Тайна боярышни Морозовой или гостья из будущего.

ГЛАВА 1

Анна

Удушливый запах горелого мяса вырвал меня из небытия. Не просто обугленной древесины, а опалённой плоти, неважно чьей, главное- живого существа. Спазм тошноты подкатил к горлу. Перевернувшись на бок, я села, пытаясь ухватить ускользающие обрывки реальности и осознать, что происходит.

Казалось, всего полчаса назад я была на экскурсии, куда затащила меня неугомонная Вика. Последней точкой нашего маршрута стал Боровск, что в Калужской области. Там мы посетили часовню, возведенную над предполагаемым местом захоронения боярыни Феодосии Морозовой и её сестры, Евдокии Урусовой. Вика, одержимая идеей родовой связи, уверяла, что я, как Морозова по рождению, должна почувствовать отклик истории, прикоснувшись к надгробной плите. Мои доводы о пресечении рода после смерти боярыни разбивались о её маниакальное упорство.

В часовне, в полумрачном подземелье, где покоилось надгробие, я, словно повинуясь неясному порыву, коснулась могильного камня, надеясь ощутить связь с далёкой предшественницей. В тот же миг мир вокруг померк.

Сколько времени прошло, не знаю. Резко распахнув глаза, я тут же зажмурилась – ослепительное солнце обрушилось на меня. Приоткрыв веки, я с изумлением осознала, что лежу в нескольких метрах от пожарища, от которого осталась лишь обугленная печная труба, а в воздухе витал тошнотворный запах гари и смерти.

-Мамочка! - пискнула я и не узнала собственного голоса. Он звучал тонко и жалко, словно писк испуганного котёнка.

Попытавшись подняться с сугроба, я бросила взгляд на свои руки и едва не отпрянула в ужасе. Это были руки ребёнка. Охваченная паникой, я осмотрела всё своё тело и с запоздалым ужасом осознала – оно не моё.

-Боженька, боженька, куда я попала?! – в отчаянии запричитала я.

Подняв голову, разрыдалась, и слезы хлынули из глаз: как за считанные мгновения можно было очутиться неизвестно где, в теле девочки лет десяти?

-Боярышня, боярышня Аннушка!- прозвучал хрипловатый женский голос, вырвав меня из оцепенения.

Ко мне подскочила дородная женщина. На ней был овечий полушубок, валенки, а голову покрывала маленькая шапка, поверх которой была повязана пестрая шаль. На вид ей было около тридцати лет. Румянец играл на её лице, обветренном морозом, а в синих глазах застыла тревога.

Она помогла подняться с сугроба, отряхнула мою кроличью шубку и принялась причитать:

-Не вернуть родителей-то милая, Бог забрал их в свои чертоги. Не надо бередить душу и бегать сюда.

Она взяла меня за руку и повела по дороге, а я, оглядываясь, пыталась понять, где нахожусь. Небольшие приземистые домишки, утопая по окна в снегу, стояли друг напротив друга. Сгоревший дом – уродливое чёрное пятно – зиял в стороне, и лишь узкая тропинка вела к нему.

Возле самого пожарища снег растаял, обнажая жухлую траву, а дальше белое покрывало было густо засыпано копотью и пеплом, словно саваном, накинутым на обезображенное лицо земли. Чёрные хлопья лежали плотным слоем, скрывая под собой девственную белизну, и каждый порыв ветра поднимал в воздух едкую пыль, заставляя слезиться глаза и щипать кожу. Обгоревшие балки, торчащие из-под снега, напоминали кости чудовищного зверя, павшего в неравной схватке со стихией.

— Опять эта юродивая сбежала, Марфа? И что ты с ней возишься, давно уж они не бояре, а ты все к ним, как к дворянам, — процедила неприятная женщина, кутаясь в грубый овечий тулуп. Лопата, словно оружие, торчала в ее руке возле покосившейся калитки.

— Замолчала бы ты, Пелагея, — глухо отозвалась Марфа, не поднимая глаз. — Дитя и так мается, ночами не спит, все родителей ждет. А ты, как последняя ведьма, на живую рану соль сыплешь! Эхе-хе, взрослая баба, а вместо сердца — камень. Что тебе дитятко сделало?

— А ты не затыкай мне рот, Марфуша! — Пелагея уперла руки в бока, раздуваясь от злости. — Прабабка у нее старообрядкой была, и родители через раз в церковь ходили….

