Телохранитель стервы

Пролог

Пролог

В зале пахнет старым железом, прокисшим потом и пылью, которая, кажется, въелась в бетонные стены еще с советских времен. Этот запах - почти единственная константа в жизни таких, как я, потому что где бы ты ни был - на базе под столицей или в сыром подвале на «нуле» - запах безнадежного мужского труда всегда плюс минус одинаковый.

Удар.

Тяжелая боксерская груша глухо охает, принимая инерцию моего тела, и отлетает назад, основательно натягивая цепи.

Звук правильный, плотный.

А вот ощущение - нет.

В левом плече, прямо под ключицей, где свежий шрам переходит в уродливую, стянутую рытвину, вспыхивает острая, горячая искра, словно кто-то загоняет раскаленную спицу глубоко в мясо. И, сука, медленно проворачивает.

Я стискиваю зубы так, что ноют челюсти, и вместо того, чтобы остановиться, бью снова.

Жестче. Правой, левой, снова левой.

— Работай, сука, - рычу я себе под нос, игнорируя отдающую в шею тошнотворную пульсацию, - работай.

Боль - не враг, а индикатор того, что я еще жив и мои нервные окончания не сгнили окончательно.

Три месяца реабилитации.

Три месяца ада, состоящего из таблеток, капельниц, уколов, физиотерапии и бесконечных осмотров врачей, которые смотрят на меня как на списанную технику. «Функциональность восстановлена на восемьдесят процентов, капитан Аггер». Восемьдесят. В моем мире это означает ноль.

Я бью снова, вкладывая в хук всю ненависть к собственной слабости.

Плечо отзывается хрустом, рука на долю секунды немеет, теряя контроль, и удар смазывается. Груша покачивается, издевательски скрипя креплением.

— Низко держишь локоть, Саша.

Мужской голос прорезает тишину зала, сухой и спокойный, как щелчок предохранителя. Я не оборачиваюсь, потому что мне отлично знаком тембр и мягкий, почти бесшумный шаг - полковник Волков умеет появляться из ниоткуда. Шутит, что это вредная привычка старого диверсанта.

Я останавливаю снаряд рукой, перевожу дыхание и собираюсь с силами для следующего раунда. Насквозь мокрая футболка летит на пол. Пот заливает глаза и неприятно щиплет кожу.

— Локоть в норме, - бросаю, не глядя на Волкова.

Подхожу к скамье, хватаю бутылку с водой и жадно делаю несколько глотков, смывая привкус пыли во рту.

— Для пьяной драки в баре - в норме, - соглашается полковник и, наконец, выходит из тени в пятно тусклого света. Он в гражданском, но этот человек даже в пижаме выглядел бы как устав, отлитый в бронзе. - Для работы в группе - ты труп. И вся группа вместе с тобой.

— Я восстановился. - Швыряю бутылку в угол и пластик с грохотом отскакивает от стены. - Дайте мне неделю, и я сдам нормативы.

— Не сдашь, - он говорит это без жалости, просто констатирует нелицеприятный факт, как прогноз погоды. - Осколок задел нервный узел. Ты потерял резкость. В штурмовой двойке будешь тормозить на полсекунды. А полсекунды - это пуля в голове твоего напарника.

Я молчу. Возразить мне абсолютно нечем.

Все, о чем говорит Волков, я чувствую каждое утро, когда пытаюсь поднять руку, чтобы достать чашку с верхней полки, и меня прошибает холодный пот и ёбаная судорога. Но услышать это вслух - все равно что получить приговор.

— Идем, - Волков кивает на дверь. - Хватит насиловать инвентарь. Постреляем.

Полигон встречает нас промозглым ветром и запахом кордита.

Волков не тратит время на любезности - выкладывает на стол «Макаров» и два снаряженных магазина.

— Дистанция пятнадцать. Работа в движении. Две мишени. Смена магазина. Огонь.

Я вдыхаю, загоняя эмоции в дальний угол сознания.

Мир сужается до прицельной планки. Мышцы вспоминают алгоритмы, вбитые в вены годами тренировок.

Старт.

Я срываюсь с места, уходя влево. Выхват оружия. Хват уверенный, привычный. Бах-бах. Две пули ложатся в центр грудной мишени. Идеально. Смещаюсь вправо, переношу вес тела, работая против законов физики на пределе возможностей.

Плечо ноет, но адреналин глушит боль. Бах. Голова второй мишени.

— Смена! - гаркает Волков.

Левая рука идет к подсумку за новым магазином. Это должно занять мгновение - просто одно слитное, текучее движение. Но когда я рву руку вверх, к рукояти пистолета, плечо предательски клинит. Спазм скручивает трапецию и пальцы на долю секунды теряют цепкость.

Магазин не входит в паз мягко - он ударяется о край шахты.

Дзынь.

Чертов металл соскальзывает и падает в гравий под ногами.

Я замираю. Звенящая в ушах тишина громче любого выстрела. Смотрю на лежащий в пыли черный магазин и, наконец, четко фиксирую: все, конец. На задании я был бы уже мертв.

— Три целых, восемь десятых секунды, - бесстрастно озвучивает Волков, глядя на секундомер. - Ты покойник, Аггер.

Медленно ставлю пистолет на предохранитель и кладу его на стол.

Руки не дрожат. Немецкая кровь, как любила шутить мама, не позволяет мне истерить. Но внутри все выгорает дотла за считанные секунды.

— Списывайте, - глухо говорю, пытаясь рассмотреть в серости бетонного бруствера сомнительные перспективы собственного будущего. - В штабные крысы я не пойду. Лучше сразу рапорт на увольнение.

00-01

Волков хмыкает, доставая пачку сигарет. Чиркает зажигалкой, выпускает облако дыма, которое тут же уносит ветер.

— Гордый какой. Немец, одно слово, - протягивает пачку мне. Закурить хочется страшно, но я мотаю головой. - Никто тебя списывать не собирается. Ты - очень дорогой актив, Саш. Государство в тебя слишком много вложило, чтобы отпускать на гражданку писать мемуары и кошмарить соседей флешбэками.

— Я не могу работать в поле. Вы сами видели.

— В поле - нет. В тени - да.

Волков лезет во внутренний карман куртки и достает сложенную вдвое папку. Бросает ее на стол рядом со стволом, который только что доказал мою профнепригодность.

— Есть задача. Нестандартная. Требует мозгов, выдержки и умения выглядеть убедительно в дорогом костюме. Стрелять, может, тоже придется. А еще - много думать и держать ухо востро.

Я скептически смотрю на папку, но все равно открываю.

Первое, что бросается в глаза - цветная фотография девчонки лет двадцати, вряд ли ей больше. Снимок сделан явно на каком-то мероприятии: профессиональный свет, бокал шампанского в тонких пальцах, запрокинутая голова. Она блондинка, и даже на безжизненном снимке ее длинные густые волосы выглядят так будто слегка колышутся от сквозняка.

Она красива той самой глянцевой, безупречной красотой, от которой меня мутит. Кожа на фото кажется такой гладкой и мягкой, что делает ее еще больше похожей на силиконовую куклу. Но, конечно, очень дорогую. Могу поспорить, что самая большая проблема в ее жизни - это пресловутый сломанный ноготь или закрытый бутик.

— Александра Викторовна Захарова, - поясняет полковник, - единственная дочь Виктора Захарова, владельца группы компаний «Транс-Логистик». Слышал?

— Логисты, - киваю. - Полукриминальная структура. Контрабанда под прикрытием белого импорта.

— Именно. Сейчас их прессуют. Захаров теряет позиции, его фуры горят, склады арестовывают. Он словил паничку и пытается выйти сухим из воды.

Волков делает паузу, стряхивая пепел.

— Есть информация, что сейчас Захаров ведет подковерные переговоры с «Портовым альянсом». Если эти двое объединятся - логисты и портовики - они замкнут на себе весь юг. У нас есть сведения, что «портовики» уже ведут переговоры с… «границей». Через этот коридор пойдет не только «серый» айфон, Саш. Там пойдут разные «интересные» компоненты для того, что потом полетит нам на головы.

Я перевожу взгляд с фотографии на Волкова, складывая несложную задачу.

Правда, для меня совсем непривычную. И я бы, конечно, послал все эти шпионские игры куда подальше, потому что винтовка - мой лучший способ «решать проблемы», но в ближайшее время она мне не светит.

— Моя задача?

— Сначала - смотреть, слушать, наблюдать. Далеко тебя не пустят, но условия для «карьерного роста» мы тебе организуем. Со временем, - смотрит на меня и усмехается, - чтобы не привлекать слишком много внимания. Рапортовать по требованию. Держать нос по ветру. Этого слияния нельзя допустить, Саш - у нас нас нет ресурсов воевать с этой гидрой, если они сольются в экстазе. Нам нужно сделать так, чтобы они не за одним столом бухали, а перегрызли друг другу глотки.

— Кого убрать? - спрашиваю деловито. Это было бы проще и это то, что я хорошо умею делать.

— Без приказа - никаких «зачисток», - бросает Волков. - За девкой следить в оба глаза - она полностью невменяемая: гульки, кабаки, бухло рекой.

Достаточно исчерпывающая характеристика для того, чтобы мой свежий шрам напомнил о себе острой обжигающей болью. И о том, почему мне придется мараться в этом гламурном дерьме - тоже.

— Почему не Захаров? - задаю, как мне кажется, резонный вопрос. Вряд ли эта малолетнаяя цацка хоть каким-то боком имеет отношение к папашиным схемам.

— Потому что к нему сейчас не подобраться. - Полковник бросает в меня цепкий взгляд. - И потому что есть еще кое-какая информация в разработке. Это все, что тебе пока нужно знать.

— Товарищ полковник, я офицер спецназа, а не нянька для мажорки, - морщусь от абсурдности ситуации и все-таки пытаюсь сопротивляться.

— Если надо - будешь ей и нянькой, и бабушкой, Аггер, - отрезает Волков. - Кроме того, ты подходишь: рожа в базах полиции и спецслужб не засвечена, выглядишь как наемник, ведешь себя как наемник. Легенда простая: контуженный ветеран, ищет заработок, принципов нет, совести нет. Идеальный кандидат для Захарова.

Он наклоняется ко мне, и его голос становится жестче.

— У тебя месяц на подготовку легенды и вход в семью. Ты умный парень, Саш, не мне тебя учить, как работать на территории врага. Это не просьба - это приказ. Это ты бабе можешь отказать, Саш, а государству - нет.

Я снова бросаю взгляд на папку, выхватываю самое главное: возраст двадцать, студентка второго курса экономического, длинный список именитых поклонников, среди которых парочку имен теперь можно встретить разве что на надгробиях.

Образ Александры «Санни» Захаровой окончательно трансформируется в моем воображении в пустоголовую куклу и, что-то мне подсказывает, в причину моей будущей жопной боли.

Плечо снова ноет, напоминая о моей неполноценности. И о том, что я больше не воин, а актер погорелого театра.

— Пизда подкралась незаметно, - бормочу я, переворачивая ее фото изображением вниз. Кажется, что уже сейчас она капризно кривит губы персонально в мой адрес.

Говорить о том, что я согласен, нет необходимости, потому что мое согласие никто не спрашивал. Мне выдали новое задание, обозначили приоритеты и сроки.

— Связь держим как обычно, по закрытому, - Волков тушит сигарету о подошву ботинка. И первые за время нашего разговора в его взгляде мелькает что-то похоже на сочувствие. - Готовься, Аггер. Тебе предстоит пройти ад похуже передовой - бабские капризы страшнее минометов.

Глава первая: Аггер

Глава первая: Аггер

Дом Виктора Захарова похож на мавзолей, построенный для живых, которые очень боятся стать мертвыми.

Я останавливаю свой неприметный «Фольксваген» у гостевых ворот и опускаю стекло. Охрана на КПП - двое парней в черной форме, явно купленной в ближайшем военторге - лениво выползает из будки. Сканирую их за три секунды. У того, что слева, кобура висит слишком низко, на бедре, как у ковбоя из вестерна. Пока он ее расстегнет, я успею прострелить ему голову, закурить и уехать. У второго взгляд бегает - наверняка думает о том, как побыстрее сдать смену и поехать к девке.

Дилетанты.

— Фамилия? - спрашивает «ковбой», жуя жвачку.

— Аггер, — отвечаю я, не снимая солнечных очков. - У меня назначено на двенадцать.

Он сверяется со списком на планшете, хмурится, потом нажимает кнопку. Тяжелые кованые ворота с золотыми вензелями (какая безвкусица) медленно ползут в стороны.

Я въезжаю на территорию. Ландшафтный дизайн здесь стоит больше, чем годовой бюджет моей роты. Идеально постриженные газоны, туи, выстроенные в ряд, как солдаты, фонтан в виде голой нимфы, из кувшина которой льется вода - все кричит об огромных деньгах.

О «новых» деньгах, которые отмывали через стройки и серые схемы на таможне.

Мой взгляд скользит не по красотам - я по привычке ищу уязвимости. Камеры по периметру - неплохо, но угол обзора у угловой башни оставляет мертвую зону метра в полтора. Забор высокий, под напряжением, но датчики движения старой модели - если знать частоту, их можно заглушить обычным китайским сканером.

Чтобы проникнуть в дом не через главные ворота, мне понадобилось бы минут десять.

Я паркуюсь у парадного входа, глушу мотор и несколько секунд сижу в тишине.

Плечо ноет. Тупая, тянущая боль всегда усиливается перед дождем или перед дерьмовой работой. Сегодня совпало и то, и другое. Небо над столицей затянуто свинцовыми тучами, а мне предстоит разговор с человеком, с которым я бы предпочел разговаривать, предварительно скрутив его в бараний рог.

Выхожу из машины, поправляю пиджак.

Легенда «Александра Аггера, наемника с темным прошлым» сидит на мне как вторая кожа. Месяц подготовки не прошел зря - я вычистил свою биографию, создал цифровой след человека, который воевал там, где воюют все, и убивал тех, кого официально не существовало.

Захаров уже знает обо мне все, что я позволил ему узнать.

Но главное я сделал сам - убрал охранника девки.

