Танго долгой дороги

Глава 1

Гул аэропорта был похож на звук огромного сердца — низкий, ритмичный, не останавливающийся ни на секунду. Филипп сидел, зажатый между спинкой холодного кресла и этой пульсацией, и ловил себя на мысли, что застыл в странной промежуточной точке бытия. Не здесь и не там. Свой рейс он ждал уже полчаса, но время вокруг будто загустело, потеряло линейность. Каждая минута ощущалась отдельно, как будто её можно было взвесить на ладони, рассмотреть со всех сторон и с грустью положить обратно в невидимую копилку безвозвратно потраченных мгновений.

Он смотрел на табло. Зелёные цифры и буквы, сменяющие друг друга с гипнотической регулярностью, были похожи на тиканье гигантских часов, отсчитывающих что-то большее, чем время вылетов. Они отсчитывали жизни. Вот только что приземлился рейс из Дубая — кто-то провёл там две недели отпуска, и теперь эти четырнадцать дней стали прошлым, законсервированным в памяти и на фотографиях. А вот началась посадка на рейс в Бангкок — кто-то только собирается прожить свои десять дней в будущем. И так без конца. Самолёты, как челноки, сшивали лоскуты человеческих судеб, а люди внутри них даже не задумывались, что каждый такой «лоскут» — это безвозвратный вычет из общего, отпущенного им запаса.

«А какой у меня запас?» — мысль ударила, как тихий, но отчётливый удар колокола где-то внутри. Ему было сорок два. Всю жизнь эта цифра казалась абстрактной, даже где-то далёкой, пока однажды утром он не поймал в зеркале не своё отражение, а взгляд человека, который уже пересёк экватор. Времени впереди, если повезёт, могло быть ещё столько же. Но это был обманчивый расчёт. Он решил посчитать честно, как привык считать сметы на работе, вычитая всё лишнее.

«Сорок два, — подумал он, и цифра повисла в сознании тяжелым, неподъемным грузом. — Что такое сорок два года? Это пятнадцать тысяч триста тридцать дней. Если вычесть треть на сон, еще лет десять на учебу, болезни, очереди, дорогу, бессмысленные разговоры, выполнение чужих просьб и просто прокрастинацию… Остается горсть. Горсть живых, наполненных своим собственным смыслом дней. Где они?»

Он закрыл глаза, пытаясь их сосчитать, вспомнить.

События как будто были, но дни, из которых они состояли, сливались в однородную массу. Как бетон. Как этот ровный, неменяющийся свет в аэропорту. Пять лет назад он расстался с Мариной. Год назад умер отец. События-отметины. Но сами дни, те самые, живые клетки времени, куда-то делись. Их съела рутина. Она превратила жизнь в эффективный, хорошо отлаженный логистический процесс, где у каждого часа было свое назначение, а между ними оставались лишь крошечные, непригодные для использования пустоты, вроде этой — ожидание посадки.

Он открыл глаза. На табло, сверкая зелеными пикселями, горело: «SU-2140 Нижневартовск Посадка 19:45». До начала оставалось минут двадцать. Двадцать минут чистого, ничем не занятого времени. Обычно он в такие моменты проверял почту, листал ленту новостей, звонил. Сегодня телефон лежал в кармане куртки мертвым грузом. Ему вдруг стало физически противно прикасаться к нему. Это был инструмент его рабства, дистанционный пульт управления им самим.

Вместо этого он наблюдал, как луч солнца медленно, со скоростью часовой стрелки, ползет по полу, добираясь до носков его туфель. Он сфокусировался на этом движении. Вот оно. Вот настоящее время. Не цифры на табло, не расписание в ежедневнике, а этот неостановимый, величавый и равнодушный ход света по твердой поверхности мира. Оно текло сквозь него, Филиппа, как сквозь пустое место. Он не чувствовал его течения, потому что сам был неподвижен, застыл в роли, которую сам же и выбрал — или которая выбрала его?