— Не наше дело, кто кому молится, главное, не безбожники. Да и ребенок не виноват ни в чем.

Мы миновали еще два дома и остановились у старенькой избушки. Ее стены, когда-то небесно-голубые, теперь облупились и потемнели от времени и непогоды. Крыша, под тяжестью снегов и дождей, просела во многих местах, словно под бременем прожитых лет. Перекошенные окна, затянутые мутным стеклом, печально смотрели на мир, как глаза, утратившие надежду.

— Пойдем, родная, знаю, что голодная. Когда только успела убежать? Ведь глаз с тебя не спускала. Эх, Аннушка, Аннушка, мне тоже не хватает отца твоего, Глеба Ивановича, да матушки Ефросиньи Матвеевны.

Мы поднялись по скрипучим ступеням крыльца, и Марфа, толкнув, отворила дверь. Пропустив меня вперед, она вошла следом. В крошечной прихожей женщина бережно обмела мои валенки березовым веником и пропустила в избу.

В избе царил особый, почти священный порядок. Сердцем жилища, как сказали бы встарь, была огромная печь, выбеленная известью. Она кормила, согревала и давала приют. В красном углу, под мерцающим огоньком лампадки, теснились иконы, напоминая о духовных ценностях. Мой взгляд сразу зацепился за икону Божией Матери, похожую на ту, что висела у моей бабки в деревне со стороны отца. Как же они там, мои родные?

Простые лавки, грубые сундуки, крепкий стол — вся мебель была из дерева и дышала основательностью.

Я взглянула в окно. Историю я знала хорошо, и неожиданно в голове вспыхнула мысль: «Неужели на уроках врали? Ведь стекла в крестьянских избах не ставили. Вместо них использовали промасленную ткань или бычий пузырь. А тут стекло… Пусть и не хорошего качества, но оно есть! Не должно его здесь быть!... Разберемся со временем».

– Сейчас я помогу тебе раздеться, после мы с тобой пообедаем, – ворковала надо мной женщина, не ожидая ответа. Что-то странное сквозило в её обращении.

Она сняла с меня шубку и, бережно подняв, усадила на лавку.

– Марфа, что случилось с моими родителями? Где мы?

Женщина вздрогнула и побледнела, словно полотно, и шубка выпала из её рук. Как подкошенная, она негнущимися ногами, словно чужими, подошла к лавке и осела рядом.

ГЛАВА 2

Анна

Наконец, я осталась наедине с собой, с терзающими душу вопросами: как выжить в этом диком средневековье? Слова нянюшки засели в память: отец мой, Глеб Иванович, родился в 1680 году, а я, двадцать пять лет спустя. Мне здесь около десяти, значит, на дворе 1715 год от Рождества Христова.

Видно, угораздило меня попасть в альтернативный мир. Ведь сын Феодосии Морозовой, насколько мне известно из истории, умер еще до кончины матери, сраженный горем от ее ареста за приверженность старой вере. Здесь же он не только выжил, но и оставил после себя наследника. И теперь из всего рода бояр Морозовых осталась лишь я – Анна Глебовна Морозова.

В прошлой жизни мой родной отец работал биологом, но сильно увлекался историей России, и его увлечение впитывала в себя с детства. Сейчас я была благодарна ему за переданные знания.

Прежде чем думать о выживании, необходима информация. Главное – узнать, кто сейчас на престоле? Петр Великий, или история свернула в иное русло? И, конечно, разобраться, как я здесь очутилась? Что случилось со мной в моем мире?

Словно очнувшись от ледяного шока, я осознала произошедшее. Прошла, кажется, все пять стадий принятия: отрицание, гнев, торг, депрессию, смирение. Неужели кто-то свыше наблюдает за мной, оберегая и защищая?

Тяжело вздохнув, я подошла к окну.

– Видимо, нянюшке тяжело одной, коли любимого забрали в рекруты. Вот, чтобы не остаться совсем в одиночестве, стала нянчиться со мной, – прошептала я в пустоту.

В этот момент дверь распахнулась, и вошла Марфа.

– Потеряла меня, боярышня? – улыбнулась она и поставила на скамейку ведро с парным молоком. – Белочку доила. Помнишь Белочку?

– Нет, но подозреваю, что это корова?

– Ох, нет, милая, на корову денег у нас не хватит. А вот козу держим.

– Неужели во время пожара успела спасти? – изумилась я.

