Танцуй Со Мной В Огне

Глава 1. Чужая кожа

В тату-салоне пахло хвоей и анестетиком.

Я любила этот запах. Для кого-то он ассоциировался с больницей и уколами, для меня — с творчеством, с моментом, когда пустой участок кожи превращается в историю. Каждый мой клиент уносил с собой частичку моей души, навечно впечатанную в его тело.

Я настраивала аппарат, когда звякнул колокольчик над дверью. Вечер пятницы, обычно в это время приходят случайные люди — выпить пива, поглазеть на эскизы и уйти несолоно хлебавши. Я не подняла головы.

— Закрыто, — бросила я через плечо.

— Для меня открыто всегда.

Голос низкий, с хрипотцой. Такой голос мог бы принадлежать рок-музыканту или дальнобойщику. Или человеку, который привык приказывать. В этом голосе было что-то, от чего по спине пробежали мурашки, хотя я ещё даже не видела говорившего.

Я подняла глаза.

Он стоял в дверях, заполняя собой весь проём. Высокий — под потолок, под метр девяносто, не меньше. Широченные плечи, мощная грудь, рельефные мышцы, угадывающиеся даже под потёртой кожаной курткой. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем обычно носят, стянуты в небрежный хвост на затылке. Джинсы в грязи, тяжёлые ботинки, на скуле свежий синяк, рассекающий левую бровь.

Типичный байкер, каких я видела сотни.

Но глаза... глаза были необычные. Зелено-карие, с хищным, янтарным отливом. Они смотрели на меня в упор, и в этом взгляде было что-то такое, от чего по коже побежали мурашки. Он смотрел не как мужчина на женщину, не как клиент на мастера. Он смотрел как человек, который что-то ищет. И, кажется, нашёл.

— Мы закрыты, — повторила я, положив аппарат на столик. Голос прозвучал увереннее, чем я себя чувствовала.

— Я не за тату, красавица. — Он шагнул внутрь, и салон, который всегда казался мне достаточно просторным, вдруг стал тесным, почти камерным. — Скажи, ты рисовала когда-то эскиз для парня? Лет десять назад. Череп, пробитый стрелой, и под ним надпись: «Ни шагу назад».

У меня перехватило дыхание.

Я не слышала этих слов десять лет. Десять лет я старалась не вспоминать тот день, когда рисовала этот эскиз для Кости. Десять лет я закапывала память о брате так глубоко, что иногда казалось — получилось.

Этот эскиз я рисовала для Кости. Для своего старшего брата, когда мне было пятнадцать, а ему двадцать. Он тогда уходил в армию, хотел набить что-то пафосное, чтобы все видели — он не сдастся. Я нарисовала череп, пробитый стрелой. Глупо, по-мальчишески, но он хотел именно этого. И надпись: «Ни шагу назад». Он посмеялся, сказал, что девчачье, и ушёл с другим рисунком.

А через полгода его не стало.

— Откуда вы знаете? — спросила я, чувствуя, как холодеют пальцы. Они всегда холодели, когда я волновалась — профессиональное, наверное. Мастер должен держать руки тёплыми, но в такие моменты я ничего не могла с собой поделать.

Мужчина усмехнулся. Улыбка у него была странная — кривая, жёсткая, но в глазах мелькнуло что-то живое. Что-то, от чего мне захотелось ему поверить, хотя весь мой опыт говорил: не верь незнакомцам, особенно таким.

— Потому что он на моей спине, девочка. И я хочу знать, кто его автор.

Он развернулся и одним движением скинул куртку, потом стянул футболку через голову.

Я замерла.

Его спина была покрыта шрамами. Старыми, белыми, пересекающими кожу в разных направлениях. Кто-то резал его, бил, пытал — я не знала, но тело этого человека было картой боли. А между шрамами, прямо в центре, красовалась татуировка. Череп, пробитый стрелой. И надпись: «Ни шагу назад».

Мой рисунок.

Мой, боже мой, я помнила каждую линию, каждый штрих. Я рисовала его на клочке бумаги кухонным столом, Костя стоял за спиной и дышал мне в макушку. «Сделай покруче, Милка, чтоб все офигели». Я старалась.

И теперь это было здесь. На чужой спине, изрезанной шрамами.

— Кто вы? — прошептала я, чувствуя, как глаза защипало от слёз. — Откуда это у вас?

Он повернулся ко мне лицом. Близко, слишком близко. Я увидела его глаза — зелено-карие, с золотыми искрами внутри, которые сейчас казались почти человеческими. Увидела шрам, рассекающий левую бровь, и ещё один, поменьше, на подбородке. Увидела, как тяжело вздымается его грудь, будто он тоже волнуется.