Он вспомнил, как лет в десять отец подарил ему песочные часы. Два стеклянных конуса, соединенных тонкой горловиной, и красный, невероятно мелкий песок внутри. Он мог часами переворачивать их, зачарованно наблюдая, как, струйка за струйкой, зернышко за зернышком, жизнь перетекает из верхней колбы в нижнюю. Это было гипнотизирующе и страшно. Потом часы разбились. И ощущение времени как физической, зримой субстанции пропало. Оно стало абстракцией. Цифрой в углу экрана. Сроком в календаре. «К пятнице». «Через месяц». «Через пять лет».

«А что, если перевернуть часы обратно? — пронеслась вдруг дерзкая, почти детская мысль. — Не в смысле вернуть молодость. А в смысле… остановить этот автоматический переход. Взять и зажать горловину. Хотя бы на миг».

Он потянулся к внутреннему карману пиджака, где лежал посадочный талон и паспорт. Достал длинный узкий бумажник. В отделении для мелочи, под забытыми монетами, лежала старая, пожелтевшая от времени фотография. Он вытащил ее. На ней он сам, лет двадцати пяти, стоит на фоне Эйфелевой башни. Не один. Рядом с ним та самая девушка, Марина, с которой они тогда ездили в Париж на последние деньги. Она смеется, запрокинув голову, ветер растрепал ее волосы. Он на фото смотрит не на башню, а на нее. И в его глазах — не просто радость, а некое изумление, восторг от самого факта существования этого момента: он здесь, она здесь, Париж вокруг, и впереди — целая жизнь.

Что случилось с тем парнем? Куда девался тот свет, что был в его глазах? Он не стал циником, не разочаровался в мире. Он просто… уснул. Уснул за рулем собственной жизни и теперь ехал по накатанной колее, лишь изредка моргая, когда колдобина встряхивала салон.

Итак, сорок два года. Вычитаем детство, смутное подростковое становление — лет до восемнадцати. Остаётся двадцать четыре года сознательной взрослости. Из них восемь часов в сутки — сон. Это сразу треть. Остаётся шестнадцать лет. Быт, обязательства, болезни, вынужденное безделье, пустые разговоры, всё то, что не приносит ни капли настоящего удовлетворения, а лишь поддерживает жизнь на плаву — ещё как минимум половина. Остаток — восемь лет. Восемь лет из сорока двух. Две тысячи девятьсот двадцать дней. И это в лучшем случае.

Восемь лет.

Он вдруг с леденящей ясностью представил себе эти восемь лет как стопку чистых, хрустящих листов бумаги. Огромная, внушительная стопка. Но если начать их тратить — по листу в день, — то пачка будет таять на глазах. Неумолимо. И вот уже через месяц она заметно уменьшится. Через год — сократится на добрую четверть. А через пять лет… Он зажмурился, пытаясь отогнать этот образ, но он въелся в сознание.

Глава 2

Объявление о задержке рейса прозвучало как нечто само собой разумеющееся. Голос диктора, лишенный всяких эмоций, кроме профессиональной сочувственной скорби, растянул неопределенное «ещё минут сорок пять» в воздухе, уже насыщенном усталостью и терпением. Филипп вздохнул, но, к своему удивлению, не почувствовал привычного раздражения. Эти сорок пять минут были теперь не украденными, а подаренными. Вырванными из череды обязанностей и переданными ему в безраздельное пользование.

Время в зале ожидания текло иначе. Оно не бежало вперед, к вылету, а застывало в густом, тягучем амбре кофе, пыли и усталости. Филипп сидел в своем кресле у колонны, откуда было видно сразу несколько секторов, и наблюдал. Его собственный рейс где-то значился в расписании, но этот час, выпавший из жизни, принадлежал теперь только ему. Он решил потратить его на людей — незнакомых, мимолетных, но таких же, как он, запертых в этом пространстве между «откуда» и «куда».

Прямо напротив, через проход, устроилась молодая пара. Он – в дорогих кроссовках и с новеньким рюкзаком, она – в мягком свитере, прижимала к груди плюшевого медвежонка. Они не ссорились. Они строили планы. Их тихий, быстрый диалог долетал обрывками.

