Танец с огнем

1

Я буду падать, падать, и падать... Но когда я встану — упадут все. (Великолепный век. Хюррем Султан)

Волна набегала за волной на холодный, черный в сумерках пляж, тонко припорошенный снегом. Снег лежал неровно — тончайшей, едва различимой вуалью на сером, плотно слежавшемся песке и чуть более заметно белел на округлых валунах у самой кромки прибоя.

Снежинки падали медленно, нерешительно, словно бледная, умирающая мошкара. Они кружились в сыром воздухе, цеплялись за черные мокрые камни, за выбеленные солью обломки дерева, за спутанные комки водорослей — и мгновенно исчезали, растворяясь от теплого, солоноватого дыхания моря. Но на их место тут же опускались новые — бесконечные, безмолвные, упрямо белые.

Море шумело тяжело и недовольно.

Оно привыкло к ласковому южному солнцу, к золотистой ряби, к прозрачной бирюзе и ленивому шороху гальки под босыми ногами. А теперь его били холодом. Зима дышала прямо в лицо — резким, металлическим ветром, пытаясь сковать, заковать в ледяную корку, утихомирить, заставить замолчать. Но море сопротивлялось.

Волны вставали почти вертикально — на метр, полтора, — гневно рокотали, рвали тонкую пленку льда и снега, с хрустом перекатывали камни размером с кулак и побольше. Каждый удар выплевывал на берег новые трофеи: розоватые створки раковин, лохматые бороды водорослей, обглоданные морем куски досок, пластиковые обрывки, чья-то потерянная леска, скрученная в узел. Все это мгновенно покрывалось тонкой белой пылью — и тут же смывалось следующим накатом.

Снег и море вели между собой молчаливую, упрямую войну.

Наблюдающая за морем женщина холода не замечала. Она сидела совсем недалеко от того места, куда еще доставали волны, на влажном, большом куске дерева, около разведенного костра. Снег падал тихо, ласково. Мягкие хлопья оседали на ее растрепанных рыжих волосах, превращая их в седеющую от инея гриву, таяли на щеках, оставляя холодные дорожки, искрились крошечными звездами в свете огня, но она не замечала и этого. Взгляд ее был устремлен куда-то за линию прибоя, в свинцово-серую, тяжелую даль, где небо и вода сливались в одну непроницаемую стену.

Рядом с ней, у самых ног, примостилась серая, ничем не примечательная кошка — невесть откуда взявшаяся в этом пустом месте. Шерсть у нее была слипшейся от мороси и снега, но глаза желтые, спокойные. Кошка сначала просто сидела, потом бесшумно подобралась ближе к теплу. Женщина не шелохнулась, когда та осторожно вытянула нос к свертку рядом с ней — нетронутому сэндвичу, завернутому в бумагу. Кошка стянула его одним точным движением, развернула, быстро съела, облизнулась и, блаженно жмурясь, свернулась клубком на прогретом дереве, поджав под себя лапы. Хвост ее медленно покачивался в такт дыханию костра.

Женщина ничего этого не видела.

Иногда она отводила взгляд от моря и смотрела вниз — на свои руки, лежавшие на коленях. Тонкие, когда-то изящные пальцы теперь были покрыты сетью мелких морщин, потрескавшейся кожей, мозолями и заусенцами — следами холода, бесконечной воды, чистящих средств, жестких щеток, веревок, соли. Ногти были коротко острижены, местами обломаны, кожа на костяшках покраснела и шелушилась. Руки, которые выглядели старше, чем ее лицо.

Стоявший в полумраке холодного, пустого на зиму, отеля мужчина невольно любовался тонким профилем, четко вырисованном на фоне огня и серого неба. За несколько проведенных в отеле дней он изучил это лицо до мельчайших деталей: высокий лоб, фарфоровая кожа, покрытая россыпью бледных веснушек, большие серо-голубые глаза в обрамлении длинных, темных ресниц, тонкие крылья носа, поджатые, чуть бледные губы. Лицо мадонны в окружении грязи. Старая одежда — часто с чужого плеча: потертый свитер, слишком большой, рукава закатаны несколько раз, джинсы, выцветшие до белизны на коленях, куртка с облезшей молнией. Волосы — ярко-рыжие, густые, но без ухода — она заплетала их в тугую косу и крепко стягивала на затылке резинкой или просто куском веревки, чтобы не мешали, руки – израненные, потрескавшиеся, разъеденные белизной и хлоркой. Ни украшений, ни следов косметики — только усталость, въевшаяся в черты, как соль в кожу.

Она редко поднимала на него глаза, отвечала всегда односложно. Заселила в номер, выдав ключи от номера и от кухни, уточнила, что именно он предпочитает из еды. Каждые три дня она приходила убирать: тщательно, маниакально не пропускала ни пылинки под кроватью, ни пятна на зеркале, ни крошки в углу. Двигалась бесшумно, как тень, и уходила так же — не сказав лишнего слова.

Мужчина стоял у окна второго этажа, опираясь плечом о холодную стену, и смотрел вниз — на нее, на костер, на кошку, что грелась у огня, на бесконечный шум волн. А после – достал телефон и набрал заветный номер. Он не ждал ответа, отсчитал ровно три гудка и сбросил вызов. Сигнал подан – он ждал звонка.

Который последовал незамедлительно, точно тот, кто был на другом конце связи ощутил важность вызова.

— Я нашел ее, — тихо сказал мужчина, не отрывая зеленых глаз от женщины, неподвижной, как статуя.

— Уверен? – после паузы спросили с того конца. Голос звучал тихо, но эмоции мужчина считал безошибочно – страх и радость, надежда и горечь.

— Да. Это она. Живая.

Голос молчал, переваривая ответ.

— Я знал, — наконец, ответил он. – Знал. Как… — он с трудом выдавил слова, — как она?

— Плохо, — ответил мужчина, поджимая тонкие губы и нахмурившись.