— Меня зовут Ян, — сказал он. — Ян Шторм. И я последний, кто видел твоего брата живым.

Глава 2. Рисунок на спине

Она побледнела так, что я испугался — не упадёт ли в обморок.

Маленькая, хрупкая, ростом едва достающая мне до плеча. Светлые, почти платиновые волосы забраны в тугой пучок, из которого выбились несколько прядок — они падали на лицо, и она то и дело убирала их нервным жестом. Курносый нос, яркие голубые глаза, опушённые такими пышными ресницами, что они казались кукольными. В своём чёрном фартуке, перепачканном краской, она смотрелась как подснежник в мартеновской печи — нежно и неуместно.

Я рассматривал её и не верил своим глазам. Неужели это та самая девчонка, которую Костя носил на плечах? Та, чью фотографию он показывал всем в казарме, говоря: «Вот моя сеструха, самая лучшая»?

А ведь это её рисунок. Тот самый, который я нёс на своей шкуре десять лет. Который стал для меня оберегом, напоминанием, что есть вещи, за которые стоит жить и умирать.

— Рассказывайте, — выдохнула она, опираясь спиной о стеллаж с красками. Банки звякнули, одна покатилась и упала на пол, но она даже не обернулась.

Я натянул футболку, но куртку вешать не стал. Мало ли что. Привычка всегда быть готовым к бегству въелась в кровь за эти годы.

— Твой брат спас мне жизнь, — сказал я просто, потому что не умел говорить красиво. Не научился. — Мы сидели в засаде в Чечне, попали в переделку. Он прикрыл меня, когда я менял магазин. Пуля вошла сюда.

Я тронул место под правым ключицей, где до сих пор остался шрам.

— Его убили? — спросила она, и голос её дрогнул, но слёзы она сдерживала. Молодец.

— Нет. Он остался жив, но попал в плен. А я выбрался и два года искал его. Нашёл слишком поздно. Он был уже...

Я замолчал. До сих пор тяжело говорить об этом. Даже спустя десять лет.

— Мёртв? — спросила она, и теперь слёзы всё-таки покатились по щекам. Она не вытирала их, просто стояла и плакала.

— Хуже. Его удерживали как раба, заставляли работать на каменоломне. Когда я его вытащил, он был уже не жилец. Месяц продержался в госпитале и ушёл.

Я не стал рассказывать подробности. Как Костя умирал у меня на руках, как просил позаботиться о сестре, как отдал документы, спрятанные в тайнике. Это было слишком личное. Только для меня.

Она молчала. Слёзы текли, но она не всхлипывала, не вытирала — просто стояла и смотрела на меня этими своими невероятными голубыми глазами.

— Зачем вы пришли? — спросила она наконец. Голос сел, но в нём появилась сталь.

— Потому что его убили не чеченцы. Его убили свои. И я знаю кто. А теперь они добрались до меня. И если ты останешься здесь, они доберутся до тебя.

— Что?

За окном взвизгнули тормоза. Резко, так, что стёкла задрожали. Я выглянул в щель между жалюзи — три чёрных джипа без номеров встали у входа. Из них уже высыпали люди в камуфляже.

— Вот это, — сказал я, хватая её за руку. — Бежим. Живо.

— Куда? Зачем?

— Если хочешь жить — бежим. Потом спросишь.

Я рванул заднюю дверь, ведущую в подсобку, где держали расходники и старую мебель. Она сопротивлялась, пыталась вырвать руку, но сил у неё было как у котёнка.

— Пустите! Я вызову полицию!

— Полиция уже куплена, дурочка. Они тебя закопают вместе со мной.

Мы вылетели во двор. Я тащил её к мотоциклу, припаркованному в кустах — старому «Харлею», который видал виды, но никогда не подводил. За спиной грохнул выстрел — пуля сбила кирпичную крошку над головой.

— Садись! — рявкнул я, запрыгивая на мотоцикл.

Она замешкалась на секунду — в её глазах мелькнуло сомнение, страх, недоверие. Но когда прогремел второй выстрел, и пуля врезалась в стену в полуметре от нас, решение пришло само. Она вцепилась в меня мёртвой хваткой, обхватив руками за талию, и я дал газ.

Мотоцикл взревел и вылетел со двора, едва не снеся ворота.

В зеркале заднего вида я видел, как чёрные джипы разворачиваются в погоню. Люди в камуфляже запрыгивали в машины, кто-то ещё стрелял, но пули уже ложились сзади.

— Держись крепче! — крикнул я, входя в поворот. — Будет больно!

— Куда мы едем?

— Подальше от смерти, девочка. Подальше от смерти.

