойчиво предлагала свой успокаивающий аромат. Но их шепот, всегда бывший для меня родным языком, теперь казался недостаточным. Мне не хватало ответного тепла человеческой кожи, бархатной хрипоты в голосе, обмена взглядами, в которых читаются целые истории.

Именно тогда я вспомнила о деревне. Она лежала в нескольких часах ходьбы к востоку, за холмом, у изгиба реки. Мама всегда говорила: «Держись подальше, дитя мое. Их страх сильнее их разума». Но та Флора, что жила в страхе, умерла в тот день, когда ее губы коснулись губ эльфа. Теперь во мне жила другая. Та, что познала доверие. И тоска по нему была сильнее старого страха.

Я решилась. Не на отчаянный рывок, а на осторожную разведку. Я собрала свою лучшую сушеную траву — ромашку, зверобой, чабрец, мяту, аккуратно перевязала пучки лыком и сложила в прочную корзину, сплетенную из ивовых прутьев. Я не была торговкой, но вид у меня должен был быть соответствующим. Мой план был прост: предложить травы, посмотреть, как отреагируют.

Дорога показалась одновременно и долгой, и слишком короткой. Каждый шаг по знакомой, но редко хоженой тропе отдавался тревожным звонком в висках. А что, если они прогонят? Но я шла, подгоняемая внутренним голосом, который нашептывал: «Ты не можешь вечно прятаться. Рик увидел в тебе не изгоя, а Дарованную Землей. Пора и тебе увидеть себя такой».

Деревня оказалась меньше, чем я думала, но именно такой, какой я ее представляла — десяток крытых соломой домов, дымок из труб, запах хлеба и навоза, куры, бегающие по улице. У колодца толпились женщины с ведрами. Я остановилась на краю, у первого же дома, чувствуя, как десятки глаз с любопытством и недоверием впиваются в меня. Чужаков здесь видели редко.

Сделав глубокий вдох, я выставила вперед корзину.

- Лечебные травы, — произнесла я, и мой голос прозвучал хрипло и неуверенно. — Сушеные. От кашля, от боли в животе, для спокойного сна.

Первой ко мне подошла пожилая женщина с лицом, испещренным морщинами, как карта дальних странствий. Она молча потрогала пучок ромашки, понюхала.

- Качество хорошее, — буркнула она. — Чистая, не пыльная. Почем?

Я растерялась. Я не думала о цене.

- Сколько дадите, — выпалила я. — Куриное яйцо, кружку муки… Мне все равно.

Женщина, представившаяся Мартой, прищурилась.

- Странная ты. Ладно. Дай мне зверобой, у мужа поясницу прихватило. Я потом занесу тебе пару яиц, как с водой управлюсь.

Первый контакт был налажен. Потом подошла другая, молодая, с испуганными глазами.

- У малыша животик пучит, все плачет, не спит. Что посоветуешь?

Мое сердце дрогнуло. Я наклонилась к корзине.

- Мята и ромашка. Завари щепотку на кружку, давай по капле, остудив. И сама пей — спокойствие матери лечит лучше любой травы.

Я сказала это не думая, просто зная, что это правда. Женщина, Анна, посмотрела на меня с удивлением и надеждой, взяла травы и сунула мне в руку яблоко.

Так прошел мой первый день. Я не продала почти ничего, но обменяла травы на немного еды и, что важнее, на робкие улыбки и проблески доверия. Возвращаясь домой, я чувствовала не только усталость, но и странное, щемящее чувство… сопричастности.

Я стала приходить раз в два-три дня. Сначала меня встречали настороженно, но постепенно я стала привычной частью деревенского пейзажа. Мои травы помогали. Настоящий подорожник, собранный в правильную фазу луны, заживлял раны лучше любой мази. Отвар из ивовой коры снимал жар. Успокоительный сбор действительно помогал уснуть.

Со мной начали разговаривать. Сначала о болезнях, потом о погоде, об урожае.

- Слышь, травница, — как-то обратился ко мне коренастый мужчина по имени Григорий, отец той самой Анны. — Спасибо за мяту ту. Внучок успокоился, дочка хоть вздохнула. Говорят, ты и сама-то из этих мест когда-то была?

Я кивнула, глядя на землю.

- Давно. Очень давно.

- Ну, видно, что своя, — хмыкнул он.

Это слово «своя» грело меня изнутри сильнее, чем самый жаркий огонь в очаге.

Но не все было так безоблачно. Были и те, кто смотрел на меня исподлобья. Однажды, проходя мимо группы подростков, я услышала шепот:

- Ведьма она. В лесу одна живет, с духами якшается. Это они, духи, ей травы такие дают.

А старый столяр Ефим, чью больную спину я пыталась лечить окопником, однажды заявил прямо:

- Не надо мне твоих зелий, колдунья! Лучше буду терпеть, чем душу продам!

От этих слов становилось горько и больно. Старые раны, казалось, затянутые Риком, снова начинали сочиться. Я не колдунья. Я просто вижу и слышу немного больше. Но как объяснить это тем, кто боится всего необъяснимого? В таких поселеньях о магии разве что слышали, но относились к ней с опаской.

Несмотря на это, хорошего было больше. Ко мне стали обращаться за советом не только по травам. Спросить, когда лучше сажать репу, судя по приметам, которые я знала от леса. Или почему куры не несутся. Я становилась своей. И с каждым таким днем, с каждым разговором у колодца, мысль, которая вначале была лишь робкой искрой, разгоралась все сильнее.

А что, если перебраться сюда? Жить среди людей. Слышать не только шепот листьев, но и смех детей, споры мужиков, пересуды баб. Иметь соседей. Не быть всегда одной.

Эта мысль засела во мне глубоко, пустила корни. Я начала присматриваться к заброшенной хижине на краю деревни, рядом с лесом. Она была старая, покосившаяся, но стены крепкие, и крышу можно перекрыть. Место идеальное — и среди людей, и в шаге от моего леса.