Предыдущий водитель, некий Олег Суханкин, был неплохим, но слишком болтливым и жадным мужиком. Убрать его с доски было проще, чем разобрать автомат Калашникова. Пара граммов белого порошка, подброшенного в бардачок рабочей машины, анонимный звонок в полицию как раз в тот момент, когда он вез «принцессу» из клуба и Олега загребли под белы руки. Скандал замяли, водилу уволили с волчьим билетом, а Захаров теперь в бешенстве срочно ищет того, кто не нюхает, не болтает и умеет водить так, чтобы пассажира не укачивало от страха.

И вот я здесь. Единственный кандидат, чье резюме идеально ложится в эту брешь.

Дворецкий провожает меня в кабинет хозяина. Мы идем по длинным коридорам, увешанным картинами в тяжелых рамах. Под ногами дорогой, глушащий мои шаги паркет, но я все равно ступаю мягко, перекатываясь с пятки на носок. По привычке.

— Виктор Петрович вас ожидает, - говорит дворецкий, распахивая передо мной массивную дверь из красного дерева.

Кабинет Захарова квинтэссенция власти и безвкусицы (хотя что я, владелец «двушки» у черта на рогах, в этом понимаю?). Огромный стол, кожаные кресла, запах дорогих сигарет и выдержанного коньяка. Сам Захаров стоит у окна, спиной ко мне - он невысокий, коренастый, с короткой бычьей шеей. Типичный продукт девяностых, который переоделся в костюм подороже, но так и не вытравил из себя братка.

— Александр Аггер, - произносит мои имя Захаров, не оборачиваясь. Голос у него хриплый и прокуренный. - Откуда такая странная фамилия?

— Немец, в третьем поколении, - отвечаю ровно, останавливаясь в центре комнаты.

Садиться мне не предложили, но я и не собирался.

Захаров, наконец, поворачивается. Лицо у него неприятное - тяжелое, одутловатое, с глазами буравчиками, которыми он изучает меня, как лошадь на торгах. Смотрит на руки, на то, как сидит костюм, на шрам, который едва виден над воротником рубашки.

Неуловимо пытается задавить авторитетом.

Пусть пытается. Я смотрел в глаза людям, которые отрезали головы пленным. Взгляд проворовавшегося логиста меня не впечатляет.

— Мне сказали, ты профи. - Он проходит к столу, садится и закуривает, не предлагая мне. - Сказали, что у тебя нет совести, но есть принципы. Это редкое сочетание, Аггер.

— Совесть - роскошь для бедных, Виктор Петрович. Принципы помогают выжить.

Он усмехается, выпуская струю дыма в потолок.

Снова рассматривает, на этот раз используя тактику: «Я - хозяин, а ты - дерьмо».

Я просто молча жду, когда ему надоест устраивать словесный шмон.

— Мне нужен человек для дочери. Не нянька, а цепной пес . Тот, кто будет с ней двадцать четыре на семь. Возить, охранять, проверять ее еду, ее сумки и содержимое ее… - он морщится, подбирая слово, - … койку.

— Я ознакомился с условиями.

— Моя дочь - сложный ребенок. Она думает, что бессмертная. Уверена, что мир крутится вокруг ее задницы. Твоя задача - стеречь эту задницу как зеницу ока.

— Мне нужен полный карт-бланш, - говорю я, перехватывая инициативу. - Я видел вашу охрану на воротах. Это цирк. Если будет что-то реальное серьезное - эти клоуны даже стволы достать не успеют.

Захаров напрягается, сужая поросячьи глазки.

— Ты много на себя берешь, Аггер. - Он привык сам выдвигать условия, но точно не наоборот.

— Я беру на себя ответственность за жизнь вашего актива. - Не моргнув глазом, выдерживаю его психологический прессинг. - Это стоит дорого. И это требует моих правил.

01-01

Захаров секунду молчит, а потом сует сигарету в пепельницу, шлепает ладонью по столешнице и встает, хохотнув. Смех у него лающий, неприятный.

— Ты мне нравишься. Ты жесткий. Олег был размазней, во всем ей потакал и закончил как нарколыга. Санни нужна твердая рука. - Он становится напротив, тычет пальцем в сторону моего шрама на шее. - Я навел справки. Твой послужной список… впечатляет. Где ты получил это ранение? В отчете сказано - частная операция в Африке.

— Скажем так: там было жарко, - ухожу от ответа. Чем меньше лжи, тем проще ее помнить.

— Добро. Испытательный срок - две недели. Если она тебя не уволит или ты ее не придушишь, подпишем контракт на полгода. Зарплата как договаривались, плюс бонус за… вредность.

Он открывает ящик стола, достает ключ от машины и бросает мне.

— «Гелендваген» в гараже. Бронированный. Проверь его сам, раз такой умный. И запомни, Аггер: она - моя дочь, моя единственная девочка. Если с ее головы упадет хоть волос…

Договорить Захаров не успевает.

Массивная дверь распахивается с таким грохотом, будто ее вышибли тараном.

В кабинет врывается ураган из смеси аромата приторно-сладких духов, звона браслетов и цокота каблуков.

— Папа! Это просто невыносимо! Моя карта снова заблокирована?!

Я медленно поворачиваю голову.

Александра Захарова. «Санни».

Фото в досье врало - оно не передавало и десятой доли того высокомерия, которое исходит от нее волнами. Его так много, что оно буквально влетает в кабинет впереди нее.

На Захаровой-младшей платье - если этот кусок блестящей гладкой тряпки можно так назвать - невыносимо розового цвета, и оно едва прикрывает бедра. Тонкие бретельки сползают с плеч. Кожа… Черт, она вся сияет и выглядит влажной. Волосы — спутанная грива светлых локонов. Глаза блестят нездоровым, пьяным блеском.

Александра похожа на смесь типичной Барби из коробки и дорогой елочной игрушки.

— Санни, у нас гости, - устало говорит Захаров, даже не пытаясь изобразить строгость.

Она замирает посреди комнаты, покачиваясь на шпильках, высотой с Эйфелеву башню.

Как будто только сейчас замечает постороннего.

Ее взгляд скользит по мне снизу вверх. От ботинок - через костюм - к лицу.

Это не взгляд женщины на мужчину. И даже не взгляд человека на человека.

Так смотрят на новый диван в гостиной, оценивая обивку, габариты и впишется ли в интерьер.

Ее слишком ярко накрашенные губы, кривятся в презрительной ухмылке, а нос она морщит так демонстративно, как будто вместе с посторонним обнаружила заодно и неприятный запах. Хотя от меня пахнет только мылом, а от нее несет перегаром вперемешку с чем-то за все деньги мира, но вызывающим мгновенную зубную боль.

— Что это? - Она тычет в меня пальцем с идеальным маникюром.

— Это Александр, - представляет меня Захаров. - Твой новый телохранитель.

Санни закатывает глаза так картинно, что мне кажется, они сейчас застрянут в таком положении. Подходит ко мне ближе.

Вблизи запах алкоголя от нее чувствуется сильнее - полдень, а девка уже набралась.

Она нарушает мое личное пространство, вторгается в «красную зону». Любого другого я бы уже уложил мордой в пол за такое сближение.

Девка обходит меня кругом, цокая каблуками. Останавливается передо мной, закидывает голову, чтобы посмотреть в глаза - я выше больше чем на голову, даже с ее каблуками.

— Телохранитель? - тянет гласные. - Серьезно? Пап, когда я просила собаку, я имела в виду маленького, милого той-терьера, которого можно носить в сумочке. А не… - она пренебрежительно машет рукой в сторону моих плеч, - не старого, шрамированного добермана, который явно забыл команду «место».

В кабинете повисает тишина. Захаров хмыкает, скрывая улыбку в кулаке.

Ему забавно. Ему весело смотреть, как его дочь точит когти.

Я смотрю на нее сверху вниз. Вижу пульсирующую жилку на ее шее и расширенные зрачки. Вижу полную пустоту за этой бравадой.

Той-терьер, говоришь? Ну-ну. Доберманы, соска, перегрызают горло молча.

— Я не собака, Александра Викторовна, - произношу ледяным тоном. - Я ваша страховка от преждевременной смерти. И сумочка для меня будет маловата.

Ее глаза расширяются от удивления - она не привыкла, что мебель разговаривает. Секунду хлопает ресницами, пытаясь переварить услышанное, а потом фыркает и отворачивается, теряя ко мне интерес.

— Уволь его, - бросает отцу через плечо, направляясь к бару. - Он скучный. И смотрит на меня как маньяк.

Захарову тон нашего «знакомства» определенно нравится.

А может, он его даже весилит, потому что он подмигивает мне, со словами:

— Приступай к обязанностям, Аггер. Она твоя.

Я смотрю на ее спину, на то, как двигаются бедра под тонкой тканью и в который раз вспоминаю про долг, мать его, государству.

От Автора

Дорогие читатели!

Перед тем, как вы нырнете в эту историю, хочу сразу предупредить - чтобы потом не было неожиданных «ой, а я думала…» 😏

Санни - не милая, нежная девочка с комплексами и тихим голосом. Она капризная, избалованная, дерзкая оторва с острым языком привычкой получать всё, что захочет. Она будет бесить, провоцировать, вести себя как настоящая стерва - и да, это часть ее характера.

Аггер - не романтичный принц на белом коне. Он грубый, жесткий, циничный солдафон со шрамами (и на теле, и в душе), который привык решать проблемы силой и не умеет в красивые слова. Он будет контролировать, брать своё без лишних церемоний - и иногда это будет на грани (а порой и за гранью) «нежного обращения».

Это история про двух сломанных, колючих, упрямых персонажей, которые сначала ненавидят друг друга до дрожи, а потом… ну, вы сами все увидите😏

Я вас предупредила😉

И, конечно, буду ОЧЕНЬ благодарна за лайки, комментарии и внимание книге - на старте это всегда особенно важно для любого автора!

Сумасшедшая Я❤️

PS. Визуал Аггера - в следующей главе.

Визуал: Сашка

Глава вторая: Санни

Глава вторая: Санни

Первым делом, открыв глаза и разглядывая красивую лепнину у себя над головой я… с тоской вспоминаю Олега, потому что вместе с его увольнением из моей спальни испарился аромат кофе и синабона из моей любимой кондитерской. Олег всегда привозил их к моему пробуждению - и всегда каким-то образом умудрялся, чтобы они оставались теплыми, даже если я сплю до обеда.

Боже, за что мне все это?

Точнее… тот, новенький.

Как там его? Помню, что мы с ним тезки, но я лучше откушу себе язык, чем назову этот кошмар с ледяными глазами своим именем. А фамилия у него такая странная, что вспоминать ее - это точно не то, чем я буду загружать свой еще не проснувшийся мозг.

Пусть будет просто - Доберман. А если будет вести себя хорошо - переименую в Лабрадора.

Хотя отсутствие кофе, булочки и хотя бы каких-то знаков внимания - это делали ВСЕ без исключения охранники, даже те, которые годились мне в отцы! - дурной знак. Как и тот шрам у него на шее - это же просто неприлично даже не пытаться его скрыть. Я не знаю… ну хотя бы залепил пластырем это уродство, потому что от одного воспоминания о торчащей из-за тугого воротника покрученной ране, мне хочется блевануть.

Но… плевать.

Я потягиваюсь в постели, отгоняя неприятные мысли.

Это всего лишь очередной наемник. Очередной «бык», которого папа нанял, чтобы изображать заботу о моей заднице. Они все одинаковые: тупые, жадные до денег и легко управляемые. Пара улыбок, пара капризов, угроза «я позвоню папочке» - и мой Доберман станет шелковым. Или не задержится в этом доме ни одной лишней минуты.

Я скидываю одеяло и иду в душ: щедро поливаю себя маслом, пока кожа не становится восхитительно влажной, потом наступает очередь волос и лица.

Когда, наконец, заканчиваю свой обычный двухчасовой ритуал красоты и возвращаюсь в комнату, кофе на столике все еще нет.

Вот же…

Твое счастье, Доберман, что сегодня у меня день расписан по часам, а то бы я занялась тобой вплотную - так, что сбежал бы вечером, сверкая пятками.

Сегодня у меня действительно планы: сначала в салон часа на четыре, потом обед с Лерой, а вечером - открытие сезона в «SkyBar». И я собираюсь провести этот день так, как привыкла: на максимальной скорости и с максимальным комфортом.

Я выбираю наряд тщательно. Джинсы-скинни, которые сидят как вторая кожа, белый кроп-топ и жакет от Бальман. Волосы собираю в высокий хвост а ля Ариана Гранде.

Я выгляжу лучше чем миллион долларов, и чувствую себя так же.

Спускаясь в гараж, листаю свою ленту, смахивая бесконечные «огонечки» на мое вчерашнее фото в серебряном купальнике из СПА, в котором у меня был забронирован весь бассейн на два часа. Пару раз, когда в череде безмолвных сердечек появляются какие-то горячие фразочки от мужицких акаунтов. Ради интереса читаю, что они пишут, но как правило это просто какая-то тиражированная всеми пикаперами страны фигня.

Сую телефон в задний карман джинсов, предвкушая как через пять минут буду гнать сотку на своей желтой малышке «без верха» - после недели затяжных скучных ливней, наконец, солнечно и по-майски тепло.

«Порше» - моя единственная настоящая любовь - агрессивный и быстрый, с эксклюзивной окраской, а самое главное - послушный только мне.

Только за рулем я чувствую, что могу контролировать в своей жизни хоть что-то. Поэтому очень часто на эту тему тоже не задумываюсь. Как сказала Диана (моя «обожаемая» мачеха): «В твоем возрасте неприлично думать о таких вещах».

Поэтому, я просто прожигаю свою жизнь, наслаждаясь папочкиными деньгами и вседозволенностью.

Нажимаю кнопку на брелоке - дверь в гараж плавно съезжает в сторону.

02-01

Я замираю, так и держа руку немного приподнятой вверх.

Моя «малышка» стоит на месте. Но прямо перед ее капотом, блокируя выезд, припаркован огромный, черный… Я даже не знаю, что это? Гроб на колесах со значком «Мерседеса»? Танк?

А на капоте этого уродца, скрестив руки на груди, сидит Доберман.

Он в черной футболке, натянутой на его плечи так плотно, что, кажется, ткань вот-вот порвется по шву, в черных брюках-карго и ботинках на толстой подошве. На носу - темные очки. У него плотно татуированные черно-белыми рисунками руки, тыльные стороны ладоней и даже пальцы - что за уродство, боже?! Он выглядит как персонаж боевика, перепутавший съемочную площадку с моим домом.