Она прижалась щекой к моей спине, и даже через куртку я чувствовал, как дрожит её маленькое тело.

Глава 3. Бежать или умереть

Ветер бил в лицо с такой силой, что я не могла дышать.

Я вцепилась в этого сумасшедшего маньяка, вжимаясь лицом в его куртку, пахнущую бензином, дымом и ещё чем-то неуловимым — может, просто им самим. Мотоцикл летел между машинами, выписывая немыслимые пируэты. Сзади выли сирены — наши или их? Я не знала. Я вообще ничего не знала.

— Кто они? — прокричала я, когда мы выскочили на трассу и скорость стала чуть меньше.

— Люди, которые убили твоего брата! — ответил он, не оборачиваясь. — И которые хотят убить меня!

— За что?

— За то, что я слишком много знаю!

Это звучало как дешёвый боевик. Такое показывают по ночным каналам, и всегда кажется, что в жизни такого не бывает. Но пули, свистевшие над головой несколько минут назад, были настоящими. И человек, к которому я прижималась, был настоящим. И татуировка на его спине — тоже.

Я вспомнила Костю. Его смех, его дурацкие шутки, его привычку таскать меня на плечах, когда я уставала гулять. Он говорил: «Ты лёгкая, как пушинка, Милка. Вырастешь — я тебя и не подниму». Я выросла. А он так и остался в моей памяти двадцатилетним.

Он ушёл в армию и не вернулся. Мать спилась и умерла через два года. Я осталась одна в пятнадцать лет. Выживала как могла — училась, работала, поступила в училище, выучилась на мастера тату. Никому не рассказывала, как тяжело было. Никого не просила о помощи.

А теперь оказывается, что его убили не в бою.

— Куда мы едем? — спросила я, стараясь перекричать ветер.

— В место, где нас не найдут.

— Это где?

— Скоро узнаешь.

Через час мы съехали с трассы в лес. Мотоцикл запетлял между соснами по узкой дороге, которую я бы даже дорогой не назвала — так, две колеи, заросшие травой. Ветки хлестали по лицу, я закрывала глаза и молилась, чтобы мы не врезались в дерево.

Потом лес кончился, и мы выехали к озеру.

Оно было красивым — гладким, тёмным, отражающим угасающее небо. На берегу стоял старый дом. Бревенчатый, с заколоченными окнами, покосившимся крыльцом, но на вид крепкий. Дом, в котором когда-то жили.

— Вылазь, — сказал Ян, глуша мотор.

Я слезла. Ноги дрожали, в ушах звенело от ветра, руки онемели от того, как крепко я держалась. Я сделала шаг и чуть не упала — колени подкосились.

— Что это? — спросила я, оглядывая дом.

— Охотничий домик моего отца. Тут мы переждём.

Он подошёл к двери, вынул из-под крыльца ключ — старый, ржавый — и открыл замок. Внутри пахло пылью, сыростью и сухими травами, развешанными по стенам. Ян зажёг керосиновую лампу — электричества здесь не было.

Я вошла внутрь и села на лавку у стены. В голове было пусто. Тело работало на автомате, а мысли застыли где-то там, в салоне, когда началась стрельба.

— Рассказывайте всё, — сказала я твёрдо, глядя на него. — С самого начала. Я имею право знать.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом сел напротив, на такой же старый табурет, достал пачку сигарет, закурил.

— Твой брат был в плену у банды, которая торговала оружием. Не просто банды — структура, со связями, с деньгами. Они держали пленных на каменоломне, заставляли работать. Костя попал к ним, когда его взяли в плен.

— В плен? Его же убили в бою!

— Соврали. Чтобы не искать. Чтобы списать. — Он затянулся, выпустил дым в потолок. — Я нашёл его через два года. Он был жив, но... сам понимаешь. Два года ада. Когда я его вытащил, он продержался месяц. Успел передать мне документы. Список имён. Люди, которые организовали ту засаду, были не чеченцы. Это был наш спецназ. «Кукловоды» — так они себя называли. Они подставляли своих же, чтобы получать награды и деньги. Костя узнал об этом случайно. И они решили убрать свидетеля.

Я слушала и не верила. Это было слишком чудовищно, чтобы быть правдой. Но я смотрела в его зелено-карие глаза и понимала — он не врёт.

— И ты хочешь сказать, что Костю убили свои?

— Именно. А теперь они узнали, что документы у меня. И хотят их вернуть. И заодно убрать свидетелей.

— Где документы?

— В безопасном месте. Завтра поедем за ними. А сегодня...

Он не договорил.

Вдалеке послышался звук моторов.

Ян вскочил, задул лампу и прижал палец к губам.

Мы замерли в темноте.