—…и сразу от аэропорта на автобусе, — говорила девушка, тыкая пальцем в экран планшета. — Я посмотрела, он ходит каждый час. Мы успеем?
— Успеем, Лер, не парься, — парень лениво протянул руку и поправил прядь у неё на виске. — У нас же три недели. В первый день можно вообще ничего не делать. Просто выспаться.
— Как это – ничего не делать! — она фальшиво возмутилась, но глаза смеялись. — Мы же должны всё посмотреть! Храм в скале, тот самый пляж с чёрным песком…
— Всё успеем, я тебе говорю. Мы же не на забег приехали. Мы приехали быть вместе. Вот хоть тут, в этой душной дыре, — он обнял её за плечи, и она прижалась к нему, забыв на секунду о планах.

Филипп отвел взгляд. В их словах не было ничего особенного, но в них звучала та самая уверенность в бесконечности времени, которая когда-то была и у него. «Три недели» для них звучало как вечность. Они верили, что успеют всё. И, глядя на их сплетённые руки, Филипп почти поверил вместе с ними. Но где-то в глубине сознания шевельнулся холодный червячок сомнения: а что, если они правы? Что, если не в количестве дней дело, а в этом умении быть «здесь и сейчас», даже в душной дыре аэропорта? Они не считали минуты до вылета — они просто жили в них.

Чуть дальше, у стойки с бесплатной водой, разворачивалась другая сцена. Пожилая женщина в аккуратном пальто и шляпке пыталась объясниться с молодым барменом из соседнего кофейного островка. У неё дрожали руки.
— Молодой человек, я понимаю, но у меня диабет, — её голос был тонким, почти детским от смущения. — Мне нужно что-то сладкое, срочно. Сок, пожалуйста. Я заплачу.
Бармен, парень лет двадцати, с серьгой в брови и равнодушным лицом, разводил руками.
— Бабуль, у меня нет сока. Только кофе, вода, сэндвичи. В сэндвичах, может, сахар есть. Берите сэндвич.
— Я не могу есть сэндвич, у меня зубов нет своих, — она уже почти плакала. — Сок, ну пожалуйста…
— Да откуда я вам сок возьму? — парень начал терять терпение. — У меня меню строгое. Вот автомат там, может, там есть.

Филипп уже было поднялся, чтобы помочь, но его опередил мужчина средних лет в спортивной куртке. Он подошёл к стойке, молча достал из своего рюкзака небольшую упаковку яблочного сока с трубочкой и протянул женщине.
— Возьмите, пожалуйста. У меня как раз запасной.
Женщина посмотрела на него растерянно, потом на сок. Слёзы брызнули у неё из глаз.
— Спасибо вам, родной… Я вам…
— Не стоит, — мужчина мягко улыбнулся. — Здоровье важнее. Пейте.
Он помог ей вставить трубочку, кивнул бармену, который лишь пожал плечами, и отошёл обратно к своему чемодану. Вся сцена заняла меньше минуты. Филипп видел, как дрожь в руках у старушки постепенно утихла, как она сделала первый глоток и закрыла глаза с облегчением. Мимолётный кризис был исчерпан. Просто потому, что один человек не прошёл мимо. В этой маленькой истории время для женщины могло остановиться самым страшным образом. Но этого не произошло. Кто-то подарил ей эти минуты, а может, и часы спокойствия. Филипп поймал себя на мысли, что завидует тому мужчине не в благородстве поступка, а в его простоте и своевременности. Он успел помочь. Не раздумывая, не рассчитывая последствия. Просто успел.