Увидев меня, не спеша снимает очки и спрыгивает с капота. Двигается он пугающе бесшумно для человека таких габаритов.

— Доброе утро, Александра Викторовна. - Его голос сухой и ровный, пугающе неживой.

Наверное только это останавливает меня от закономерного вопроса: «Какого черта ты здесь делаешь и где, блять, мой латте на кокосовом молоке?!» Сомневаюсь, что он вообще в курсе существования кокосового молока. И латте.

— Убери свой катафалк, - бросаю я, проходя мимо него к водительской двери. - Ты меня заблокировал.

Тяну ручку двери - заперто.

На секунду впадаю в ступор, потому что не привыкла, что моя малышка вдруг не поддается. Потом начинаю рыться в сумке в поисках ключа. Странно, я всегда оставляю его в замке, здесь же охраняемая территория.

— Это ищете?

Я резко оборачиваюсь.

Аггер - вот, я вспомнила его мерзкую фамилию! - стоит в двух шагах от меня. На его вытянутом пальце, сверкая хромом, болтается ключ от моей машины. Брелок с пушистым помпоном выглядит в его огромной, грубой лапище нелепо и жалко.

— Отдай, - протягиваю руку и нетерпеливо несколько раз сгибаю пальцы. - Я опаздываю.

— Вы никуда не опаздываете. - Он, как ни в чем не бывало, с каменной рожей сжимает ключ в кулаке и прячет в карман брюк. - По распоряжению Виктора Петровича, с сегодняшнего дня вы передвигаетесь только на служебном транспорте. И только в моем сопровождении.

У меня в глазах темнеет от одной мысли, чтобы сесть… вот в это с вот этим.

— Что?! - Начинаю задыхаться от возмущения. - Ты башкой стукнулся, Доберман?! Папа никогда бы…

— Позвоните ему, - предлагает абсолютно равнодушно. - Но боюсь, он подтвердит. Ваша машина остается здесь. Садитесь в «Гелендваген».

Он кивает на своего монстра.

Ты меня перебил, пес… Ты, блять, меня перебил!

От закипающего бешенства перед глазами вскипает красная пелена и даже ногти начинают зудеть от желания расцарапать его наглую рожу.

Кто он такой? Прислуга! Водила! Он не смеет мне указывать, на чем ездить!

— Я не сяду в это ведро, - шиплю я. Выражение его лица вообще никак не меняется, даже глаз не дернется ради приличия! А вот мой желчегонный аппарат работает, кажется, на пределе возможностей. - Я. С тобой. Не поеду. Отдай ключи. Сейчас же!

Делаю выпад, пытаясь выхватить ключ из его кармана, но Аггер без труда перехватывает мою руку в воздухе.

02-02

Его пальцы смыкаются на моем запястье - не больно, но жестко, как стальной наручник. Я дергаюсь, пытаясь вырваться, но он даже не шевелится.

Жар мозолистой ладони припекает и, одновременно, обжигает мою не привыкшую к такой грубости кожу.

И это первый раз, когда обслуга до меня дотрагивается. Олег, конечно, пару раз таскал меня домой, потому что сама я бы вряд ли дошла, но делал это деликатно, как будто водил марципановую куколку.

А этот схватил словно какую-то доступную девку!

Отец увольнял и за меньшее!

Но я даже рот толком не могу открыть, чтобы сказать, что теперь ему точно хана, потому что исходящая от этого пса энергия, буквально размазывает меня по стеночке тонким слоем.

Дыхание перехватывает.

Он, бляха, огромный. Я таких высоких мужиков в жизни не видела, хотя в охране отца ходят те еще гамадрилы! А этот ощущается рядом так, словно может двумя пальцами переломить мне шею.

— Не трогайте меня, Александра, - очень тихо говорит Доберман, глядя мне в глаза сверху вниз. Его лицо в сантиметрах от моего. Я вижу затянувшийся шрам на его скуле - готова поспорить, что точно не от бритвы, - вижу убийственное безразличие в голубых глазах. - И не пытайтесь применять силу. Вы проиграете.

— Пусти! - взвизгиваю я, потому что в том месте, где мою кожу прокручивают его пальцы, реально печет словно от ожога. - Ты мне руку сломаешь, скотина!

Он тут же разжимает пальцы - на моем запястье остаются белые следы, которые быстро розовеют.

— Садитесь в машину, - повторяет Аггер, открывая заднюю пассажирскую дверь «гроба». - Или мы остаемся дома. Выбор за вами.

Я стою, потираю руку и мысленно выцарапываю ему глаза - с особой жесткостью.

— Ты об этом пожалеешь, - шепчу я. - Через неделю тебя здесь не будет. Засекай время.

— Жду с нетерпением. - Он даже не улыбается. Просто стоит и ждет, как скала.

Я злобно топаю ногой, разворачиваюсь и залезаю в машину - она такая высокая, что забираться в нее нужно точно со стремянки, а этот моральный урод даже руку не соизволил мне подать! Мои бедные джинсы, явно не приспособленные к такому экстремальному восхождению, трещат по швам и только чудом не лопаются.

Хлопаю дверью так, что дрожат стекла.

Ну ладно, Доберман. Значит, война.

Вечер наступает слишком медленно, и этот день официально становится худшим днем если не в истории человечества, то в моей личной - точно.

Весь день Доберман таскался за мной как прикрученный. В салоне красоты сидел в холле, листая журнал о моде с таким видом, будто это буклет расчлененки, и досмерти напугал администратора своим мрачным видом. В ресторане стоял у моего столика, как надзиратель, портя аппетит мне и Лере.

— Слушай, он жуткий, - сказала Лерка, косясь на его спину. - Но такой… горячий. Ты видела эти плечи? Ему бы лес валить, а не за нами ходить.

— Ему бы в аду гореть, - буркнула я, надеясь, что он точно это услышал.

Но к ночи в моей голове созрел план.

Я выхожу из дома в коротком карамельном платье, которое держится на мне исключительно на честном слове, и в босоножка от «YSL» - тех самых, в которых каблук полностью повторят логотип бренда.

Аггер ждет у машины. Ну надо же - эта «Золушка» сменил футболку на черную рубашку, но рукава закатал так, чтобы чтобы от вида его татуированных перевитых венами предплечий, у меня нервно дернулся глаз. В моем мире такую «грязь» на коже носят только люди определенного сорта - и Аггер.

— В клуб? - Он без уважения, как робот, открывает для меня дверь.

— Да. И не надейся, что будешь стоять над душой. Там фейс-контроль - тебя с таким унылым таблом внутрь не пустят.

— Меня пустят везде, где есть вы, - спокойно парирует он.

02-03

Я из последних сил держу язык за зубами, чтобы не бесить его и усыпить бдительность.

Для реализации задуманного мне хватит и пяти минут.

В клубе «SkyBar» невыносимо громко и душно. Басы бьют в грудь, стробоскопы режут глаза, но в этой стихии я чувствую себя уютно как дома. По крайней мере здесь, в этой толпе, никто не притворяется лапочкой, чтобы присосаться к моей кредитке или всунуть визитку с просьбой замолвить словечко перед отцом. Здесь я просто Санни - гламурная начинающая алгоколичка и существо с уровнем интеллекта как у асколотля.

Я сразу иду к бару. Мне нужно выпить, мне нужно срочно смыть с себя и этот день, и липкий взгляд в спину.

Аггер остается у входа в VIP-зону. Оттуда отличный обзор, но толпа все равно нас разделяет.

Я заказываю текилу. Одну, вторую - опрокидываю в себя с короткими пит-стопами, закусывая ломтиком лайма, чтобы перебить ее противный вкус.

Когда алкоголь ударяет в голову, мир, наконец, начинает играть знакомыми красками.

Я не люблю этот вкус, не люблю терять контроль над своей головой и ногами, но моя жизнь устроена так, что почти всегда - это единственный способ не думать о том, что с ней будет в ближайшем обозримом будущем.

И почему вдруг отец пару раз намекал на то, что мне нужно быть «поласковей» с Евсеевым, а не игнорировать его попытки быть «внимательным».

Два «огонечка» на сторис - это, конечно, абсолютный максимум того, как в наше время мужчина может показать свою заинтересованность. А, ну и еще букет цветов в ресторан на прошлой неделе - корзина из несметного количества роз, которые стояли возле моего стула, словно я какой-то памятник. Домой я эту безвкусицу, разумеется, брать не стала; надеюсь, ни в чем не виноватые цветы принесли больше радости сотрудницам рестрика.

Мысленно радуюсь, когда в потоке совершенно идиотских мыслей, меня пробивает знакомое лицо, которое взгляд выхватывает из безликой танцующей массы.

Дэн. Местный мажор - сынок какого-то прокурора, что ли, и по совместительству - любитель скорости и быстрого адреналина. Гоняет на тюнингованном «Ниссане» и считает себя королем дрифта.

Он мне не нравится - скользкий, слишком лощеный даже для моего вкуса на ухоженных мажоров (каюсь - люблю когда у мужчины эпилированный торс, салонный маникюр и уложенные волосы).

— О, Санни! - Дэн замечает меня и тут же подплывает, обнимая за талию. В любое другое время я бы уже выкатила ему пару ласковых, но сегодня на душе так тухло, что сойдет и сынок прокурора. - Ты одна, куколка? Где твоя свита?

— Свита осталась у будки, - смеюсь, кивая в сторону Аггера. Тот стоит неподвижно, как статуя, но я чувствую его взгляд даже сквозь толпу танцующих тел.

Мне хочется его позлить. Хочется сделать что-то назло, нарушить его идеальный порядок. Чтобы и думать забыл, что имеет долбаное право забирать мои ключи и решать, где, когда и с кем мне бывать.

— Скучаешь? - Дэн, не получив по роже, воспринимает это как сигнал моей благосклонности, и прет нахрапом. Наклоняется к моему уху слишком близко, так, что с трудом держусь, чтобы не воткнуть ему в глаз зонтик из коктейля. - Поехали покатаемся? У меня новая приблуда на тачке - охренеть какая! Покажу тебе ночную столицу, как ты любишь - с ветерком.

Я знаю, что Дэн - тот еще придурок, и садиться к нему в машину, когда от него вдобавок так прет алкоголем - определенно не самое лучшее решение в моей и без того «насыщенной» всяким дерьмом жизни. Но… какая разница?

Мне невыносимо скучно.

А вдобавок текила в моей крови нашептывает: «Давай, сбеги. Покажи этому папочкиному псу, куда он может засунуть свои правила и контроль!».

— Поехали, - принимаю решение мгновенно, и хватаю Дэна за руку. - Только быстро. Здесь черный ход есть?

— Обижаешь, малышка. Для нас - все есть!

Мы пробираемся через кухню, смеясь как сумасшедшие - меня веселит, что удается сбежать вот так легко. А пафоса было - просто обосраться!

Выскакиваем на задний двор, где припаркована ярко-синяя с черными полосками тачка Дэна. Я прыгаю на пассажирское сиденье, мотор рычит, как дикий зверь.

Дэн дает по газам.

Мы срываемся с места, оставляя клуб позади.

02-04

Я оборачиваюсь, всматриваясь в поток машин - никакого катафалка нет и в помине.

— Съел, Доберман?! - кричу в открытое окно, высовываясь чуть ли не на половину, подставляя лицо ветру.

Я свободна.

Хотя бы здесь и сейчас, нет ни папочки с его наполеоновскими планами, ни обязательства быть «красивой картинкой», ни долбаного пса с его взглядом как у тех покойников из «Игры Престолов».

Жаль, что эйфории хватает минут на пять.

Дэн гонит по проспекту, подрезая таксистов. , а потом, без предупреждения, сворачивает с освещенной трассы куда-то в в сторону недостроенных эстакад.

— Эй, нам не туда! - Я пытаюсь перекричать рев мотора. - Отвези меня домой или обратно в клуб!

— Да ладно тебе, Санни, - он ухмыляется, и эта сальная улыбочка намекает, что лучше бы я все-таки ткнула в него зонтиком. Она такая липкая, что хочется помыть руки. - Сейчас найдем тихое местечко, расслабимся… Ты слишком напрягаешься, детка.

— Я не хочу расслабляться. - Чеканю по словам, хотя язык предательски заплетается. - Я хочу домой. Отвези меня - или высади, я поймаю такси.

— Серьезно? - Он громко противно ржет. - Будешь «голосовать» как шлюха?

До меня только теперь доходит, что мой телефон остался в сумке, а сумка… на стуле в клубе? Я даже не могу вспомнить, когда видела ее в последний раз. Чертов пес! Ничего этого не было бы, если бы он просто носил ее за мной в зубах!

— Останови свою колымагу! - приказываю прокурорскому сынку, мысленно обещая себе, что если он не выполнит мой приказ немедленно - я нажалуюсь отцу и через неделю у нас будет новый прокурор!

На Дэна мой он совершенно не действует: он не тормозит, наоборот - еще больше разгоняет свой сине-черный гроб.

Мы заезжаем на какую-то темную парковку за складами. Здесь ни души, только бетонные заборы и не работающие фонари.

Дэн глушит мотор и в машине сразу становится тихо и темно.

— Ну что, детка, - поворачивается ко мне, медленно наползая запахом тошнотворного одеколона, - оторвемся? Ты же не недотрога, Захарова. Про тебя все все знают.

Он тянется ко мне. Гладкая ладонь с какими-то по-детски короткими пальцами ложится мне на колено и ползет вверх по бедру.

— Убери руки! - Пытаюсь смахнуть его клешню, но она словно приклеилась к голой коже. - Ты что, глухой? Я сказала - убери грабли и вези меня домой!

— Да брось, - Дэн хватает меня за шею, притягивая к себе. От него несет перегаром и дешевым энергетиком. - Сама села в тачку, сама сбежала. Хотела пизду выгулять, Санни?

— Явно не с тобой, - огрызаюсь я.

— Да ты перед всеми ноги раздвигаешь, чё вдруг стала целку корчить!

Он пытается меня поцеловать - слюняво, мерзко тычется губами в щеку и в шею.

Рука с бедра лезет мне под платье, срывая белье в сторону.