Глава 4.Волк в клетке

Она дрожала.

Я чувствовал эту дрожь даже через разделяющий нас метр. Маленькая, хрупкая, светловолосая, с глазами цвета северного неба. Курносый нос смешно морщится от страха. Но держится — не плачет, не истерит. Кость. Порода.

Моторы стихли. Потом раздались голоса.

— Дом старый, — говорил кто-то. Голос был низкий, командный. — Проверьте внутри. Если там кто-то есть — валите на месте.

Я выругался про себя. Они обложили нас быстрее, чем я думал. Значит, у них есть доступ к слежке за мной. Значит, они знают про все мои точки. Значит, кто-то слил информацию.

— Есть чёрный ход? — прошептала она. Умница, соображает быстро.

Я кивнул и показал рукой в сторону кухни. Там было окно, выходящее к озеру.

Мы поползли. Пол скрипел под нашими телами — старые доски, рассохшиеся за годы. Каждый звук казался пушечным выстрелом. Я молился всем богам, чтобы эти уроды не услышали.

Окно поддалось со второго толчка. Рама заела от времени, но я навалился плечом, и она поддалась. Я вылез первым, помог выбраться ей. Вода в озере была ледяной — октябрь всё-таки, — но выбирать не приходилось. Мы нырнули почти бесшумно и поплыли под водой к камышам.

Ледяная вода обожгла тело. Я плыл, чувствуя, как немеют мышцы, и молился только об одном — чтобы она выдержала. Она маленькая, хрупкая, замёрзнет быстрее меня.

Когда я вынырнул в камышах, дом уже горел.

Пламя взметнулось к небу, освещая всё вокруг. Тени метались между деревьев. Кто-то кричал, кто-то стрелял в воздух.

— Они подожгли, — прошептала она, стуча зубами так, что я слышал этот стук даже на расстоянии. — Если бы мы остались...

— Если бы мы остались, нас бы нашли. Не в огне, так после. — Я прижал палец к губам. — Тихо. Плыви к берегу.

Мы выбрались на другой стороне озера, в часе ходьбы от дома. Я знал здесь каждую тропу — в этих краях прошло моё детство. Каждую ночёвку с отцом, каждую рыбалку, каждую охоту.

— Куда теперь? — спросила она. Голос дрожал, но она держалась.

— В горы. Там у меня схрон. Документы там.

— Ты идиот! — вдруг выпалила она. Глаза её сверкнули в темноте — голубые, яркие, даже сейчас. — Мы могли погибнуть! Ты втянул меня в это, не спросив! Я не хочу умирать!

Она колотила меня кулаками в грудь, и я не останавливал. Пусть выплеснет. Пусть выпустит страх. Это лучше, чем держать в себе.

— Ты уже была в этом, — сказал я, когда она выдохлась. Взял её за запястья, остановил. — С того момента, как твой брат отдал документы мне. Они бы нашли тебя рано или поздно. По документам, по связи, просто перетрясли бы всех, кто знал Костю. Я просто пришёл первым.

Она замерла, глядя на меня расширенными глазами. Лунный свет отражался в мокрых прядях её светлых волос, делая их серебряными. Голубые глаза с пышными ресницами смотрели с ужасом и злостью. И с чем-то ещё. С чем-то, чему я боялся дать имя.

— Ты мог просто предупредить, — сказала она тихо. — Позвонить, написать. Сказать, чтобы я уехала.

— И ты бы мне поверила?

Молчание было ответом.

— Вот именно. А теперь пошли. Надо двигаться, иначе замёрзнем насмерть.

Глава 5. Ночная трасса

Мы шли всю ночь.

Я никогда не думала, что мои ноги способны на такое. Ботинки промокли насквозь, джинсы изодрались о ветки, руки были в царапинах от колючек. Но Ян шёл впереди, молчаливый и несгибаемый, высокий, широкоплечий, тёмный силуэт на фоне ночного неба. Он не оглядывался, но я знала — он слышит каждый мой шаг, каждое моё дыхание. И я просто не могла отстать. Не могла позволить себе слабость.

Где-то в глубине души я понимала: если я упаду, он понесёт меня. Но я не хотела, чтобы он нёс. Я хотела идти сама. Доказать себе, что я не просто хрупкая блондинка с голубыми глазами и курносым носом. Что во мне есть стержень.

Лес закончился неожиданно. Мы вышли к скалам. Ян уверенно двинулся вдоль каменной гряды, и через полчаса я увидела пещеру. Небольшой разлом в скале, прикрытый валуном.

— Здесь, — сказал он, отодвигая валун с такой лёгкостью, будто тот весил не сто килограммов, а пушинку.