– Что ты, Аннушка! Купила на следующий день. Деньги – они как вода, утекают. То одно в дом надо, то другое. А тут сосед переезжает в город, вот и продал, да еще и сено отдал просто так. Говорит, дедушка твой сильно ему в свое время помог на ноги встать, вот и не стал за сено брать… Сейчас я процежу, попьешь тепленького с хлебушком. Козье молоко – оно полезное, даже деткам с рождения дают, если у матери своего нет.

Я села за стол и, приняв кружку свежего парного молока из рук Марфы, с удовольствием выпила его. А дальше мы с няней беседовали обо всем на свете. Она рассказывала о моих родителях, о том, как люди гордились, что принадлежат боярыне Морозовой, о том, как прабабка помогала нищим, сиротам и убогим. Много было сказано добрых слов о боярыне Феодосии. И знаете, я гордилась своим предком, хотя, если смотреть правде в глаза, она была для меня совершенно посторонним человеком….

– Вижу, дитя, у тебя глаза уже закрываются. Пойдем, я уложу тебя в постельку.

Действительно, последние минуты я сидела осоловелая, хотя и недавно только встала. Видимо, организм девочки еще был ослаблен и требовал отдыха. А утром меня разбудил неожиданный визит земского старосты. Это я уже позже узнала, кто он.

Вначале я услышала стук в дверь, а затем голос Марфы. Быстро накинув сарафан и укороченные валенки, я подошла к двери, чтобы послушать. Нянюшка заранее предупреждала, что, если кто и появится на пороге из взрослых, лучше не показываться.

– Феофан Алексеевич, проходите. Может, чайку или чего покрепче?

– Нет, Марфа! Со вчерашнего дня должники трясут*, мочи нет, – поморщившись, ответил мужчина. – С делом я к тебе! Не передумала еще отправить девочку в пансион для сирот?

– Нет, нет, Феофан Алексеевич! Это мое дитя, сама вынянчу, – зачастила Марфа.

– Ладно, ладно, это я на всякий случай поинтересовался, – отмахнулся староста. – Не за этим я к тебе пришел… Нашли ведь того изувера, что пожар учинил.

– Неужели кто из наших? – в голосе Марфы сквозило недоверие, сложно было поверить, что кто-то из соседей способен на такое.

– Василий это, Марфа. Никогда бы не подумал, что он душегубом окажется. Сам во всем признался. Представляешь, вспомнил, как Иван Глебович его отца за воровство плетьми отходил, а потом со двора выгнал.

– Так за дело же! – удивилась няня.

– А Василий, видать, иначе считает. Говорит, как отца выгнали, тот никуда больше не смог пристроиться, спился, а семье пришлось по миру идти, за любую черную работу хвататься.

– Так причем тут Глеб Иванович, его супруга и дитя малое? Да и кроме них, в доме еще люди были! – возмутилась Марфа не на шутку.

– Я ему тот же вопрос задал, да только он как в рот воды набрал, молчит, как рыба об лед… Ладно, хватит о нем. Вот тебе ключи от его дома, теперь он ваш. И скотинку себе забирайте, так губной староста распорядился. А девчонке положен червонец, как сироте.

Звякнул металл, упав на деревянный стол. Этот звук прозвучал для меня как музыка, ведь я все переживала, что сижу на шее у Марфы и ничем не могу помочь. По истории нашего мира помнила, что скотина, продукты, утварь и одежда стоили копейки. Эти знания тогда меня сильно удивили. Видимо сумма неплохая, раз Марфа охнула.

Феофан Алексеевич кряхтя поднялся, попрощался и ушел, а я вышла на кухню.

– Все слышала?

Я кивнула. Что тут скрывать?

– Тогда садись завтракать, а я сбегаю к Васильеву дому, посмотрю, накормлена ли скотина.

Я поняла, что ей просто любопытно, что осталось после бывшего хозяина, поэтому она быстро собралась и выскочила за дверь. А я села за стол и принялась за кашу, запивая ее свежим молоком.

Марфа вернулась быстро, я едва успела помыть свою чашку. Выглянув из-за занавески, отметила про себя довольное выражение ее лица.

– Что там, нянечка?

– Да дом-то покрепче нашего будет! И скотину мы всю забрать не сможем. У него пять овец, с десяток кур, да и корма в отдельной кладовой полно. Здесь все не поместится.

– Переезжать будем? – поинтересовалась я.

– Надо бы, не набегаешься между двумя домами. Жалко, конечно, этот дом оставлять, но там будет лучше. Да и мыленка* у него знатная, недавно отстроил.