Меня охватывает паника. Настоящая, ледяная паника.

Я не целка, конечно, но трахаться люблю по взаимному согласию. И уж точно не с тем, у кого руки не выглядят как сосиски «Малютка»!

— Пусти! - Я, насколько хватает маневра, размахиваюсь и бью его кулаком по лицу

Пускаю в ход ногти, царапаясь и записывая на счет этого ушлепка еще и мой испорченный свеженький маникюр.

Дэн визжит от боли, но моя самооборона как будто только сильнее его раззадоривает - он наваливается на меня всем весом, прижимая к сиденью. Я зажата его мерзкой тушей и мне, кажется, уже почти нечем дышать.

— Сучка, - шипит прокурорский сынок, вытирая кровь с проступившей под глазом царапины, оставленной моими ногтями. - Сейчас ты у меня успокоишься…!

Внезапно салон озаряется ярким светом.

02-05

Мощные, слепящие лучи фар бьют в заднее стекло, заливая нас белым светом.

Тишину рвет визг тормозов и тяжелый звук удара - бампер в бампер.

Нас встряхивает, и Дэн отлетает от меня, впечатываясь головой в руль.

— Какого хрена?! - орет он.

Я вижу в боковое зеркало черный силуэт «Гелендвагена», стоящего к нам вплотную, как хищник, прижавший жертву к земле.

Дверь джипа распахивается.

Аггер идет к нам медленно и страшно.

Не бежит, в его движениях нет суеты. Только смертельная, неотвратимая угроза.

Свет фар обрисовывает его широкую фигуру, делая похожим на великана.

— Это твой водила?! - Дэн нервно смеется, сморкаясь кровью из разбитого носа, пока шарит под сиденьем - биту он там что ли ищет? Или пистолет?! - Сейчас я ему объясню, кто здесь…

Договорить свою длинную страшную угрозу он не успевает.

Аггер подходит к водительской двери - замки заблокированы и стекла подняты.

Доберман не стучит и не просит открыть (это не первый мой побег и раньше мои охранники именно так и делали, прекрасно зная, что я не катаюсь с теми, кого обслуге можно посылать на хуй).

Аггер, кстати, на хуй его тоже не посылает.

Он делает короткий замах и бьет локтем в боковое стекло.

Звук лопающегося стекла разрывает ночную тишину, как взрыв. Осколки колючими брызгами осыпаются внутрь салона, на Дэна и на приборную панель.

Дэн снова верещит, закрывая лицо руками.

Аггер просовывает руку внутрь, открывает замок изнутри и рывком распахивает дверь, чуть не вырвав ее с петель.

Хватает Дэна за шиворот и вышвыривает из машины на асфальт.

Хорошо так швыряет - тот отлетает на несколько метров, проехавшись спиной по грязному мокрому асфальту. Прокурорский сынок пытается перевернуться на колени и отползти.

— Ты бессмертный, блять?! Ты знаешь, кто мой отец?! - орет он.

Аггер молча лупит его в ребра. Один раз - коротко, профессионально, без замаха.

Сухой влажный хруст удара заставляет меня изо всех сил вжаться в сиденье.

Дэн складывается пополам, захлебываясь воздухом, который не может глотнуть.

— Мне плевать, кто твой отец. - Аггер наклоняется к его лицу и говорит очень тихо. Говорит ему - а волосы на загривке дыбом становятся почему-то у меня. - Если ты еще раз посмотришь в ее сторону, если я увижу твою машину ближе чем за километр от нее… Я сломаю тебе позвоночник. Ты меня понял?

Дэн хрипит и трусливо кивает, размазывая по лицу кровь и сопли.

Аггер выпрямляется, как ни в чем не бывало поправляет манжет рубашки, стряхивая стеклянную крошку.

Поворачивается к машине, то есть - ко мне.

Я сижу, сжавшись в комок, прикрывая разорванный подол платья.

Меня трясет, зубы стучат.

Аггер обходит машину, открывает дверь с моей стороны и в салоне вдруг становится ослепительно светла. На меня смотрит не человек, а маска из гранита, на которой нет ни жалости, ни сочувствия. Вообще ничего нет. Никаких эмоций.

Интересно, а если я и ему рожу расцарапаю - из него тоже кровь пойдет? Или песок посыпется?

Он протягивает руку. Я вижу на его коже кровь - наверное, порезался, когда бил стекло. Крупные капли стекают по запястью, но Аггеру на них как будто вообще наплевать.

— Выходи, - приказывает как собачонке.

— Я… я не могу… ноги… - лепечу я.

Он не ждет - наклоняется, фиксирует взглядом, что я не пристегнута ремнем безопасности, потом - подхватывает меня на руки и вытаскивает из машины.

Я утыкаюсь лицом в его рубашку. Первый мужик в моей жизни, от которого пахнет не селективом за все деньги мира, а железом и злостью.

Он несет меня к «Гелендвагену».

Зашвыривает на заднее сиденье (не нежно, совсем не нежно).

— Пристегнись. - Ждет, пока исполню и только после этого захлопывает дверь.

Секунда - и он за рулем.

Мы срываемся с места, оставляя позади скулящего на асфальте Дэна и его разбитую игрушку.

Тишину в салоне нарушает только шум колес и мое судорожное дыхание.

Я смотрю на добмермановский профиль, на его сжатые челюсти и окровавленную руку на руле.

Мне кажется, что если я издам хоть какой-то звук - он меня на хрен загрызет!

Добегалась, Санни?

Глава третья: Аггер

Глава третья: Аггер

У войны есть разные фазы.

Есть активные боевые действия, когда работает артиллерия и авиация, и в тебя летит все, что может тебя убить.

Есть диверсии в тылу врага - мой основной профиль.

А есть позиционная война - изматывающая и тягучая, когда противники сидят в окопах и ждут, у кого первыми сдадут нервы.

С Александрой Захаровой у нас началась фаза саботажа.

Я думал, что после того, как я вытащил ее из машины обдолбаного мажора, она хотя бы какое-то время будет вести себя спокойно. Но ее «спокойно» закончилось через пару дней, когда я в очередной раз отказался выдать ключи от ее тачки. Санни исполнила угрозу - пошла жаловаться отцу. Захаров вызвал меня «на ковер» и… вынес благодарность за то, что не даю себя прогнуть. Даже предложил выпить что-то из тех бутылок, которые стоят у него как в музее. Я, разумеется отказался.

А Санни от своей идеи от меня избавиться (это так очевидно лежит на поверхности) - нет. Пошла вторая неделя ледяного молчания, мелких пакостей и попыток прогнуть меня под свои стандарты «обслуживающего персонала».

Она проверяет границы: тычется носом в электрический забор, получает разряд, отскакивает, шипит, но упорно лезет снова. Если бы эту энергию да в мирное русло, она могла бы как минимум нормально учиться (по ощущениям, в университет я вожу ее просто «для галочки»), но пока она учиться только управлять моим терпением - и тоже безрезультатно.

А я с тоской поглядываю на то, как охрана Захарова постоянно куда-то с ним мотается, пока я стерегу гламурные капризы его дочери. И незаметно вникаю как тут у них все устроено.

Сам Захаров- типичный продукт своего времени. Первый капитал поднял на дурачках, которые радостно закапывали «пять сольдо на поле чудес», дальше - решил, что ему не западло марать руки и начал карабкаться туда, где большое бабло держит за руку большой криминал. Сейчас через него проходит вся логистика по суше - под прикрытием легального импорта, «в серую» чего только не завозится. Почему никто до сих пор не скрутил его в бараний рог - вопрос не моей компетенции.

У Захарова есть все атрибуты роскошной жизни - роскошный домина, хороший автопарк, молода жена и избалованная дочь.

Диане, его третьей по счету жене, вроде бы тридцать два (хотя кто его знает, не подрисованы ли циферки в паспорте в меньшую сторону). Дела мужа ее не интересуют от слова совсем, зато интересует содержимое моих штанов, судя по тому, что в последнее время мы все чаще и чаще «совершенно случайно» сталкиваемся почти на каждом шагу.

Ну и Санни, с которой лично для меня все было предельно ясно еще на этапе ее фото в папке полковника Волкова. Можно сказать, что с тех пор она ни разу не разочаровала мои ожидания.

Сегодня суббота и все семейство собирается светить лицами на благотворительном аукционе в «Арсенале». Заметил, что владельцам грязных денег доставляет особенное удовольствие тратить их на что-то высокое и светлое. Ну и заодно выгуливать золотые безвкусные часы, бриллианты и новые тачки.

Я останавливаю «Гелендваген» у входа.

Санни сидит сзади. Всю дорогу она демонстративно громко разговаривала по телефону с подругой, обсуждая, какой у неё «дубовый» новый охранник (периодически называя меня псом и Доберманом). Я не реагировал. Моя задача - слушать эфир и контролировать зеркала, а не фильтровать поток сознания гламурной погремушки.

Я выхожу, открываю ей дверь.

Она появляется на свет, обдавая запахом каких-то сладких духов.

Светлое платье в пол, с открытой спиной, в котором Захарова-младшая выглядит дорого и породисто. Если не знать, что внутри этой красивой оболочки тикает часовой механизм с перерезанными проводами.

03-01

— Сумку, - Санни протягивает что-то усыпанное блестящими камнями, на сумку, на мой взгляд, не похожее совсем, но, очевидно, это она и есть. В мою сторону она даже не смотрит, обращается как к слуге, который забыл вынести ночной горшок.

— Я не ношу женские сумки, Александра, - отвечаю спокойно.

Стою неподвижно, с расслабленными вдоль тела руками, готовыми в любую секунду сломать кому-то шею или выхватить ствол, но точно не таскать ее цацки.

Она замирает, нарочно медленно поворачивает голову. Щедро обдает меня искрами из глаз.

— У меня заняты руки, - трясет телефоном у меня под носом. - Это твоя работа, Доберман - помогать мне!

— Моя работа - обеспечивать вашу безопасность, Александра Викторовна. Для этого мои руки должны быть свободны. Если на нас нападут, пока я держу вашу блестящую игрушку, вы умрете первой.

— Ты невыносим, - шипит сквозь стиснутые зубы.

— Я профессионален.

Санни фыркает, швыряет телефон в сумку и идет ко входу, громогласно цокая каблуками.

Я следую за ней, как тень, существующая на дистанции двух метров.

Внутри зала пахнет лицемерием. Люди с бокалами курсируют между лотами - картинами современных художников, которые выглядят как мазня, но стоят как крыло «Боинга».

Захаров уже здесь, кивает мне издалека - короткий, деловой жест, означающий: «Бди».

Я киваю в ответ.

Санни вливается в толпу: улыбается, целует воздух возле щек каких-то расфуфыренных женщин, смеется над шутками мажоров. Светская львица (или как их там?) в своей стихии. Но я вижу, как она нервничает, и заливается шампанским - бокал за бокалом. Официанты только успевают менять пустую посуду на полную.

Плохой знак.

Алкоголь для нее - не удовольствие, а топливо для бунта.

— Принеси мне воды, - бросает она через плечо, когда останавливаемся у картины, изображающей хуй его знает что.

— Бар в десяти метрах, - отвечаю я, изучая периметр. Слева - выход на террасу, справа - кухня. Пожарные выходы свободны.

— Я сказала - принеси. У меня каблуки, мне тяжело ходить.

— Сядьте на диван.

Санни резко поворачивается - алкоголь делает свое дело и ее чуть не заносит на этом вираже. Она снова набралась - глаза лихорадочно блестят, перекошенное капризами лицо идет красными пятнами.

Я с тоской вспоминаю, что если бы не плечо, то в это время мог бы быть «в поле». Вместе со своим законным правом свернуть шею любому, кто посмотрит на меня вот так. Правда, «в поле» на меня обычно смотрел оптический прицел, а у него существует только одно выражение «лица».

— Ты издеваешься? - шипит Захарова-младшая, даже не пытаясь понизить голос, чтобы не привлекать внимания. На нас уже косятся. Мне лично плевать. - Ты специально меня позоришь?! Все водители носят сумки, приносят воду и целую в задницу, если им прикажут!

— Я не все, - смотрю на нее сверху вниз. - Хотите пить - идите к бару. Я провожу.

— Пошел к черту, Аггер.

Она разворачивается и намеренно идет в самую гущу толпы, туда, где стоят журналисты.

Я напрягаюсь.

Есть одно, что объединяет «спецуру» и «денежные мешки» - мы все одинаково сильно ненавидим журналистов, потому что они редко думают о последствиях своих громких писулек. И готовы пойти на все, ради сенсации.

03-02

Быстро изучаю взглядов собравшуюся тут братию, сразу выхватываю взглядом лысоватого типа с бегающими глазками в прямоугольных очках без оправы. Когда становится ясно, что Захарова идет прямо к нему, от счастья его рожа натягивается на череп как на барабан. Улыбка растекается в зверином оскале. Могу поспорить, в этой непропорционально большой голове уже вовсю щелкает калькулятор суммы гонорар, который он получит, как только эта тупоголовая рыбка откроет рот.

А вот Санни, судя по тому, что идет к «очкарику» прямой наводкой, прекрасно его знает. И его - и последствия их разговора.

Она собирается устроить скандал: наказать отца за то, что он приставил к ней меня, а меня - за то, что не прогибаюсь.

Я ищу взглядом Захарова - мне нужно его «одобрение» чтобы вмешаться на публике, тем более, что формально журналюг ничего угрожающего ее жизни не делает - он ее не то, что убить не хочет, он ей ноги готов целовать за каждое выскочившее из ее рта слово.

Захаров надвигающуюся бурю не видит - увлечен разговором с какими-то «смокингами». А Диана, злобно ухмыляясь, потягивает вино.

— О, Александра Викторовна! - «Очкарик» расплывается в улыбке, почуяв сенсацию. Наводит на неё диктофон. - Прекрасно выглядите!

— Спасибо, Геночка!

— Как дела у папы? Говорят, у «Транс-Логистик» проблемы на таможне?

— Проблемы? - Санни смеется слишком громко и резко. - У папочки не бывает проблем, Геночка, у папы бывают только расходы. Знаешь, сколько он заплатил, чтобы замять историю с моим прошлым водителем?

По хуй на отсутствие санкции - я делаю шаг вперед, сокращаю дистанцию.

