Тайное Сестринство

Глава 1. Тайное богохульство

POV Миранда

Тайное богохульство

Сгустившийся в комнате мрак приятно вибрировал, разливаясь мурашками по коже. Тишину нарушало лишь тихое дыхание и размеренный стук сердца в груди. Где-то слышатся шаги? Или это моё воображение…

«Сегодня не будет никаких послушниц в тошнотворных одеждах, никаких воспитанниц с натянутыми улыбочками. Сегодня только моё время», — восторженная улыбка заиграла на губах, руки дрожали в нетерпении. Как же успокоиться…

Мне так хочется смеяться, снять с себя проклятую одежду и искупать обнаженное тело в лунных лучах, хочется смочить губы кровью и выбежать под сень листвы, чтобы ветер играл волосами… Но всё, что я могу — гнить в этом чудовищном месте, скрываясь по углам, пытаясь оставаться незамеченной. Не хочу так больше, пропади оно всё.

— Смотри на меня, — шепчу яркой луне за окном, подставляя тонкую шею. Провожу рукой по подбородку, опускаясь к вздыбленным от холода соскам. По телу мурашки. Мой взгляд прикован к луне, я будто в трансе снимаю с себя одежду, не хочу думать сейчас, только не сейчас…

Холод облизывает лодыжки, остро тянется к ляжкам, будто проводит по моему телу наточенным лезвием ножа. Щекотно и страшно. Голова, налитая тяжестью, сама откидывается назад, я чувствую, как волосы щекочут спину. Хочется упасть, представив, что за мной травянистое поле и где-то неподалёку подёргивается рябью отражение звёздного неба в озере. Тихо, только не шуметь, только не выдать себя…

— Возьми меня на этом грязном полу, возьми… — на секунду меня пронизывает болью, я чувствую присутствие чьей-то силы, неужели он пришел? Неужели я этого достойна?

«Великий Адонай, я взываю к тебе, о Элоим. Взываю к вам и вручаю мою душу, мое сердце, моё нутро, мои руки, мои ноги, мое дыхание и мое существо. О великий Адонай, снизойди до благосклонности ко мне, возьми меня, явись», — я повторяю свою молитву раз за разом, и внизу живота нарастает приятное тепло. Мои ноги сводит сладкой судорогой, нагое тело выгибается навстречу лунному свету и этому притягательному присутствию, что манит меня к себе, я держу руки высоко над головой в знак повиновения незримой силе. Ну же, я чувствую, в этот раз мне ответят.

Моё тело перестаёт слушаться, я ощущаю жар и сильное возбуждение, вязкая капля тепла стекает по внутренней стороне бедра, будто бы всё в округе просачивается запахом возбуждения. Так хочется смеяться, меня бьёт сильной дрожью. Вкус крови во рту, я снова так сильно закусила губы, но не могу сдержать срывающихся стонов. Это так неправильно и так прекрасно, меня переполняет радость — так приятно нарушить опротивевшие правила и плюнуть в лицо Настоятельнице. Интересно, а о чём думает эта карга, когда ласкает себя?

«Я так хочу ощутить эту силу, я так хочу её внутри себя… используй моё тело, Князь Тьмы, сделай меня своим орудием», — руки срываются сами собой и тянутся вниз. Одно прикосновение к этому местечку — и я выгибаюсь дугой, это так сладко, так тягуче-приятно, что я не могу остановится. Я представляю, будто его сила направляет мои руки, будто он пожирает меня своим взглядом, и от этого только возбуждаюсь лишь сильнее.

На секунду, будто слыша шепот, я открываю глаза — нависшая надо мной фигура из мрака заслоняет лунный свет. Её глаза отсвечивают красным, от силуэта исходит необъяснимая сила — от осознания этого меня накрывает новой волной экстаза.

— О, Элоим… — ещё одно мгновение чистого сознания, а после лишь наслаждение, которое разливается по телу горячей нугой, тяжелые веки сами собой закрываются.

«Он пришел за мной, он сделает меня орудием своей силы, я перестану быть собой…» — я восторженно облизываю пальцы, покрытые полупрозрачной жидкостью, она напоминает терпкий вкус вина. Всё ещё жарко, я едва могу пошевелиться и с трудом открываю глаза, пытаясь перевести дыхание.

Комната пуста, луна скрылась за облаками. Я ощущаю, что лежу на грязном пыльном полу и что вся покрыта потом. От спёртого воздуха трудно дышать. Что это?

В начале коридора слышны глухие шаги, сколько у меня времени, чтобы одеться? Голова всё ещё кружится от недавнего блаженства, я с трудом хватаю ненавистную одежду, силясь просунуть в рукава всё ещё липкие руки.

Шаги замерли за дверью.

Когда дверь с тихим свистом открылась, я стояла на коленях, склонив голову. На губах всё ещё ощущался терпкий привкус свободы.

POV Розэйн

Подруги

— Честное слово, я умру со скуки…

Казалось, пансион погрузился в тихий сон, и ничто не нарушало его спокойствия. В крыле младших воспитанниц повисла странная атмосфера какой-то тайны. Было забавно и в то же время любопытно — что происходит там за дверью комнаты, ближе к покоям Настоятельницы? Ноги сами собой высунулись из-под одеяла, холодный пол скрипнул под тяжестью тела. Как уснуть в этой усыпальнице?