Неподалёку, у витрины магазина сувениров, разыгрывалась семейная мелодрама. Женщина лет тридцати с усталым, но нежным лицом пыталась успокоить маленькую девочку, лет четырёх, которая устроила истерику, указывая на плюшевого белого медведя в ушанке.
— Мамочка, ну купи! Он же одинокий! Его никто не возьмёт! — рыдала девочка, вцепившись в край полки.
— Солнышко, у нас уже чемодан битком. И потом, у тебя дома мишка есть.
— Но он не сибирский! Этот — он тут живёт, он замёрзнет!
Мать вздохнула, опустилась на корточки, чтобы быть с дочкой на одном уровне.
— Послушай, Машенька. Этот мишка не замёрзнет. Его работа — тут сидеть и ждать своего пассажира. А мы с тобой — пассажиры. Мы прилетели сюда, чтобы увидеть бабушку, помнишь? Бабушка ждёт. Она уже накрыла стол с пирогами. И она ждёт не медведя, а тебя. Как думаешь, если мы опоздаем, бабушке будет грустно?
Девочка, всхлипывая, кивнула, не отпуская медведя из виду.
— А мишке будет грустно?
— Нет. Потому что завтра прилетит другой самолёт, и в нём будет другая девочка или мальчик, которые его очень ждут. И он улетит с ними. А нам пора к бабушке. Давай с ним попрощаемся, пожелаем хорошего полёта?
Девочка, после паузы, кивнула ещё раз, махнула медведю рукой и, наконец, позволила маме увести себя. Филипп видел, как мать, уже отойдя, тихо вытерла ладонью уголок глаза. Эта крошечная битва между сиюминутным желанием и долгом, между слезами ребёнка и необходимостью двигаться дальше, была ещё одним способом проживать время. Время ожидания бабушки. Время детского горя. Время материнского терпения. Искусство малых перемирий.

Глава 3

Лучи вечернего солнца, пробивавшиеся сквозь высокие стеклянные стены, начинали терять свою силу, растворяясь в искусственном свете плафонов. Филипп, уставший от пассивного наблюдения, почувствовал желание не просто видеть, а взаимодействовать. Его взгляд, блуждая по залу, снова и снова возвращался к одной точке – к девушке с книгой. Она не просто читала. Она вела с текстом безмолвную, напряженную беседу: её взгляд то сужался, сканируя строки, то отрывался и устремлялся в пространство, будто она искала там визуальное подтверждение прочитанной мысли. Эта погруженность в собственный мир посреди общего томления была магнитом. В её позе не было ни капли желания понравиться или быть замеченной. Она существовала здесь на своих условиях, и эта самодостаточность, редкая в таком публичном месте, притягивала Филиппа с силой, которой он сам не ожидал. Он заметил, как она иногда проводит пальцем по строчке, словно ощупывая не только смысл, но и фактуру бумаги, связь с давно ушедшим автором. Это было не чтение, а некое причащение.

Он наблюдал за ней несколько минут. Она отложила книгу, достала из своей вместительной сумки блокнот и что-то быстро, почти иероглифически, набросала на странице. Не текст, а скорее знаки, линии, быстрые наброски, напоминавшие то ли архитектурные детали, то ли схемы движения. Потом закусила нижнюю губу, задумалась, и в её глазах отразилась целая буря сомнений и озарений. В этом жесте было что-то настолько естественное и лишённое позы, такая искренняя вовлечённость в диалог с самой собой, что Филипп почувствовал прилив решимости, почти физический толчок. Страх быть отвергнутым, казавшийся непреодолимым барьером всего полчаса назад, показался вдруг мелким и несущественным на фоне простого вопроса: «А что, если не попробовать? Что ты потеряешь? Своё самолюбие? Оно и так уже пострадало от сегодняшних размышлений». Он встал, ощущая лёгкую дрожь в коленях, и направился к кофейному автомату, как на плаху, но с улыбкой.

Вернувшись с двумя стаканчиками чая, он остановился на почтительном расстоянии, давая ей шанс заметить его приближение и отвернуться, если захочет. Но она была всё там же, в своём мире.
— Простите за вторжение, — сказал он, и его голос прозвучал чуть громче, чем он планировал, перекрывая гул вентиляции. — Но вид человека, который способен так сосредоточиться в этом хаосе, внушает уважение. И зависть. Может, секрет в правильном напитке? — Он протянул стаканчик, чувствуя, как пластик слегка подрагивает у него в пальцах.