— Александра, может быть… - журналюга подвигается ближе, его глаза начинают алчно блестеть, - … поделитесь подробностями?

— О, это очень интересно! - Ее несет. Тормоза отказали. - Папа вообще любит платить. За молчание, за законы, за людей… Он даже мне платит, чтобы я принимала цветы от кого нужно, потому что тогда одна очень важная сделка будет… Как это говорят? На мази?

Она сказала два десятка слов от силы - но они производят эффект разорвавшейся бомбы: окружающие начинают оглядываться, после короткого затишья, расползается хищный шепот.

И Захаров, наконец, отвлекается от разговора, впивается взглядом с дочь.

Его лицо бледнеет, стакан с коньяком с грохотом опускается на поднос проходящего мимо официанта.

Это красная черта. Если бы она просто в очередной раз себя опозорила - ему было бы определенно насрать. Но она бьет по бизнесу, она говорит вещи, которые нельзя говорить на камеру.

Я действую: преодолеваю расстояние между нами в три широких шага, вклиниваюсь между ней и «очкариком», оттесняя его плечом. Жестко, но в рамках приличий.

— Интервью окончено, - говорю ледяным тоном, взглядом предлагая ему прямо сейчас засунуть диктофон в одно место.

— Эй, полегче! - возмущается «Геночка». - У нас свобода слова! Александра хочет говорить!

— Александра устала. - Я беру ее под локоть, смыкаю пальцы в капкан. - Мы уходим.

— Отпусти! - Санни пытается вырваться, ее штормит так сильно, что упасть мешает только моя рука. - Я не договорила! Я хочу рассказать всем, как мой отец…!

— Замолчите, - наклоняюсь к ее уху, сгибаясь для этого чуть ли не вдвое. - Сейчас же. Или я вас вынесу.

— Только попробуй, пес. - Она смотрит на меня с вызовом пьяного ребенка, который играет со спичками на бочке с порохом. - Ты. Просто. Слуга!

Она замахивается.

03-03

Звонкая пощечина разлетается по залу, перекрывая гул голосов и звон бокалов.

Удар не сильный - Захарова вложила в него больше обиды, чем силы. Но он публичный.

Тишина падает на зал мгновенно, все до единого взгляды устремлены на нас.

Камеры вспыхивают, фиксируя момент: дочь олигарха бьет по лицу своего охранника.

Я медленно поворачиваю голову обратно - щека горит, но рожа у меня бесстрастная, мне не нужно зеркало, чтобы это понимать. Меня учили улыбаться даже когда пиздят в лицо стокилограммовые мужики. Но внутри поднимается холодная, черная ярость - не на удар, а на глупость. На то, что эта соска не понимает, в какие игры играет.

— Вы закончили? - спрашиваю тихо.

— Убери от меня лапы, насильник! - визжит она, играя на публику.

Ясно - разговоры бесполезны.

Не говоря ни слова, наклоняюсь, одной рукой перехватываю ее ноги, другой упираюсь ей в поясницу.

Рывок.

Санни взвизгивает, когда закидываю ее на плечо, как мешок. Голова свисает у меня за спиной, задница вертится прямо у меня перед носом. Платье задирается, открывая ноги и бедра, но я успеваю перехватить и прижать ткань ладонью, чтобы не светить ее бельем.

Я все еще охраняю честь этой цацки, даже когда она изо всех сил пытается ее уничтожить.

— Пусти! Ты что творишь?! Скотина!!! - Захарова-младшая колотит кулаками по моей спине, дрыгает ногами.

Вообще плевать.

Я разворачиваюсь и иду к выходу сквозь толпу - люди расступаются перед нами, как море перед Моисеем. Иду ровным, салдафонским шагом, и плевать мне на вспышки камер и дикий ор Санни пополам с таким матом, который я не слышал от своих ребят даже когда по нам работала авиация.

Задерживаюсь только на секунду, чтобы встретится взглядом с Захаровым: он стоит белый как полотно и раздраженно кивает, как бы говоря «Уноси ее на хер!»

Мы выходим на улицу. Прохладный воздух остужает мою пылающую щеку.

Поздравляю, Аггер, тебя впервые ударила баба.

Я подхожу к машине, открываю заднюю дверь и сгружаю свою ношу на сиденье. Не бросаю, но и не укладываю нежно. Просто сажаю на место.

— Ты животное! - орет Александра, пытаясь выбраться.

— Сидеть! - рявкаю я.

Мой голос сейчас - это точно не голос водителя. Это рявканье командира, который привык, что его приказы выполняются даже под плотным огнем.

Санни замирает, вжавшись в спинку сиденья. Её глаза стремительно расширяются от страха, трезвеет она вообще за считанные секунды.

— Еще одно слово, - я нависаю над ней, уперевшись руками в проем двери, - и я свяжу вас скотчем. Я не шучу, Александра. Вы перешли все границы.

Захлопываю дверь, блокирую замки и сажусь за руль.

Дорога домой проходит в гробовой тишине.

Александра не плачет - она сидит, отвернувшись к окну, и дышит так, словно пробежала марафон. Шампанское окончательно выветрилось, и на смену ему пришло осознание масштабов катастрофы.

Когда мы приезжаем, тачка Захарова как раз заворачивает во двор - видимо, он уехал сразу после нас.

Я завожу Санни в дом, жестко фиксируя ее локоть в своей ладони. Она не сопротивляется, только время от времени цыкает и бормочет под нос что-то про мои «грабли» и «клешни».

Отец уже ждет в холле., мачеха рядом - злобно улыбаясь. Она единственная, кто искренне кайфует от случившегося.

— Папа, он меня ударил! - неожиданно громко начинает орать Санни. Расчет на игру на опережение? - Ты видел, что он сделал?! Он меня унизил на глазах…!

— Заткнись! - рев Захарова заставляет трусливо звякать огромную хрустальную люстру.

Он подлетает к дочери. Замахивается, чтобы ударить, но останавливает руку в последний момент - возможно, останавливаю слишком близко стоящий я. Возможно - черт его знает что. Но судя по замаху - это не первый раз, когда он поднимает на нее руку, а вот останавливается явно впервые.

03-04

Санни не прячется - просто стоит, смотрит и ухмыляется, как будто ей все равно.

— Ты… мелкая, бухая дрянь, - хрипит он. - Ты хоть понимаешь, что наделала?! Этот ебучий очкарик уже выложил видео! «Дочь Захарова обвиняет отца в коррупции и дерется с охраной». Акции упадут завтра утром! Мне уже партнеры звонят!

— Я просто пошутила… - Она морщится, как будто только теперь до конца осознавая последствия своего развязанного языка. - Я же ничего такого…

— Пошутила?! Ты опозорила семью! - Он снова как будто заносит руку… но на этот раз чтобы с досады дернуть галстук. Отходит на три шага, снова разворачивается к дочери и на этот раз тычет пальцем прямо в центр ее лица. - Ты опасна, Александра. Ты не умеешь пить и не умеешь держать язык за зубами. И ты абсолютно бесполезна.

Мой взгляд фиксирует, что в ответ на ее слова бровь Санни дергается - выразительно, в сторону стоящей возле лестницы мачехи. Она не произносит этого вслух, но понять ход мыслей в ее светловолосой голове не так уж сложно.

Захаров поворачивается ко мне.

— Спасибо, Александр. Ты все сделал правильно. Если бы ты ее не заткнул, она бы наговорила на уголовное дело.

Да я бы лучше с винтовкой в одиночку к врагу в тыл, чем разгребать ваш змеиный клубок, блять.

Но вслух говорю, что просто делаю свою работу.

Захаров снова переводит взгляд на дочь - Александра продолжает делать вид, что ей плевать на словесную порку и на последствия. Хотя даже мне очевидно, что сейчас он ударит ее по больному - фигурально.

— С этого момента ты под домашним арестом - выносит вердикт Захаров. - Никаких клубов. Никаких подруг. Никакого телефона. Твоя карта заблокирована полностью, для любых покупок. Ты не выйдешь из этого дома, пока не научишься вести себя как человек, а не как шлюха.

— Да пошел…! - рвется она, но я чуть сильнее сжимаю ее локоть, чтобы вместо окончания фразы, которая точно доведет Захарова до рукоприкладства, она просто взвизгнула от боли.

— Аггер, - Захаров ничего не замечает, - с этого дня ты - ее тень, или нет - ты ее тюремщик. Забери у нее телефон, все гаджеты и контролируй каждый шаг. Если моя дочь захочет в туалет — стоишь под дверью. Если она захочет есть - проверяешь еду. Считай, что у тебя карт-бланш. Ты, я вижу, понимаешь, как с ней правильно обращаться.

— Принято, - киваю.

Захаров подходит к дочери вплотную, сжимает кулаки.

— А ты… - шепчет прямо ей в нос, - слушаешься его во всем. Скажет сидеть - сидишь. Скажет молчать - молчишь. Он единственный в этом доме, у кого есть яйца, чтобы с тобой справиться.

Он разворачивается и уходит в кабинет, хлопнув дверью. Диана, насладившись минутой своего триумфа, хмыкает и уплывает наверх.

В холле остаемся только мы втроем - я, Санни и ее раздутое унижение.

Она смотрит на меня с бессильной яростью в глазах. Кусает нижнюю губу и мелко дрожит - не от холода, а от того, что ничего не может сделать. Что ее «блестящий» план избавления от меня кончился тотальным расширением моих полномочий. Наверное, если бы мне захотелось отходить ее по заднице (но мне не захочется - еще руки марать) - Захаров дал бы санкцию и на это.

— Я тебя ненавижу, - шепчет она, глядя мне в лицо полными слез глазами. - Ты доволен? Получил свою власть? Теперь можешь издеваться надо мной официально?

Я смотрю на след своей пятерни на ее локте, делаю мысленную пометку контролировать свои солдатские рефлексы. Никаких других эмоций - тем более триумфа, как она себе надумала - во мне сейчас нет.

— Это не власть, Александра - это работа. И поверьте, я бы предпочел разминировать поле, чем нянчиться с вами. - Протягиваю руку. - Телефон. Сюда.

Она медлит секунду. Потом достает свой последний айфон и с силой вкладывает его в мою ладонь, нарочно царапая кожу длинными ногтями.

— Подавись.

Разворачивается и уносится наверх, по лестнице на такой скорости, как будто на ней не каблуки безразмерной высоты, а беговые кроссовки.

Я смотрю ей вслед, потом - на ее телефон с вырвиглазном розовом чехле.

Она думает, что это конец, думает, что хуже уже не будет.

Наивная.

Наша война перетекла в новую фазу.

Теперь у нас оккупация, и я собираюсь установить здесь свои порядки - жесткие и злые.

Глава четвертая: Санни

Глава четвертая: Санни

Моя жизнь превратилась в реалити-шоу про тюрьму строгого режима, только вместо робы на мне кашемир от Лоро Пиано, а вместо надзирателя - двухметровая глыба льда с немецкой фамилией.

Он больше не Доберман.

Теперь я зову его «Гестапо»

И если бы у меня был дневник, сегодня я написала бы в нем: «Шел четырнадцатый гребаный день жизни под прицелом голубых мудаческих глаз». Но дневника у меня нет (и никогда не было), поэтому я развлекаюсь тем, что бесцельно листаю ленту Тредс в телефоне, пользуясь тем, что Гестапо смягчился и иногда дает мне его, пока мы в машине. С условием, что я не буду ничего постить. Не знаю, как ему это удается, но от мыслей о том, а не послать бы его на хер и нарушить договор, у меня предательски сжимается задница.

Наверное, это и есть пресловутый инстинкт самосохранения, проснувшийся во мне почему-то только сейчас.

Я сижу на заднем сиденье черного катафалка, уткнувшись в телефон, но кожей чувствую взгляд Гестапо в зеркале заднего вида. На меня он не смотрит - к слову, наверное, он импотент, потому что это первый в моей жизни мужик, которого я ни разу не палила за тем, что он пялится на мои ноги, сиськи или задницу.

Пространство вокруг - машины, пешеходы, окна домов - интересует его гораздо больше, чем моя, без преувеличения, роскошная сочная жопушка. Но когда на секунду наши взгляды встречаются в отражении, у меня по спине бегут мурашки. Не от страха, а от холода.

Чтоб тебе провалиться, гад.

— Мы пропустили поворот на СПА-салон, - замечаю я, снова уткнувшись в экран. - У меня запись на маникюр через двадцать минут.

— Запись отменена, - его голос звучит ровно, как навигатор - ноль эмоций, просто констатация факта. - Виктор Петрович распорядился доставить тебя домой сразу после пар. Сегодня семейный ужин.

Я сжимаю телефон так, что пластиковый чехол жалобно скрипит.

— Ты не охренел ли, Аггер? — я подаюсь вперед, врываясь в пространство между передними сиденьями. — Ты кто такой, чтобы отменять мои записи? Я не просила твоего мнения.

Он даже не поворачивает голову. Я вижу только его профиль: резкий, хищный, словно высеченный из гранита. Короткие светлые волосы, выстриженные по-армейски, открывают мощную шею. На ней, прямо над воротником рубашки, проклятый уродливый шрам - мне кажется, он его специально выставляет напоказ, чтобы портить мне аппетит и настроение. Каждый раз, когда вижу эту рваную кожу, хочется спросить, кто его так отделал, но я скорее откушу себе язык, чем проявлю интерес.

— Протокол безопасности, - отвечает он, плавно перестраиваясь в правый ряд. Его огромные руки с выпирающими венами лежат на руле так уверенно, будто он родился в этом кресле. - Твой отец сказал: университет - дом. Никаких остановок. Ты наказана, Александра. Забыла?

Наказана. Боже, мне двадцать лет, а меня посадили под домашний арест, как школьницу. И все из-за того случая с журналистом, как будто я сказала что-то такое, что никто не знает. Папа решил, что я «потеряла берега», и теперь мой мир сжался до размеров этой машины и моей спальни.

— Я тебя ненавижу, - выплевываю ему в затылок, развлекая себя тем, что пытаюсь найти хотя бы одна торчащую не в ту сторону светлую волосину. Но куда там - у Аггера даже стрижка «по стойке смирно».

— Не сомневаюсь, - спокойно отзывается он, хотя звучит это примерно как: «Да насрать вообще, что ты там обо мне думаешь». - Пристегнись.