Внутри было сухо. Кто-то явно готовился к долгому сидению — лежали спальники, стояла горелка, на импровизированных полках — банки с консервами, крупы, вода в бутылках.

— Ты часто тут бываешь? — спросила я, падая на спальник. Ноги гудели, мышцы сводило судорогой.

— Когда надо исчезнуть.

Он разжёг горелку и поставил греться воду в старом закопчённом котелке. Потом скинул куртку и остался в одной футболке. Я снова увидела очертания татуировки под тканью. И шрамы. Много шрамов.

— Покажи, — попросила я. — Дай посмотреть, как легло.

Он стянул футболку.

Я подошла и провела пальцами по рисунку. Мои линии. Моя работа. Через десять лет она выглядела так, будто сделана вчера. Краска не поплыла, линии не расплылись. Хороший мастер тогда работал.

— Кто тебе её сделал?

— Какой-то мастер в одном горном ауле. Я тогда был без сознания, твой брат просил местных сохранить рисунок. Они и сохранили. На моей шкуре.

Я убрала руку. Слишком интимно. Слишком близко. Я чувствовала жар его тела даже на расстоянии.

— Расскажи о нём, — попросила я. — О Косте. Каким он был там?

Ян долго молчал. Зелено-карие глаза смотрели куда-то в прошлое. Потом заговорил.

— Он был сильным. Даже когда его пытали, не сдал своих. Не сдал меня. Они предлагали ему свободу в обмен на информацию, но он молчал. Я нашёл его в каменоломне, он таскал камни с цепью на ногах. И когда увидел меня, улыбнулся. Сказал: «Я знал, что ты придёшь, Шторм. Ты же как пёс — если взял след, не отпустишь».

Я слушала и плакала. В этот раз не скрывая слёз.

— Ты была для него всем, — добавил Ян. — Он постоянно говорил о сестре. О том, как научил тебя плавать. Как вы прятались от грозы под столом. Как ты рисовала ему открытки на день рождения. У него в нагрудном кармане всегда лежала твоя фотография. Маленькая, потрёпанная. Ты там лет двенадцать, с косичками, улыбаешься во весь рот. Он показывал всем: «Смотрите, какая у меня сестра!»

— Хватит, — прошептала я. — Пожалуйста.

Он замолчал. А потом сделал то, чего я совсем не ожидала.

Он обнял меня.

Просто притянул к себе и обхватил руками. Я уткнулась лицом в его грудь и разрыдалась. Впервые за десять лет. Впервые с того дня, как пришла похоронка.

Он гладил меня по голове и молчал.

И в этом молчании было больше утешения, чем в любых словах.

Глава 6. Приют

Она уснула у меня на груди.

Спальник был узким — я предусматривал тут только одно место, для себя. Рассчитывал на короткие пересидки, на несколько часов, не больше. Но когда она заснула, прижавшись ко мне всем телом, я понял, что не могу её разбудить. Не могу отодвинуть. Не могу сделать ничего, что нарушило бы этот момент.

Светлые волосы разметались по моей руке. Голубые глаза закрыты, пышные ресницы отбрасывают тени на бледные щёки. Курносый нос смешно морщится во сне — ей что-то снится. Надеюсь, хорошее. Она заслужила хорошие сны.

Я смотрел на неё и думал, как так вышло, что я, волк-одиночка, впустил в свою жизнь чужого человека.

Рост у меня под метр девяносто, вес за сотню — я привык, что меня боятся. Привык, что женщины шарахаются или, наоборот, лезут к «опасному мачо», думая, что это сексуально. А эта... маленькая, светловолосая, с голубыми глазами и курносым носом — она смотрела на меня без страха. С вызовом. С болью. С доверием.

Она посмотрела на мои шрамы и не отвернулась. Она прикоснулась к моей татуировке и не содрогнулась. Она плакала у меня на груди и не стеснялась.

А Костя...

Мы были не просто сослуживцами. Мы были братьями по оружию. Он спас мне жизнь, вытащив из-под пуль, а я не смог спасти его. Я пришёл слишком поздно. Успел только вынести тело из этого ада.

Воспоминания нахлынули, как всегда, не вовремя.

...Тот день в госпитале. Костя лежал на койке, обмотанный бинтами, исхудавший так, что рёбра можно было пересчитать. Глаза ввалились, кожа серая, но он улыбнулся, когда я вошёл.

— Шторм, — прохрипел он. — А я знал, что ты придёшь. Ты же как пёс — если взял след, не отпустишь.

— Молчи, — сказал я, садясь рядом. — Ты поправишься.

— Нет. Я своё отходил. — Он закашлялся, и я увидел кровь на губах. — Слушай... у меня к тебе просьба.