Глава 2. Сговор

POV Миранда

Стыд

Тяжелый спертый воздух крохотной комнатушки сдавливает шею, едва могу дышать — пересохшее горло судорожно сжимается, пытаясь сглотнуть вязкую слюну. Когда уже придёт карга и отопрёт эту проклятую клетку? Я не могла уснуть всю ночь, пыталась опереться о стену и каждый раз просыпалась с полностью затёкшей шеей — ещё немного и совсем одеревенею. Хотя кому как не мне знать методы и ухищрения по пребыванию в этом вонючем безнадёжном месте?

«Знал бы папочка, как здесь держат его сокровище — вряд ли бы он меня сюда отправил, впрочем, кто знает, что значили те его слова», — в этот самый неприятный момент мысли услужливо возвращали меня в обрывки какого-то радостного прошлого, то ли с целью расстроить меня сильнее, а может, чтобы всё-таки вселить надежду.

Мама бы точно этого не допустила. Нет, эта своенравная женщина вертела папашей, как куклой, и едва ли мне было жаль его — что может понимать ограниченный человек, глядящий не дальше своего кошелька? Разве мог он думать и заботиться о семье так, как делала это она? Разве пытался он понять её, не говоря уже обо мне? Он не уберёг её, не справился со своим единственным обещанием — у таких людей нет внутренней силы, а вся их великая мощь лишь в том, чтобы хоть как-то выносить своё отражение в зеркале.

«Когда-то ты станешь очень могущественной — я чувствую это в тебе, золотко моё, — перед глазами её головокружительная улыбка и загадочный взгляд. — Никогда не забывай, чему тебя учила мама и когда-то ты начнёшь слышать их голоса — они будут вести тебя, — она поджигала веточку дикого вереска и, растерев его в пепел, втирала в вески — от неё всегда исходил пьянящий аромат трав. И всё время нежно улыбалась».

— Я всё помню, мама. Они меня не сломают, — голос охрип, ужасно хотелось пить. На меня то накатывала сонливость, то холодная иголка боли пробивала тело, заставляя открывать глаза, но я знала, что скоро это закончится.

Тишину нарушил приглушенный звон колокольчика, сон наконец отступил, заставив насторожиться. Пансион просыпался. Сейчас толпы девушек в одинаковой одежде начнут высыпаться из комнат, сонно протирая глаза, пытаясь не клевать носом. Не знаю, что хуже — сидеть в этой коморке или пытаться впопыхах натянуть на себя серую одежду и влиться в такую же безликую толпу этих несчастных девочек… Мог бы кто-то из них сознательно желать находиться в этом месте? Был ли у них выбор? А, впрочем, разве это что-то меняет…

Я заерзала на полу, пытаясь расшевелить затёкшие ноги, хотя это и не единственное, что вызывало беспокойство. Я прекрасно понимала, по каким причинам эта комнатушка находилась в подвале и источала едкий запах мочи, но не полагала, что кто-то и впрямь бы стал справлять здесь нужду. Во всяком случае, места здесь так мало, что пришлось бы сидеть в этой луже, впитывая эту гадость всеми подъюбниками и каждой клеточкой кожи. И карге нравится делать такое с нами? Хотя, почему меня это удивляет.

Где-то в начале коридора послышали шаги, но по их темпу и твёрдости я поняла, что это не Настоятельница. Дверь резко распахнулась, обдав меня порывом воздуха и непривычно ярким светом от подсвечника. Это была старшая монахиня Сельма — правая рука Настоятельницы, которая зачастую проводила молитвы по утрам — безобразная женщина. Неудивительно, что ей нашлось место лишь в монастыре…

Подрагивающее пламя свечи порывисто освещало её обтянутое обгоревшей кожей лицо — пугающий ожог чертил неровную полоску кожи от щеки и до шеи, прячась под воротничком рясы. Белёсую полоску кожи, окаймлявшую рот, едва ли можно было назвать губами, всегда болезненно сжатыми и, вероятно, забывшими, как улыбаться. Она держала свечу, почти вытягивая руку, будто боясь приблизиться к пламени, но во мне эта женщина не вызывала жалости — лишь отвращение. Как и эта комната, эти правила и весь этот Пансион. А она — лишь маленькая часть, яблочная гнилушка этой помойной ямы «учтивости и богобоязненности». Её взгляд лишь вскользь мазнул по мне, но я успела ощутить исходящий от него запах презрения: она вся так и сочилась им, ведь что ещё можно испытывать к тем, кто выглядит нормально?

Я неловко поднялась, зная, что мне не предложат помощи, ощущая тяжесть её взгляда. На что ты смотришь, проклятая обугленная рыба? Тешишь своё самолюбие, глядя как кто-то ерзает перед тобой на коленях, или завидуешь, что кому-то не нужно прятаться в тени? Пришлось опереться плечом о стену, чтобы не упасть — ноги заметно подрагивали, пока к ним приливала кровь. Но хуже всего было болезненное ощущение внизу живота — мне срочно нужно было в туалет, хотя, чёрт возьми, кто меня будет об этом спрашивать?

Монахиня молчаливо проводила меня взглядом и заперла дверь комнаты покаяния, грубовато подтолкнув идти вперёд. Я слышала над собой приглушенные голоса учениц пансиона, спешащих на утреннюю молитву. Неужели меня поведут прямо туда?

— Мне надо…

— Настоятельница велела провести тебя в часовню к остальным ученицам, ты должна быть благодарна и принести хвалу Господу за подаренное тебе прощение, — она прервала меня, добавив с каким-то самодовольством, — вновь.