04-01

Я падаю обратно на сиденье, скрещивая руки на груди. С любым другим это сработало бы. Олег бы уже извинялся, предлагал заехать за кофе или цветами. Но Аггер… Он непробиваемый. Он смотрит на меня как на пустое место. Как на груз, который нужно доставить из точки А в точку Б, желательно, не поцарапав упаковку.

И именно это больше всего бесит.

В чате «Bitches Only» одно за другим всплывают сообщения, которые я пролистываю с легким вкусом зависти во рту. Катя только вчера вернулась с каникул в Риме и спамит нашу переписку огромным количество фото с закрытых вечеринок.

Лерун: Кстати, про вечеринки! Сегодня в SkyBar открытие сезона! Или для «итальянки» это уже слишком провинциально?))

Кэт: Я буду!

Я молчу, держу палец над клавиатурой, не в силах написать «нет».

Лерун: Санни? (тэгает мой ник)

Я быстро печатаю ответ, злобно поглядывая на затылок Аггера.

Я: Не могу. Я в тюрьме у Гестапо.

Кэт: Я пропустила начало Третьей мировой? Какое Гестапо?

Я: Локальное. Ужасное.

Лерун: Ужасно сексуальное и горячее Гестапо, с вайбом: «Убью за тебя».

Кэт: Таааааак, подробности?!

Лерун: Щас!

Я вижу, как она загружает медиа в чат и одергиваю себя, чтобы с досады не грызть ноготь.

Вечеринки в «Скай» одни из лучших в городе, а на открытие сезона всегда приглашают забугорных диджеев с мировыми именами. С семнадцати лет я не пропустила ни одной, но сегодня буду тухнуть на скучном вечере, слушать от отца, как мне правильно реагировать на ухаживания Евсеева, и смотреть, как мачеха жрет глазами моего телохранителя.

Справедливости ради - на него пялятся все особи женского пола в радиусе ста метров, где бы мы не появились. Это раздражает и бесит, потому что каким-то образом теперь в центре внимания не я и моя кредитка, а шрамированный айсберг.

Картинки Леры, наконец, загружаются в чат.

Я смотрю - и издаю громкий трубный стон раненой слонихи.

Аггер тут же ловит мое лицо в зеркале заднего вида, хмурится.

Я показываю ему средний палец - в отместку за то, что теперь даже в нашей болталке минимум десяток его фото с разных ракурсов: возле машины, со спины, в полоборота, когда прикуривает.

Я: Что, блять, ЭТО ТАКОЕ?!!!!

Кэт: Ахренеть… У меня трусы мокрые! Что за блондинчик?! Где таких продают?! Я наконец-то знаю, зачем мне безлимит на карте!

Лерун: Новый телохранитель Санни)) Кэт, он метра два ростом, клянусь! Такой брутал!

Кэт: Кажется, я теперь знаю, кто будет в моей голове в следующий раз, когда я возьму «кролика» 😏

Я: Кать, ты не будешь мастурбировать на моего охранника! Лер, я ЗАПРЕЩАЮ его фоткать!!!

Кэт: Ревнуешь?

Лерун: Ревнуешь?)))

Они печатают этот вывод почти одновременно.

Я закатываю глаза и откидываю затылок на подголовник.

Пытаюсь смотреть в окно и не думать о том, почему моя жизнь стала такой…тухлой.

Из чата пищит уведомление - Лерка снова меня тэгает и пишет, что в клубе будет Марк и что он как раз интересуется (через ее брата, с которым они каким-то образом вместе тусуются), буду ли я на вечеринке. Марк - сын главного «застройщика», красивый, дерзкий и абсолютно пустой внутри, как и все они. Но сейчас даже его компания кажется мне раем по сравнению с обществом Гестапо.

Я: У меня семейный ужин. Без вариантов, что меня отпустят.

Кэт: Сбросишь номер своего блондинчика?

Я: 🖕

Лерун: Она точно ревнует😏

Я: Мне на него плевать. Он старый и скучный как учебник.

Кэт: Старый?!

Лерун: Нашу Санни просто нормальные кобели еще не трахали - только щеночки. Прости ее, ибо не ведает, что несет))

Я: Лер, ты - сука.

Лерун: Кэт, спорим на 100 € что блондинчик скоро приручит нашу недотрогу?))

Кэт: Я в деле!

Я фыркаю. Приручит? Меня? Я - Александра Захарова, я и не таких чурбанов ем на завтрак и выплевываю косточки.

04-02

Хотя, глядя на широкие плечи Аггера, обтянутые дорогой тканью черной рубашки, понимаю, что тут косточками можно и подавиться.

Его физически слишком… много. Он как будто заполняет собой все пространство. С Олегом, я чувствовала себя хозяйкой машины, а с этим я тут словно заложница!

Мы въезжаем на территорию особняка. Ворота закрываются за нами с лязгом, похожим на звук тюремной камеры.

— У тебя час на сборы, - бросает Гестапо, глуша мотор. - В семь выезжаем в «Монако». Отец ждет.

— А ты? - ядовито спрашиваю я, выходя из машины - этот хам мне даже дверь открывает через раз. - Будешь стоять у столика и пускать слюни в салат?

Он медленно снимает солнечные очки. Его глаза - два долбаных Северных Ледовитых в миниатюре - прожигают меня насквозь. Я выдерживаю, хоть ощущается это реально почти как физическая боль. Веду плечами, чтобы спрятать разбегающихся по спине мурашек - не будет ему удовольствия смотреть, как я хочу свалить от этих глаз за тридевять земель.

— Я буду там, где должен быть, - спокойно констатирует Аггер. - Иди собирайся, Александра. И надень что-нибудь… приличное.

— Что…? - Я чувствую, как в ответ на этот «модный приговор» мое лицо вытягивается до размеров какой-нибудь идиотской африканской маски. - Ты теперь и мои трусы контролируешь, Гестапо?

— Если потребуется, - невозмутимо, даже не дернув бровью, отвечает он.

— Так может прямо сейчас и начнешь, м? - Становлюсь к нему в притык, так, чтобы упираться ремнем в его бедро. - А вдруг у меня месячные и мне нужно валяться в кровати, а не расхаживать по ресторанам? Поверишь на слово? Или полезешь проверять трусы? Только представь, что подумает папочка, когда узнает…

— Надень что-то приличное, Александра, - повторяет эта вытесанная в форме человека каменная глыба, - а не то, в чем ты обычно ходишь. Телефон.

Унижать он умеет так же хорошо, как и выбивать стекла в тачках прокурорских сыночков.

Я закусываю губу, чтобы сдержать рвущуюся наружу обиженную истерику.

— Пошел ты, - с натянутой как у покойника улыбкой, вкладываю телефон ему в ладонь. И в отместку громко, до дребезжащих стекол, грохаю дверью «Мерседеса».

Забегаю к себе в комнату, закрываюсь изнутри - плевать, что по новым порядкам Гестапо мне это делать запрещено. Захочет зайти - пусть на хер сносит ее с петель, мудак!

Забираюсь в гардеробную, достаю коробку с логотипом обувного бренда, в котором у меня спрятана бутылка просекко и даже бокал - еще с тех времен, когда Диана пыталась внушить отцу, что у меня запущенный алкоголизм.

Открываю почти профессионально, без хлопка. Наливаю до пенной шапки, слизываю струйку со стекла - и иду к окну.

Отсюда - «прекрасный» вид на Аггера.

Он курит возле машины, лениво прислонившись бедрами к капоту.

Пускает струйку дыма куда-то в сторону.

Я на секунду залипаю на его профиль - четкий острый нос, скулы как у красавчиков из «дарк фэнтези», плечи…

Хватит, Санни! Он старый шрамированный Доберман, а не объект для фанклуба!

Это из-за болтовни в чате - я теперь не могу смотреть на него как на шкаф. Я теперь, блять, смотрю на него как на шкаф, на который обе моих подруги (очень искушенных в плане секса) хором пускают слюни. Как будто мне мало было, что с Гестапо и так в центре всего женского внимания - теперь Катя и Лера наверняка будут обсуждать его за моей спиной, несмотря на запрет.

Залпом допиваю первый бокал, наливаю еще и иду в гардеробную - охотиться за «самым приличным платьем».

04-03

Алкоголь приятно шумит в голове, размывая острые углы реальности, пока я лениво перебираю вешалки с тряпками пятизначной стоимости.

Как ты там сказал, Гестапо? Прилично?

Я выбираю платье-комбинацию из черного шелка. Оно в пол и на первый взгляд - вполне целомудренно для семейного ужина. Но у него есть секретики.

Делаю шаг - и разрез на бедре убегает вверх, обнажая ногу почти до трусиков.

А еще - настолько открытая спина, что видно копчик. И декольте, которое держится на честном слове и двух тонких бретельках.

Щедро наношу на кожу масло с шиммером - хочу сиять, как новенький «золотой» пластик, чтобы каждый мужик в ресторане сворачивал шею. Чтобы Аггер взбесился, отгоняя от меня взгляды.

— Ты бездушная стерва, Санни, - шепчу своему отражению, подкрашивая губы кроваво-красной помадой. - И тебе это нравится.

В зеркале на меня смотрит красивая кукла - идеальная укладка, идеальный макияж, пустые глаза. Папочкина гордость. Папочкин актив.

Я делаю последний глоток и прячу в сумку еще одну заначку из обувной коробки - маленькую серебряную фляжку с коньяком. В прошлый раз Аггер обыскивал мою сумку так что, наученная горьким опытом, прячу ее в потайной кармашек.

На трезвую голову я этот мар лицемерия, который почему-то называется «семейный ужин», просто не вывезу.

Когда спускаюсь, все семейство уже в сборе.

Отец, как всегда, в телефоне. А моя «обожаемая мачеха», Ди, как обычно - нацепила на себя половину содержимого своего сейфа с драгоценностями, приторно-сладкие духи и маленькое черное платье. Кажется, если она хоть немного в нем нагнется, то даже мой провокационный разрез скончается в муках целомудрия.

— Санни, детка, ты выглядишь… вызывающе, - мурлычет Диана, оглядывая меня с ног до головы. В ее глазах чистая и незамутненная зависть, потому что ее время, как бы она ни старалась, уходит, а мое - в зените .

— Спасибо, Диана. Ты тоже ничего. Для своего возраста, - улыбаюсь как отличница.

— Прекратите. Обе. - Отец морщится, наконец отрываясь от экрана. Смотрит на меня, но ничего не говорит.

Аггер стоит у дверей, как статуя - черный костюм, белая, расстегнутая на одну пуговицу рубашка. Этого достаточно, чтобы мой взгляд зацепился за острый как плавник у акулы, кадык, тоже забитый татуировкой.

Сглатываю от колючих мурашек по коже.

Это просто фантомы, Санни - фантомы того вечера и крови на его руке. Бррр.

Он тоже смотрит на меня - секунду, не больше. Взгляд скользит по разрезу на бедре, задерживается на декольте. В голубых глазах ничего не меняется, там по прежнему ни одной живой эмоции, но я вижу, как дергается желвак на острой скуле.

«Гестапо» зацепило.

Я триумфально расправляю плечи.

И тут начинается цирк.

Диана, проходя мимо него, «случайно» спотыкается на ровном месте. Аггер рефлекторно подхватывает ее под локоть. Это длится несколько мгновений, но я вижу, как ее рука скользит по его предплечью, задерживаясь на бицепсе дольше, чем нужно. Как ногти впиваются в ткань пиджака, как будто она хочет разодрать ее до мяса, чтобы просочиться ему под кожу.

Сука.

Мачеха поднимает на него «Ты мой спаситель!»-взгляд, хлопает ресницами, изображая Лолиту.

Господи, меня сейчас стошнит.

— Ох, спасибо, Александр. - Диана продолжает цепляться за его руку своей куриной лапой.

Меня накрывает волна горячей, липкой злости. Не потому что я ревную этого каменного истукана - боже упаси! А потому что она трогает его - моего телохранителя, мою игрушку!

Аггер аккуратно, но твердо снимает ее руку и отстраняется.

— Смотрите под ноги, - сухо говорит он без намека на ответную улыбку.

Мачеха краснеет, поджимает губы и садится в машину к отцу.

04-04

За одно только это унижение я готова снизить градус собственной стервозности.

Аггер открывает мне заднюю дверь.

— Это на тебя так платье подействовало? - не могу удержаться от ехидного комментария. - А если я скажу, что под ним нет белья - ты вернешь мне ключи от «Порше»?

— Слишком провокационно, - говорит еле слышно, когда проскальзываю мимо него в салон. Вибрация его голоса касается моих плеч. - Насчет белья - надеюсь, ты не серьезно, Александра.

— А тебе какое дело, Гестапо? - шиплю я.

— Боюсь, что придется ломать пальцы каждому, кто тоже решит это проверить.

— Тоже? - Теперь и я, как мачеха, тупо хлопаю ресницами. - Ты охренел?!

Он дергает бровью, предлагая мне самой додумать, что означает это «тоже».

Захлопывает дверь… и мое сердце, на минуту споткнувшись, пускается в галоп.

Мне снова категорически нечем дышать с ним в одной машине, потому что его снова как будто слишком много, хотя в салоне «катафалка» столько места, что здесь может слон станцевать.

Боже.

Я кошусь на боковое стекло, потом вопросительно на Аггера, в надежде, что он разрешит хотя бы струйку воздуха. Наверное, у меня сейчас взгляд побитой суки, потому что он милостиво опускает стекло ровно на один палец. Я прилипаю к дверце, жадно подставляя рот под струю свежего, наполненного озоновым запахом дождя воздуха.

До ресторана доезжаю исключительно на таком «искусственном дыхании».

А когда Гестапо останавливает машину - впервые не жду, что откроет (хоть за все время, что он работает на папу, делал так раз или два) и сама выскакиваю наружу, чуть не навернувшись с высокой подножки на своих логотиповых каблуках.

Мне нужно выпить, боже.

Много.

Чтобы мир снова заиграл разноцветными красками - сейчас он стал предательски моноцветным - белым, как волосы Гестапо, голубым - как его же глаза. И черным, как злость, разъедающая меня в ответ на то, что как только мы входим - он снова превращается в магнит для женских взглядов. Господи, почему нельзя носить какой-то… я не знаю, худи, размером как мешок?! Кому нужны эти черные рубаки и пиджаки, в которых он похож на долбаного Джеймса Бонда?!

