Тёмная истинная инквизитора драконов

1

Смерть пахла не лекарствами и не стерильной белизной больничных простыней. Она пахла ржавым железом, мокрой соломой и чужим страхом. Тем густым, животным ужасом, который источает человеческое тело, когда понимает, что конец близок.

Первым вернулось чувство боли. Она накатывала волнами, пульсировала в висках тупыми молотками, раздирала горло так, словно я наглоталась битого стекла, и выкручивала суставы с методичностью опытного палача. Я попыталась вдохнуть, но рёбра отозвались острой вспышкой, заставив захрипеть и скрючиться на ледяном полу.

Пол был каменным. Шершавым под щекой. Это стало первым осознанным наблюдением, и мой разум ухватился за него, как утопающий хватается за обломок мачты в штормовом море.

— Очнулась, тварь, — голос донёсся откуда-то сверху, грубый и каркающий, с незнакомым гортанным акцентом.

Я разлепила веки. Мир плыл перед глазами — смазанный, серый, грязный, словно я смотрела сквозь мутное запотевшее стекло. Под щекой растекалась лужа чего-то липкого. Холод пробирал до костей, заставляя зубы стучать, но внутри, в районе солнечного сплетения, разгорался странный болезненный жар, будто я проглотила раскалённый уголь, и теперь он медленно, неумолимо прожигал путь к сердцу.

«Так, спокойно, Волкова. Анализ ситуации». Внутренний голос звучал привычно и деловито, хотя паника уже подступала к горлу, грозя захлестнуть рассудок мутной волной. За восемь лет в убойном отделе я усвоила одну простую истину: паника убивает быстрее любой пули.

Последнее, что сохранила память — склад в промзоне на Выхино. Наводка на притон, где держали похищенную дочь депутата. Темнота между ржавыми контейнерами, запах машинного масла и гниющего мусора. Вспышка выстрела из-за угла. Жжение в груди, такое яркое и всепоглощающее, что на мгновение показалось, будто внутри взорвалось маленькое солнце. А потом крик Грачевского и темнота, поглотившая всё.

По всем законам физики и медицины мне полагалось лежать сейчас в морге с биркой на большом пальце ноги. Или на операционном столе, если повезло. Но никак не на каменном полу, который пах сыростью.

Я попыталась поднять руку, чтобы ощупать грудь и проверить входное отверстие. Раздался тяжёлый, металлический лязг, леденящий душу. Руки рвануло вниз, и что-то больно впилось в запястья.

Кандалы. Не наручники, а именно кандалы — грубые, шершавые, словно из музея пыточных инструментов. Тяжёлая ржавая цепь тянулась к железному кольцу, вмурованному в стену.

Но ужас вызвало не это.

Ужас вызвали сами руки.

Тонкие, бледные, почти прозрачные, с голубыми прожилками вен под молочно-белой кожей. Длинные изящные пальцы с обломанными ногтями, под которыми запеклась тёмная кровь. Я смотрела на них и не узнавала, потому что это были не мои руки. У меня остался шрам от ожога на левой кисти — память о сложном расследовании и неудачном задержании пиромана три года назад. У меня была мозоль на пальце от ручки, короткие практичные ногти, чуть загрубевшая кожа.

А эти руки принадлежали кому-то совсем другому, но уж точно не двадцативосьмилетнему следователю убойного отдела Марине Сергеевне Волковой.

— Пить... — собственный голос показался мне чужим, высоким, сорванным на хрип, с какими-то незнакомыми нотками. Не мой низкий, прокуренный, с характерной хрипотцой, которую коллеги в шутку называли «следовательской», а чей-то совершенно другой.

— Яду тебе выпить, ведьма. — Смачный плевок прилетел мне в щёку, тёплый и отвратительный, и медленно потёк по коже.

Я дёрнулась, вытирая лицо о тонкое костлявое плечо, обтянутое грубой тканью какого-то мешковатого балахона. Глаза наконец сфокусировались.

За решёткой из толстых железных прутьев стоял мужик в кожаном доспехе с металлическими бляхами и заклёпками. На поясе висел короткий меч в потёртых ножнах. Лицо у него было грубое, небритое, с оспинами на щеках и злобным прищуром маленьких глаз.

Он смотрел на меня с такой смесью ненависти и суеверного ужаса, с какой смотрят на бешеных собак перед отстрелом или на прокажённых перед изгнанием за городские стены.

Я вообще-то хорошо знала этот взгляд. Часто видела его в глазах свидетелей, опознающих убийц, в глазах родственников жертв. Но прежде он никогда не был направлен на меня.

— Где я? — спросила я, стараясь вложить в чужой голос хоть каплю той властности, которая когда-то заставляла подозреваемых потеть и путаться в показаниях.

— В преисподней, куда ты сама себя загнала. — Стражник оскалился, показав гнилые пеньки зубов. — Верховный уже ждёт. Молись своим тёмным богам, чтобы сдохнуть быстро. Хотя с Кассианом де Мором «быстро» не бывает, он любит свою работу. Поговаривают, последняя ведьма кричала три дня, прежде чем душа покинула её тело.

Кассиан де Мор? Имя кольнуло слух, незнакомое и одновременно угрожающее. Глава местного картеля? Начальник какого-нибудь спецотдела? Бандитская кличка?

Мысль о попаданцах, о фантастических романах, которые я пролистывала в метро по дороге на работу, снова всплыла в сознании, и я снова её отсекла. Непрофессионально. Ненаучно. Сначала факты, только факты.