— Говори.

— Сестра у меня. Милана. Мать спилась после моей похоронки, девочка одна осталась. Ей тогда пятнадцать было, сейчас уже... не знаю. Я её десять лет не видел. Ты... присмотри за ней, ладно? Если сможешь.

— Присмотрю.

— Обещай.

— Обещаю.

Он закрыл глаза и через три дня умер.

А я выполнил обещание только через десять лет. Потому что сам был в аду. Потому что мстил. Потому что не имел права появляться в её жизни, пока за мной охотятся. Пока я сам не разобрался с теми, кто убил Костю.

Но теперь она здесь. Рядом. И я больше не отпущу.

Милана вздохнула во сне и перевернулась на другой бок, уткнувшись носом мне в подмышку. Я усмехнулся. Даже во сне она ищет тепло.

Снаружи завывал ветер. Октябрь в горах — это тебе не шутки. Пещера защищала от непогоды, но холод всё равно пробирался сквозь щели. Я подтянул спальник повыше, укрывая нас обоих.

Она что-то пробормотала во сне. Кажется, моё имя.

— Спи, маленькая, — прошептал я, касаясь губами её макушки. Волосы пахли дымом и лесом. — Я здесь. Я никуда не уйду.

И в этот момент я понял, что пропал.

Что бы ни случилось дальше, я не смогу её бросить. Даже если придётся выбирать между местью и ею.

Я выбираю её.

Глава 7. Исповедь под дождем

Я проснулась от запаха жареного мяса.

Сначала подумала, что это сон. Слишком уж нереальным казалось: пещера, холод, каменный пол — и вдруг запах еды, от которого сводит желудок и текут слюнки. Но когда открыла глаза, увидела Яна.

Он сидел у входа в пещеру, прямо на камнях, и жарил на костре куски консервированной тушёнки, нанизанные на прутики. Дождь за его спиной лил стеной — настоящий ливень, каких я давно не видела, — но внутри было сухо и тепло. Костёр разведён так умело, что дым уходил в расщелину наверху, не задымляя помещение.

— Доброе утро, соня, — сказал он, не оборачиваясь. — Есть будешь?

Я села. Тело ломило после ночи на камнях — спальник спальником, а каменный пол есть каменный пол. Каждый сустав ныл, мышцы затекли. Поправила выбившиеся из пучка светлые пряди, протёрла глаза.

— Который час?

— Полдень. Ты проспала почти шесть часов.

— А ты?

— Я не сплю, когда опасно.

Он повернулся, и я снова увидела его глаза — зелено-карие, с хищным отливом, который в свете костра казался почти золотым. Высокий, широкоплечий, тёмные волосы стянуты в хвост, на скуле ссадина, футболка облепила мощный торс. Красивый. Опасный. Мой?

Он протянул мне прутик с мясом. Я взяла и с удивлением поняла, что зверски голодна.

— Спасибо, — сказала я, набрасываясь на еду.

— Не за что. Нам силы нужны.

Я жевала и смотрела, как дождь хлещет по скалам. В пещере было почти уютно. Странное чувство — уют в бегах, под угрозой смерти, в компании незнакомца, который стал за эти дни ближе, чем многие, кого я знала годами.

— Ян, — позвала я, когда с едой было покончено.

— М?

— А где ты научился так выживать? В армии?

Он помолчал, глядя на огонь. Пламя отражалось в его глазах, делая их ещё более загадочными.

— И в армии тоже. Но больше — после. Когда искали Костю. Два года по горам, по лесам, по чужим территориям. Если не умеешь развести огонь из ничего и найти еду в пустыне — сдохнешь. Я не хотел сдыхать.

— Страшно было?

— По-всякому. — Он усмехнулся. — Знаешь, человек ко всему привыкает. Даже к страху. Сначала ты боишься, что тебя убьют. Потом боишься, что не успеешь сделать дело. Потом вообще перестаёшь бояться. Остаётся только злость.

Я отставила прутик и подсела ближе. Дождь за стеной усилился, барабанил по скале, создавая ощущение, что мы в надёжном укрытии.

— Расскажи ещё о нём. О Косте.

Ян долго молчал. Я уже думала, что не ответит. Но потом заговорил.

— Он любил рассказывать о тебе. У него в нагрудном кармане всегда лежала фотография. Маленькая, потрёпанная, с загнутыми уголками. Ты там лет двенадцать, с косичками, улыбаешься во весь рот, передних зубов не хватает. Он показывал всем: «Смотрите, какая у меня сестра! Самая лучшая!» В казарме над ним смеялись, а он не обижался. Говорил: «Вы просто завидуете».

Я сглотнула ком в горле.