Я раздраженно плюхаюсь на стул, утыкаюсь взглядом в меню.

Ресторан «Monaco» - это место, где еда невкусная, зато ценник в меню по длине как номер телефона. Здесь собираются такие же, как мой отец - люди, которые решают вопросы.

Несколько секунд тупо пялюсь в планшетку, а потом все-таки не выдерживаю и поднимаю взгляд на миллиметр на краем. Аггер стоит у колонны, метрах в трех от нас, скрестив руки на груди. Он не ест и не пьет, кажется, вообще никогда! Он работает - его взгляд постоянно перемещается по залу, фиксируя входы и выходы.

Но я жопушкой чувствую, что периферийным зрением он видит каждый мой жест.

После той выходки в «Арсенале» прошло уже две недели, но его бдительность никуда не делась. Он как будто все время настороже и в ожидании, что за дичь вызреет в моей голове на этот раз.

А в моей голове зреет… я не успеваю понять что, потому что, засмотревшись на его шею и кадык над расстегнутым воротником рубашки, упускаю момент, когда он поворачивает голову. Мы секунду - или даже меньше - смотрим друг друга. Его лицо абсолютно ничего не выражает а потом бровь дергается в насмешливом жесте - похожем на тот, который был у машины, когда Гестапо вывалил зудящее в моем мозгу «тоже». Я сначала даже не врубаюсь, что его так веселит на этот раз. Пока он не подсказывает, скашивая взгляд чуть вниз, на меню.

Господи! Черт, боже!

Вот уже пять минут я, оказывается, «старательно вчитываюсь» в перевернутый вверх ногами текст.

Хорошо, что в это время подскакивает официант и послушно исполняет мою просьбу передвинуть стул. Теперь я сижу к Гестапо спиной, надеясь, что вид моей голой до самого копчика спины и золотого шиммера на коже, притягивающие мужские взгляды, действует ему на нервы.

04-05

Мы сидим за угловым столиком. Отец и Диана напротив меня, так что приходится терпеть ее слащавые ужимки и попытки изображать заботливую жену в перерывах между тем, как она лапает моего охранника совершенно очевидным взглядом.

— Виктор, милый, попробуй фуа-гра, - иногда для дела щебечет она, делая вид, что ей категорически не хватает внимания моего отца, пока он мычит и переписывается с кем-то в телефоне.

Мне тошно. Я допиваю бокал вина, едва ли притронувшись к карбонаре и филе-миньон.

Диана, как будто выдав себе разрешение на официальный флирт, раз законный муж игнорит ее попытки «играть в семью», снова поворачивается к Аггеру. Она - все-таки нужно это признать - красивая баба, и аппетитно сделала в правильных местах. На ней мое провокационное платье выглядело бы как штраф за нарушение норм общественной морали, а на мне… ну, что сказать - сисек, на которые месяц работала вся силиконовая промышленность, в моем декольте нет.

Я дергаю подбородком, буквально на подлете запрещая себе повернуть голову.

Знаю, что она пялится на мое Гестапо как кошка на сливки.

Сука.

— Александр! - громко зовет она. - Присаживайтесь к нам. Не стойте над душой. Виктор, скажи ему. Пусть выпьет вина.

— Он на работе, Диана, - бурчит отец.

— Глоток вина работе не помешает. Он выглядит как ходячий иск за стресс на рабочем месте! - Краем глаза замечаю ее игривую улыбку. И как крутит ножку бокала. И как проводит языком по краю, как бы слизывая капли, но для меня это выглядит как призыв повторить с моим охранником все то же самое. - Александр, вы женаты?

Я с грохотом роняю вилку на тарелку. Звук в этой вылощенной тишине получается до противного резким. Несколько человек за соседними столиками оборачиваются.

— У тебя ранний климакс или просто недотрах, Ди? - громко спрашиваю я. Кажется, если бы не утроенный мною грохот, следующим делом она поинтересовалась бы размером его члена.

Повисает тишина. Отец, с побагровевшим лицом, медленно поднимает на меня взгляд.

— Александра, - громко шипит он, - выйди из-за стола. Немедленно. И приведи себя в порядок - ты снова напилась!

— Я говорю правду! - Вскакиваю, чуть не опрокинув бокал. - Господи, пап, ты что - правда ничего не видишь?! Она пялится на моего охранника так, словно хочет залезть к нему в трусы! Это мерзко!

— Деточка, я просто вежлива к обслуживающему персоналу, - хлопает глазами Диана. Боже, награда гильдии киноактеров, наверное, придет к ней пешком - этой игре в сердобольную работодательницу, позавидовала бы Мэрил Стрип! - Отец прав - тебе нужно… освежиться и проветрить голову. Кстати, Виктор, я знаю адрес рехаба, в котором…

— Отлично, почему бы тебе самой не воспользоваться своим советом и не пролечить там бешенство пиз…!

— Александра! - на этот раз отец не сдерживается и рявкает так, что дребезжит не только посуда, но и мозг внутри моей черепной коробки. - В туалет. И не возвращайся, пока не будешь готова извиниться и вести себя соответственно!

Я фыркаю, хватаю клатч и демонстративно покачивая бедрами, иду в сторону дамской комнаты. Взгляд Аггера в спину - тяжелый и давящий - ощущается как будто он повесил на меня огромную табличку: «Не трогать - взрывоопасно».

Но секунду мне хочется, чтобы вместо этого на той воображаемой табличке было написано: «Не трогать - Аггер убьет!», но этого, конечно, никогда не будет. Я знаю, что мои охранники, кто помоложе, всегда украдкой пускали на меня слюни, но никто из них не рискнул перейти черту - по многим причинам, но в первую очередь потому что я не давала никаких одобрительных намеков и потому что за такое мой отец кастрировал бы собственными руками.

Но Гестапо…

Он смотрит на меня как на пустое место. И иногда - как на проблему.

Но точно не как на женщину, даже если бросает что-то вроде «тоже».

Господи, Санни, хватит! Он просто… старый шрамированый мужик, и вообще не твой типаж!

04-06

В коридоре, ведущем к туалетам, полумрак и тихо. Я прислоняюсь к прохладной стене, пытаясь отдышаться и унять дрожь в руках. Открываю клатч, достаю фляжку - пара глотков обжигающего алкоголя подействуют лучше любого успокоительного. А лучше выпить все залпом, чтобы вернуться за стол в состоянии глупой, ничего не понимающей рыбки, которая плевать хотела на попытки отца подложить меня под Евсеева и на то, как мачеха раздевает глазами ее личного охранника.

Тупоголовой рыбки жить легче - она просто не задумывается над слишком сложными вещами.

— Даже не думай.

Тень накрывает меня раньше, чем я успеваю сделать первый глоток.

Чертов Аггер. Как - вот просто, блять, КАК?! - можно двигаться настолько бесшумно с такими габаритами?!

Я вздрагиваю, пряча фляжку за спину как пойманная с поличным преступница. Слишком поздно соображаю, что вообще-то минуту назад решила забить на его контроль и все, что он обо мне думает.

— Уйди. Это женский туалет, извращенец.

Он как будто не слышит - делает шаг вперед, загоняя меня в угол между стеной и огромной кадкой с пальмой. Теперь он слишком близко, его запах - сигареты, металл и что-то очень колючее, морозное - ударяет в голову сильнее вина. Я пытаюсь не дышать носом, но когда «аггер-парфюм» попадает на язык через мой раскрытый рот, становится еще хуже. Намного, намного хуже.

— Отдай, - он протягивает руку.

Я пялюсь на его шершавую широкую ладонь с длинными пальцами.

Представляю то, от чего кровь предательски ударяет в кончики ушей и быстро задираю подбородок, глядя в его ледяные глаза.

— Пошел ты знаешь куда. Гестапо? В отличие от некоторых, я не работаю сторожевым псом и имею право напиться в дрызг. А папочке отчитаешься, что ты нашел меня уже такой - он тебя любит, он тебя не накажет.

Аггерский уголок рта едва заметно дергается.

Как у собаки, которая готовится укусить.

— Ты еле стоишь на ногах. Отдай фляжку, Александра, или я заберу силой.

— Попробуй, - шепчу я, откровенно и на всю катушку его провоцируя.

Это все проклятый запах.

И дурацкие слова суки Леры: «Просто нашу Санни еще не трахали нормальные кобели…».

Я вижу, как зрачки Аггера расширяются. Он делает резкое движение, перехватывая мое запястье еще до того, как я сама пойму, что собиралась сделать - снова зарядить ему по роже? Или броситься на шею?

Татуированные пальцы сжимаются как стальной капкан.

Больно так, что на мгновение хочется зажмуриться. Но эта боль почему-то… тянет.

Правда, наваждение длиться всего секунду, потому что в следующую Аггер выкручивает мне руку, не ломая, но заставляя разжать пальцы. Фляжка падает на ковер с глухим стуком.

— Ты делаешь мне больно! - шиплю я, пытаясь вырваться. - Пусти! Я скажу отцу!

— Говори, - он наклоняется ближе, немилосердно сгибаясь. Его лицо в сантиметре от моего, холодный голубой огонь его глаз словно режет на куски все живое, что еще во мне осталось. - Иди и скажи ему, что ты пьешь в туалете как маленькая блядь, а я пытаюсь остановить тебя от очередного дешевого спектакля.

Маленькая… блядь.

Слова бьют наотмашь, так сильно, что у меня начинают гореть щеки, как будто он только что их отхлестал.

04-07

Я все про себя знаю - я продукт своей экосистемы, маленькая яркая тупая рыбка в красивом аквариуме за стеклом. Я - папочкин самый ценный актив, существо , рожденное для того, чтобы в нужный момент раздвинуть ноги перед тем, с кем он решит соединить бизнесы - сколько себя помню, разговоры об этом ведутся почти без цензуры.

Но то, что Доберман считает так же…

Спокойной, Санни, он просто обслуга. Человек, чьим мнением ты должна подтереть задницу. А прямо сейчас не раскисать, а показать, где его долбаное собачье место!

Я замахиваюсь свободной рукой, чтобы влепить ему еще одну пощечину.

Стереть с этой красивой рожи ухмылку превосходства и абсолютное понимание своей власти надо мной в этот момент.

Но на этот раз он готов - молниеносным, змеиным движением перехватывает и вторую мою руку.

Рывком прижимает меня к стене - не ласково, а так, что от удара дребезжит позвоночник.

Теперь я как будто распята перед ним.

Моя грудь тяжело вздымается. Между нами есть немного пространства, но я все равно чувствую исходящий от его тела жар. Память очень «вовремя» подкидывает обрывки воспоминаний - грудь у него твердая, как камень. Сердце бьется ровно, всегда, даже когда мой зад вертелся у него на плече прямо перед носом.

— Никогда. - шепчет возле моих губ Аггер. Его голос не поменялся, но теперь в нем очевидная угроза. - Никогда больше не смей поднимать на меня руку, Санни. Я не твой папочка. И не один из твоих глянцевых мальчиков. Я могу и ответить.

Мы стоим так секунду, две, вечность.

И я, мать его, тону в этих глазах - абсолютно добровольно.

Мне страшно от того, что одним легким движением он может сломать мне обе руки, но внизу живота скручивается тугой, горячий узел.

Он может сделать со мной что угодно прямо сейчас.

Он может… а мое горло перехватило тугим кольцом его запаха и ауры тотального контроля над моим телом. Я даже закричать не смогу.

Но… кого ты обманываешь, Санни? Ты не хочешь звать на помощь.

Я уже собираюсь прикрыть глаза, отдаться ощущению - он же меня сейчас поцелует, да? - но в последний момент замечаю, как меняется аггерский взгляд.

Ледяная ярость исчезает, сменяясь настороженностью.

Он так резко отпускает мои руки, что они обессиленно падают вдоль тела и ногти противно врезаются в бедра даже через ткань платья. Доберман не отходит - только поворачивает голову, прислушиваясь к чему-то, чего я не слышу.

Здесь кто-то есть?

Даже если бы я хотела что-то увидеть - это абсолютно невозможно, потому что его широченные плечи заслоняют вообще все на свете.

— Уходим, - изменившимся тоном приказывает он. У меня снова мурашки по коже, но на этот раз реально от страха.

— Я не… - Пытаюсь отодвинуться. Тупое упрямство, но это уже в крови.

— Заткнись и иди.

Гестапо хватает меня за локоть, уже не для того, чтобы наказать, а чтобы вести.

Грубо, жестко разворачивает к черному ходу.

— Мой клатч! - пищу я.

— Живо, Санни.

Он тащит меня по коридору, практически не давая касаться пола ногами.

Мы вылетаем на задний двор ресторана, где стоят мусорные баки, темно и идет мелкий противный дождь.

— Аггер, ты больной?! - кричу я, когда он подтаскивает меня к машине, которая, оказывается, припаркована здесь, а не у парадного. Когда он успел ее переставить? - У меня семейный ужин, забыл, придурок?!

— Отец уедет с охраной. Ты едешь со мной.

Он открывает заднюю дверь и буквально швыряет меня внутрь. Я падаю на кожаное сиденье, путаясь в подоле платья и больно ударяясь коленом.

— Какого хрена?! - ору от обиды, но не на то, что обращается со мной как с тряпкой, а потому что от флера «сексуального красавчика-телохранителя» не осталось совсем ничего. Он все тот же грубый Доберман - и я еще никогда не падала так жестко с вершины собственных иллюзий.

Аггер уже за рулем - блокирует двери.

Двигатель ревет. Мы срываемся с места так, что меня вжимает в спинку кресла.

Я ищу его взгляд в зеркало заднего вида - и еще плотнее вжимаюсь в сиденье. Только на этот раз дело не в рвущейся вперед тачке.

Дело в том, что его лицо стало другим.

Исчезла маска скучающего телохранителя.

И он больше не притворяется высокомерным ублюдком.

Остался только хищник - сосредоточенный и опасный.

Готовый убивать.

— Опусти голову вниз, - приказывает он, глядя в боковое зеркало. - И не высовывайся, пока я не разрешу.

— Что происходит?! - Тольк теперь с ужасающей ясностью до меня доходит, что происходит что-то плохое. Хмель из головы выветривается моментально, а от страха и паники предательски громко стучат зубы.