Девушка подняла голову не сразу, будто возвращаясь из далёкого путешествия. Её глаза, серо-зелёные, с лёгкой поволокой усталости, холодно и оценивающе скользнули по нему, затем по стаканчикам, словно она анализировала незнакомый артефакт.
— Секрет обычно в отсутствии желания отвлекаться, — парировала она ровным, низковатым голосом, в котором не было ни дружелюбия, ни открытой враждебности. — Но спасибо за чай. Хотя я его не заказывала.
— Это не заказ, — Филипп мягко улыбнулся, всё ещё держа стаканчик в воздухе, будто демонстрируя мирные намерения. — Это взятка. В обмен на пять минут разговора. Мне кажется, мои мысли уже начали крутиться по одному и тому же треку, заезженной пластинке. Нужна внешняя помощь, новый ракурс.

Уголок её рта дрогнул. Не то чтобы улыбка, но ледок недоверия дал первую трещину, и в этой микроскопической перемене Филипп увидел целое поле возможностей.
— Вы странный. И немного навязчивый, — произнесла она, но в тоне уже появился оттенок любопытства.
— В первом признаюсь, со вторым поспорю, — он наконец сел в соседнее кресло, поставив оба стаканчика на низкий столик между ними, создавая символическую границу и мост одновременно. — Просто пассажир с убитым временем, которое вдруг захотелось оживить. Филипп.
Она вздохнула, коротко, как бы сдаваясь обстоятельствам, отложила блокнот и взяла свой стаканчик. Пальцы у неё были длинные, тонкие, с коротко подстриженными ногтями без лака, на некоторых виднелись едва смытые следы краски или чего-то тёмного.
— Инна.
— Очень рад, Инна. Летите далеко? — спросил он, начиная с самого безопасного.
— До конца зала, а там посмотрю, — она отхлебнула чай, и в её глазах мелькнула едва уловимая искорка игры, краткий проблеск азарта. Она проверяла его на прочность, на чувство юмора, на способность играть по неочевидным правилам.
— Отличная стратегия, — кивнул Филипп, не сдаваясь, наслаждаясь этим лёгким интеллектуальным поединком. — Я, к сожалению, привязан к конкретным координатам. Нижневартовск.
Она слегка прищурилась, и её взгляд стал более острым, аналитическим.
— Серьёзно? Рейс SU-2140 в 20:45?
Теперь удивился он. Совпадение казалось невероятным.
— Вы… тоже на нём? Вот совпадение.
— В этом аэропорту совпадений не бывает, — заметила она, но тон её стал чуть теплее, окрасился лёгкой иронией. — Бывает логистика. Просто маловероятная логистика. Вы ведь, наверное, в командировку? У вас вид…
— Какой вид? — заинтересовался Филипп, ему стало любопытно, что она в нём видит.
— Вид человека, который летит потому, что «надо», а не потому, что «хочется». Сумка-тележка, строгая обувь, взгляд, который уже мысленно составляет отчёт и прикидывает, сколько часов сна удастся урвать. Я ошибаюсь? — Она произнесла это не осуждающе, а скорее как констатацию факта, как диагноз.
— Попадаете в яблочко, — рассмеялся Филипп, и смех его на этот раз был искренним, облегчённым. — Консалтинг, продажи. Скучные цифры, скучные графики, попытки предсказать непредсказуемое и продать это как надёжный план. А вы? Вы явно не по скучным делам. И явно не типичный деловой пассажир. — Он кивнул на её сумку, на книгу, на блокнот.
Она поколебалась секунду, будто взвешивая, сколько можно открыть незнакомцу, затем кивнула на свою огромную сумку.
— Художник-реставратор. Везу инструменты и материалы. В Нижневартовске частный заказ – консультация по одной вещице. Очень старой и очень хрупкой.
— Икона? — предположил Филипп, вспомнив её сосредоточенность, которая напомнила ему образы реставраторов в тишине музеев.
— Близко. Старинный складень. Требует изучения прежде, чем браться за работу. А вы почему так решили? — теперь уже она изучала его.
— Книга, — указал он на томик, лежащий у неё на коленях. — И вид полнейшей поглощённости. Такое не бывает с технической литературой. И ещё… вы смотрите на мир как на деталь, которую нужно рассмотреть под разными углами света. Я сегодня много наблюдал за людьми, но вы выделялись. Не тем, что делали что-то особенное, а тем, как вы это делали. Без суеты. Как будто у вас здесь, в этой точке, и сейчас, в это время, есть все необходимые ресурсы.