— А ещё... когда мы сидели в засаде, он травил байки. Часами мог рассказывать. Как вы в детстве воровали яблоки у соседа, а он вас поймал и заставил всё съесть, хотя они были зелёные. Как он учил тебя плавать, а ты воды боялась, и он таскал тебя на плечах в озеро, пока не перестала бояться. Как ты первый раз набила тату — подушку иголкой исколола, пыталась ему рисунок сделать.

Я рассмеялась сквозь слёзы. Смех получился всхлипывающим, но искренним.

— Было дело. Я тогда думала, что тату — это просто рисунок на коже. Не понимала, что это навсегда. Что больно. Что нужно специальное оборудование. Просто взяла иголку, нитку, тушь... Костя орал так, что соседи вызвали полицию.

— Он рассказывал. — Ян улыбнулся. Впервые за всё время я увидела его настоящую улыбку — тёплую, почти мальчишескую. — Говорил: «Моя сестра — тату-мастер от бога. Просто бог тогда ещё не дал ей нормальный инструмент».

Мы замолчали. Дождь шумел за стеной, костёр потрескивал, и в этом шуме было что-то успокаивающее.

— А теперь понимаешь? — спросил Ян.

— Что?

— Теперь понимаешь, что тату — это навсегда?

Я посмотрела на него. На его шрамы, на татуировку под футболкой, на зелено-карие глаза.

— Теперь понимаю. Некоторые вещи остаются с тобой навсегда. Хочешь ты того или нет.

Он протянул руку и убрал прядь волос с моего лица. Пальцы у него были тёплые, шершавые.

— Иди сюда, — сказал он тихо.

Я придвинулась, и он обнял меня. Просто обнял, прижав к своей широкой груди. За окном лил дождь, в пещере потрескивал костёр, а я сидела в руках человека, которого знала всего два дня, и чувствовала себя в безопасности.

Впервые за десять лет.

Глава 8. Первый поцелуй на пепелище

Мы вышли в сумерках.

Дождь кончился, но небо оставалось тяжёлым, серым, набухшим влагой. Я вёл её по тропам, известным только мне. Лес после дождя пах прелью, мокрой хвоей и грибами. Под ногами хлюпала грязь, ветки хлестали по лицу, но мы шли.

Милана шла за мной, не отставая. Маленькая, светлая, голубоглазая. Курносый нос, пышные ресницы. В своей мокрой куртке она напоминала промокшего воробья — такого же нахохленного и упрямого. Но в её глазах горел огонь. Она не жаловалась, не ныла, не просила остановиться.

— Долго ещё? — спросила она, когда мы в очередной раз перелезали через поваленное дерево. Я помог ей, подав руку, и её маленькая ладонь утонула в моей.

— Час. Если не заблудимся.

— А ты можешь заблудиться?

— В этом лесу — нет. Я тут каждый куст знаю.

Это была правда. Здесь, в этих краях, прошло моё детство. Охотничий домик отца, лес, озеро, эти тропы — всё это было моим миром до армии. А после армии я вернулся сюда уже другим человеком. С шрамами на теле и на душе.

— Ян, — позвала она. — А твои родители?

— Мать умерла, когда я был мелкий. Рак. Отец — пять лет назад. Сердце.

— Прости.

— Давно было. Я уже привык.

— К такому не привыкают, — тихо сказала она.

Я не ответил. Что тут скажешь?

Мы вышли к кладбищу. Оно возникло внезапно — старые, покосившиеся кресты, замшелые надгробия, покосившаяся ограда. Местные сюда не ходили. Говорили, нечисто. Детей пугали: «Не ходи на старое кладбище, там мертвецы ходят».

— А ты не боишься? — спросила она, когда мы пробирались между могил. Голос у неё был ровный, но я чувствовал — она волнуется.

Я обернулся. Луна пробилась сквозь тучи и осветила нас. Она наверняка видела мои зелено-карие глаза, шрам на скуле, тёмные волосы, выбившиеся из хвоста. Видела, как я смотрю на неё.

— Мертвецы — меньшее из зол, — ответил я. — Бойся живых.

Склеп моей бабки стоял в самом конце кладбища, у старого дуба, которому было лет двести, не меньше. Массивное каменное сооружение с заржавевшей решёткой, с выбитыми буквами на табличке. Я подошёл, отодвинул решётку — она поддалась со скрипом, который в ночной тишине прозвучал как выстрел.

— Здесь? — прошептала Милана.

— Здесь.

Внутри пахло сыростью, тленом и ещё чем-то сладковатым — может, старыми венками, может, просто временем. Я зажёг фонарик на телефоне — света хватило, чтобы разглядеть старые гробы, иконы в углу, полусгнившие цветы.