— Просто молчи, Александра.

Я обхватывая себя руками. Сердце колотится где-то в горле.

Впервые за две недели я не ненавижу его.

Впервые я рада, что за рулем именно он - этот шрамированный доберман, а никакой не милый той-терьер.

Потому что в темноте за нами загораются чьи-то фары. И они приближаются.

Глава пятая: Аггер

Глава пятая: Аггер

В зеркале заднего вида вспыхивает ксенон - яркий, сука, агрессивный и настроенный слишком высоко.

Я отмечаю это автоматически, как часть фонового шума. В столице полно идиотов, думающих, что с покупкой «Крузака» автоматически покупают бессмертие. Обычно такие моргают дальним, требуя уступить левый ряд, пролетают мимо и растворяются в ночи, чтобы стать чьей-то статистикой ДТП.

Но этот не мигает - этот висит на хвосте.

Дистанция - семь метров. В «мертвой зоне», чуть левее моего бампера.

Я перевожу взгляд на правое зеркало. А вот и второй - черный «БМВ», старый кузов, тонировка «в ноль». Идет параллельным курсом, отжимая меня к отбойнику. Номера забрызганы, хотя дождь только начался - грязь свежая, но лежит слишком аккуратно, закрывая именно цифры.

Классическая «коробочка».

Внутри без сбоев срабатывает тумблер - щелк.

Эмоции, раздражение на капризную девчонку и усталость - все это исчезает, отсекается глухой переборкой. Остается только холодная, кристально чистая математика боя.

— Опусти голову вниз, - говорю я. Собственный голос звучит как в «старые добрые» - это не голос водителя принцесски, это голос командира штурмовой группы.

— Что происходит, Аггер? - в голосе Александры нарастает паника - тонкий визгливый звук, от которого хочется сплюнуть.

— Просто молчи, Александра. В пол. Живо.

Я не смотрю на нее.

Мое внимание распределено на триста шестьдесят градусов.

На спидометре сто двадцать.

Мы на Столичном шоссе - впереди развязка.

Если они хотят нас взять, то будут делать это сейчас, пока поток машин редкий, а освещение - паршивое.

«Крузак» сзади делает рывок - хочет ударить меня в задний бампер, чтобы дестабилизировать. Старый трюк - на такой скорости даже лгкое касание отправит тяжелый «Гелендваген» в занос, и мы закувыркаемся по асфальту, как консервная банка.

— Держись!

Я резко бью по тормозам и тут же выкручиваю руль влево.

Удар.

Жесткий, скрежещущий звук металла о металл. «Гелендваген» вздрагивает всем своим рамным корпусом, но держит дорогу намертво. А вот водитель «Крузака» не ожидал - он пролетает вперед по инерции и визжит тормозами, перекрывая шум дождя.

Я вижу его бок в сантиметрах от своего крыла.

— Аггер! - визжит Санни где-то внизу. Я услышал, что она ударилась, кажется, плечом об сиденье. - Мне страааашно!

— Лежать!

Вдавливаю газ в пол. Двигатель с ревом выбрасывает нас вперед, давая преимущество в расстоянии.

Я ухожу в «шашечки», подрезая случайное такси, чтобы создать живой щит между нами и преследователями. Отрываюсь на пару тачек, петляя с профессионализмом гонщика - в родном «управлении» чему только не научили, да и бурная молодость не прошла мимо.

Но эти суки настырные. Работают грубо, но слаженно - «БМВ» вырывается вперед, пытаясь перекрыть мне кислород и зажать к обочине. Из окна со стороны пассажирского сиденья высовывается рука.

Я секу, что там ствол за секунду до вспышки.

Бах!

05-01

Звук выстрела тонет в шуме дороги, но боковое зеркало с моей стороны лопается и осколки крошатся на асфальт.

Стреляют боевыми. Значит, это не пугалка а заказ.

— Они стреляют?! - Санни начинает истерить по-настоящему. Я слышу, как она задыхается от ужас, глотая воздух как будто разучилась это делать. - Нас убьют?!

— Заткнись, - рычу максимально грубо и жестко.

Паника - это вирус. Если сейчас она начнет метаться по салону, я отвлекусь. А даже секунда промедления может стоить нам жизни.

Остается единственно верное решение.

Убегать бесполезно. У них две машины, они легче и маневреннее. Рано или поздно они прострелят мне колеса и «Гелик» превратится в стоячую мишень.

Нужно менять правила игры - из дичи стать охотником.

Впереди съезд в промзону. Там тупики, склады и узкие проезды.

Идеальное место для зачистки.

Резко дергаю руль вправо, пересекая двойную сплошную, под вой сигналок встречных машин. «Гелик» кренится, шины визжат, цепляясь за мокрый асфальт, но мы все равно влетаем в поворот.

— Куда ты едешь?! - вопит Санни.

— В тихое место, - цежу сквозь зубы.

«Сладкая парочка» - «Крузак» и «бэха» - клюют на наживку и срываются за мной.

Отлично.

Мы несемся по разбитой дороге между бетонными заборами. Фонарей здесь нет, только фары выхватывают из темноты ржавые ворота и кучи строительного мусора. Я знаю этот район: через двести метров будет «карман» - старая парковка фур. Там тупик.

Я влетаю на парковку и делаю то, чего они не ждут.

Разворот на сто восемьдесят градусов.

Ручник, газ, руль до упора - тяжелая тачка идет юзом, поднимая фонтаны грязной воды, и замирает мордой к въезду.

Теперь мы смотрим друг на друга. Я вижу блики их приближающихся из темноты фар.

Глушу мотор, выключаю свет - и мы растворяемся в темноте.

— Почему мы остановились? - Шепот Санни дрожит. - Аггер, почему мы стоим? Поехали!

— Тихо. Просто… молчи.

Растегиваю пиджак, рука ныряет под левую подмышку.

Пальцы смыкаются на рукояти «Зига» - холодный металл и шершавая текстура рукоятки словно продолжение моей руки. Пятнадцать патронов в магазине, один в стволе.

Проверяю патронник. В тишине салона щелчок звучит оглушительно.

Санни видит пистолет.

Ее глаза расширяются до размеров блюдец и она обеими ладонями зажимает рот, чтобы не закричать.

— Сиди здесь. Пол не покидать. Если услышишь выстрелы - не высовывайся. Поняла?

Она послушно, как дрессированная собачонка, кивает.

Ее щеки в слезах, идеальный макияж размазан, лицо превратилось из кукольного в маску трагичного клоуна. На секунду мне даже становится ее жаль - малолетняя соска не подписывалась на это дерьмо, она просто хотела напиться и позлить мачеху.

Первым на парковку влетает «БМВ». Тормозит, фары рыщут по территории в поисках «Гелика». Они потеряли визуальный контакт - отлично.

Я опускаю стекло. Холодный дождь бьет в лицо.

«Крузак», подтягивается следом. Они останавливаются бок о бок, перегораживая выезд.

Из машин выходят люди - четверо. Строительный мусор и грязь хрустит под их тяжелыми ботинками. В руках - помповики и пистолеты. Никакой тактики, они просто мясо, самоуверенно уверовавшее в свою силу и бессмертие.

— Эй, водила! - орет один из них, мордоворот в кожаной куртке. - Выходи! Отдай девку и мы тебя не тронем. Просто поговорим!

Ага, поговорим. С двенадцатым калибром у виска.

Я поднимаю «Зиг». Тритиевые прицельные приспособления светятся в темноте зелеными точками. Я совмещаю мушку и целик. Дистанция двадцать метров. Ветер боковой, слабый.

— Саш, Сашенька… - скулит Санни откуда-то с пола. - Не отдавай меня им… пожалуйста, пожалуйста…

— Тш-ш.

Сашенька, ну ни хуя ж себе…

Я не выхожу - использую темноту салона как укрытие.

Вдох. Выдох. Пауза между ударами сердца.

Бах! Бах!

Двойка.

05-02

Первая пуля пробивает лобовое стекло «бэхи» прямо напротив водительского места (там мог кто-то остаться - это протокол безопасности). Вторая летит в здоровяка - он дергается, хватается за бедро и падает, роняя дробовик.

Начинается ад.

Оставшиеся трое открывают беспорядочный огонь.

Дробь барабанит по бронированному кузову «Гелика», как град. Стекла держат удар - идут «паутиной», но не осыпаются. Спасибо Захарову, что не сэкономил на классе защиты.

Я пригибаюсь, меняю позицию, переползая на пассажирское сиденье.

— Не ори! — рявкаю на Санни, которая дико визжит от каждого удара пули об металл.

Высовываюсь на секунду, оцениваю обстановку - они в панике, явно не ожидали, что жертва будет кусаться и трусливо заползают в укрытие за своими тачками.

— Обходи его! Слева обходи! - орет раненый.

Дилетанты - вот так тупо кричат свои планы вслух.

Я открываю пассажирскую дверь, выкатываюсь наружу, в грязь и лужи.

Холодная вода моментально пропитывает брюки, но мне плевать - я использую колесо как упор.

Вижу ноги одного под днищем «Крузака».

Бах!

Вскрик - и он падает на колени.

Бах!

Контрольный в плечо, чтобы выбить оружие.

Осталось двое активных.

Я встаю в полный рост - адреналин заливает вены, заглушая ноющую боль в старом ранении. Сейчас я просто машина, правильно, математически точно оценивающая траектории и возможные укрытия, куда могут попытаться заползти эти тараканы.

Один из них все-таки делает глупость - высовывается из-за капота, пытаясь прицелиться.

Я стреляю первым. Мой «Зиг» выплевывает смерть с механической точностью - пуля попадает ему в плечо, разворачивая корпус и выбивая пистолет из его ослабевших пальцев.

Последний, видя, что расклад не в их пользу, прыгает в «БМВ» и дает по газам - бросает своих как крыса.

Я делаю два выстрела по колесам уезжающего джипа, но это скорее рефлекс - он сваливает слишком быстро.

Тишина падает на парковку так же резко, как началась стрельба - в ней остаются только стоны раненых и шум дождя.

Я их не добиваю, хотя очень хочется. Сейчас у меня другой приоритет - мой визжащий гламурный «груз».

Подхожу к раненым, быстрым движением ноги отшвыриваю подальше их оружие. Теперь уже совершенно очевидно, что они не бойцы, а просто наемное отребье, воющее от боли и страха у меня в ногах.

— Передайте привет заказчику, - бросаю тому, вокруг которого красная лужа размером с маленькое озеро. Возможно, он сдохнет. - В следующий раз стреляю в голову.

Я разворачиваюсь и иду к машине. Пистолет все еще в руке, ствол дымится и капли дождя шипят на горячем металле.

Рывком открываю заднюю дверь.

В салоне пахнет дорогими духами и ужасом. Санни сжалась в комок на полу между передним и задним сиденьями. Она закрывает голову трясущимися руками и громко-громко плачет.

05-03

— Александра.

Захарова-младшая никак не не реагирует на мой голос. У нее шок.

Я убираю пистолет в кобуру.

Наклоняюсь к ней, хватаю за плечи и жестким рывком вытаскиваю наружу, на сиденье.

— Нет! Не трогай меня! Нет! - Она начинает биться, беспорядочно молотить руками по моей груди. Истерика сделала ее глаза стеклянными и вырубила все инстинкты кроме одного - кусаться до последнего. Если слегка упростить, то у этой гламурной папиной соски все-таки есть характер и какой-никакой стержень, потому что многие на ее месте просто замирают, не в силах сопротивляться опасности. В том числе - и хорошо вооруженные мужики, и я точно знаю, о чем говорю.

— Тихо! - Я перехватываю ее запястья, чтобы прекратить этот бессмысленный стук. Ее тонкие руки в моих ладонях кажутся тоньше зубочистки. - Посмотри на меня, блять!

Она не слышит - дергается, даже пытается стукнуть меня коленом.

— Санни! - Встряхиваю ее. Сильно. Так, что голова безвольно мотается из стороны в сторону.

Это, наконец, приводит ее в чувство. Александра фокусирует на мне сначала затуманенный, а потом - осмысленный взгляд.

— Аггер? - Ее губы дрожат, помада размазана, а щеки перепачканы черными реками туши. - Ты... живой?

Вместо ответа начинаю ее осматривать.

Мои руки скользят по ее телу - быстро, профессионально, бесцеремонно.

Срать на то, что там у нее под одеждой - я ищу кровь.

— Где болит? Тебя задело? Осколки?

Ладони проходятся по ее плечам, шее, спускаются ниже.

Я чувствую жар ее кожи сквозь тонкий шелк платья. Одна бретелька порвана, черная ткань сползла, обнажая левую грудь почти до соска.

Я не смотрю на это как мужчина, моя первостепенная задача - найти раны.

На моих глазах крепкие здоровые пацаны умирали от не смертельных ран только потому, что им вовремя не останавливали кровотечение.

Мои пальцы сжимают ее бедро, проверяя кость.

Она вздрагивает и шипит.

— Больно! - Санни кричит так громко, что у меня на секунду закладывает уши.

— Где?! - Я задираю подол платья выше, почти до талии.

— Синяк... - Она всхлипывает. - Я ударилась, когда ты тормозил...

Блять.

Я с облегчением выдыхаю - крови нет, есть только огромная ссадина на бедре, которая завтра превратится в лиловый синяк, и пара царапин от битого стекла на руке.

Адреналин, который держал меня в режиме боя, начинает отступать.

Я смотрю на сидящую передо мной полуголую, грязную, заплаканную, и дрожащую как осиновый лист куклу. От высокомерной стервы, которая любит поточить об меня зубы, не осталось и следа. Сейчас это просто испуганная девчонка, впервые увидевшая смерть в лицо.

— Ты… - Санни начинает дрожать. - Ты меня спас, Аггер.

А хули не «Сашенька»?

Взгляд цепляется за ее обнаженную грудь. Капли дождя стекают по бледной коже, размазывая блестящую хрень, которую она, кажется, выливает на себя литрами. Сегодня в ресторане не Александру пялились все мужики. Когда я говорил, что придется ломать пальцы каждому, кто решит к ней подкатить, то не думал, что это будет настолько биться с реальностью. От откровенных заигрываний желающих останавливал только сидящий за столом Захаров и мой взгляд.

А, блять!