— Жутковато, — призналась она.

— Привыкнешь. Я с детства сюда лазал. Бабку навещал.

— Не боялся?

— А чего бояться? Она меня любила.

Я нашёл тайник в стене. Отодвинул камень, который десятилетиями никто не трогал, и достал металлическую коробку из-под печенья. Внутри были документы. Флешки. Фотографии. Всё, что Костя собирал годами.

— Здесь всё, — сказал я, открывая крышку. — Имена, даты, схемы. Если это отдать журналистам — «Кукловоды» рухнут. Все, до одного.

— Ты уверен?

— Уверен. Я десять лет это собирал.

Она подошла ближе, заглядывая в коробку. В свете фонарика её светлые волосы казались серебряными, голубые глаза сияли.

— Ян, — сказала она тихо. — А что будет с нами? Когда всё закончится?

Я посмотрел на неё. На её курносый нос, на пышные ресницы, на губы, которые сейчас дрожали — то ли от холода, то ли от волнения.

— Не знаю, — ответил я честно. — Но я хочу, чтобы ты была рядом.

Она подняла на меня глаза. И в этот момент за стеной склепа раздались шаги.

Я задул фонарик и прижал палец к губам. Милана замерла, вцепившись в мою руку. Я чувствовал, как колотится её сердце — или это моё?

Шаги приближались. Много шагов. Они окружили склеп.

— Выход один, — прошептал я, показывая на дыру в крыше. — Наверх.

Я подсадил её. Она полезла первой — маленькая, ловкая. Я за ней, прихватив коробку.

Мы выбрались на крышу склепа как раз в тот момент, когда дверь внизу слетела с петель. Кто-то орал, кто-то стрелял внутрь.

— Бежим! — крикнул я.

И мы побежали.

Глава 9. Тени прошлого

Это была самая безумная гонка в моей жизни.

Мы мчались между могил, перепрыгивая ограды, уворачиваясь от веток. Сзади слышались крики и выстрелы. Пули цокали по надгробиям, высекая искры, сбивали кресты, врезались в землю у самых ног. Я вцепилась в коробку с документами, прижимая её к груди как величайшую драгоценность, и бежала, бежала, бежала.

Ян был впереди — высокий, тёмный силуэт, разрезающий ночь. Он оглядывался, проверяя, не отстаю ли я. Его зелено-карие глаза горели в темноте, как у волка.

— Сюда! — крикнул он, сворачивая влево.

Мы вылетели на просеку. Впереди, метрах в ста, стоял старенький «уазик», который мы оставили утром у входа в лес.

— К машине!

Я бежала из последних сил. Лёгкие горели, ноги подкашивались, в боку кололо так, что хотелось лечь и умереть. Светлые волосы выбились из пучка и лезли в лицо. Я откидывала их и бежала дальше.

Ян запрыгнул за руль, я — рядом. Ключи были в замке зажигания — он никогда их не вынимал, говорил, в лесу это ни к чему. Никто не угоняет машины в такой глуши.

Мотор завёлся с третьего раза. Сначала кашлянул, потом чихнул и наконец взревел.

— Давай, давай, давай! — рычал Ян, выжимая педаль.

Машина дёрнулась и понеслась, ломая кусты, подпрыгивая на кочках. Сзади грохнул выстрел — пуля пробила заднее стекло. Я вскрикнула и пригнулась, закрывая голову руками.

— Держись! — рявкнул Ян, выворачивая руль.

«Уазик» заскользил по грязи, но выровнялся и вылетел на трассу. Ян вдавил педаль в пол, и мы понеслись в ночь, оставляя за собой облако грязи и дыма.

Я перевела дух и посмотрела в зеркало заднего вида. Там, в темноте, зажглись фары. Много фар.

— Они не отстанут, да? — спросила я, хотя знала ответ.

— Ни за что, — подтвердил Ян. — У нас теперь есть то, что их уничтожит. Они пойдут до конца.

Я посмотрела на коробку у себя на коленях. Обычная металлическая коробка из-под печенья, с цветочками на крышке. А внутри — смерть для целой банды. Для людей, которые убивают своих же.

— И что нам делать? — спросила я.

Ян посмотрел на меня. В свете приборов его лицо казалось высеченным из камня. Зелено-карие глаза горели решимостью. На скуле запёкся пот, тёмные волосы растрепались, но он был прекрасен в этот момент.

— Довериться друг другу. До конца.

— Я уже доверилась, — ответила я. — Когда села на твой мотоцикл. Когда не убежала в лесу. Когда не бросила тебя там, на кладбище.

Он усмехнулся.

— Тогда держись, Милана. Будет долгая ночь.