2

Дверь камеры отворилась с таким скрежетом, словно петли не смазывали целую вечность. Вошли двое здоровенных детин в черной одежде. Лиц их я не запомнила, только приятный запах, резонирующих с местными, да ощущение грубых рук, рывком вздёрнувших меня на ноги.

Я едва устояла. Ноги подгибались, словно ватные, будто я не ходила несколько дней или даже недель. Тело казалось чужим, неправильным, слишком лёгким и хрупким. Жар в солнечном сплетении усилился, и волна тошноты прокатилась от желудка к горлу.

Меня выволокли в коридор, освещённый чадящими факелами. Промасленная ветошь на деревянных палках отбрасывала пляшущие оранжевые блики на стены из грубого камня. Потолок нависал так низко, что конвоиры пригибали головы.

Это не было похоже ни на один изолятор временного содержания, который я видела за всю карьеру. Это было похоже на декорации к историческому фильму или на кошмар, упорно не желающий заканчиваться.

— Шевелись, ведьма!

Меня тащили по лабиринту коридоров, и профессиональная привычка заставляла машинально отмечать детали: кладка старая, камни разного размера уложены на известковый раствор, на стенах сырость и конденсат, на полу лужи. Никакой электрической проводки, никаких ламп, ни единого признака современности. У конвоиров на ногах сапоги из грубой кожи, на поясах висят странные предметы и камни.

«Либо я в коме, — думала я, стараясь не споткнуться на неровном полу, — и это бред умирающего мозга. Либо экспериментальные наркотики. Либо что-то, чего я пока не понимаю и не могу объяснить».

Меня втолкнули в просторное помещение, и здесь пахло совсем иначе: чистотой, дорогим воском, какими-то благовониями и кровью. Свежей, металлической ноткой крови, которую не мог перебить никакой аромат.

Комната оказалась круглой, что само по себе было странно. Стены облицованы тёмным деревом, испещрённым вырезанными символами. То ли рунами, то ли буквами неизвестного алфавита.

В нишах горели голубые огни, отбрасывая пляшущие тени. На полу раскинулась мозаика из чёрного и белого камня, складывающаяся в узор, от которого начинала кружиться голова, если смотреть слишком долго.

В центре комнаты стоял деревянный стул, с высокой спинкой, с кожаными ремнями на подлокотниках и ножках, с металлическим обручем на спинке. Я видела такие в музее криминалистики, в разделе древних методов допроса. Электрический стул по сравнению с этим казался гуманным изобретением.

Напротив, за массивным столом из чёрного дерева, сидел мужчина.

Он не поднял головы, когда меня швырнули на стул и принялись затягивать ремни. Он перебирал пожелтевшие листы пергамента, исписанные каллиграфическим почерком так медленно, словно располагал всей вечностью. В свете огней блеснул перстень на его пальце: массивный, серебряный, с чёрным камнем, в глубине которого будто клубился дым. Те же символы, что покрывали стены, змеились по ободку.

Стражники закончили и вышли, оставив нас наедине. Только тогда он поднял голову и посмотрел на меня.

Глаза у него были цвета стали — холодные, пустые, бесконечно уставшие. Зрачки сужены в тонкие вертикальные щели, определенно нечеловеческие, словно принадлежащие какому-то древнему хищнику. Но когда его взгляд сфокусировался на мне, эти зрачки дрогнули и медленно расширились, заливая радужку чернотой.

У него было хищное лицо, с резкими скулами и впалыми щеками, перечёркнутое тонким белым шрамом у левого виска. Тёмные волосы, тронутые ранней сединой, мягкими волнами лежали на плечах. Возраст угадывался с трудом.

От него веяло ледяной силой и спокойным, привычным насилием, от которого мне, повидавшей маньяков и убийц всех мастей, захотелось вжаться в спинку стула, раствориться, исчезнуть, перестать существовать.

Я знала взгляд убийц. Знала взгляд безумцев. Знала взгляд тех, кому нечего терять.

Но этот взгляд был другим. Это был взгляд человека, абсолютно уверенного в своей правоте, человека, который делает грязную работу не потому, что наслаждается ею, а потому, что кто-то должен её делать. И этот кто-то — он.

— Элеонора Вайс, — произнёс он тихим, бархатным и опасным, как шипение змеи перед броском, голосом. — Двадцать пять лет. Уроженка Нордхольма. Дочь аптекаря. Адептка тёмного ковена Сальверхос.

Он говорил, не заглядывая в бумаги, будто учил наизусть.

— Я думал, ты умнее. Пытаться проникнуть в хранилище великой печати с такой аурой... — Он покачал головой, как наставник, разочарованный нерадивой ученицей. — Ты светилась, словно маяк в ночи. Мои люди засекли тебя за три квартала.

Он встал из-за стола и медленно обошёл его, приближаясь ко мне бесшумной походкой хищника. Рука его скользнула к поясу и отцепила странный предмет.

Это не было оружием в привычном понимании. Ни ножом, ни стилетом, ни кинжалом. Тонкий перекрученный стержень из материала, жадно поглощавшего свет голубых огней, не дававшего ни единого отблеска. Не металл, не камень, не кость. Нечто неправильное, тошнотворное, существующее словно одновременно здесь и где-то ещё. Глаз отказывался на нём фокусироваться, соскальзывал, как с капли ртути.

От одной его близости по коже побежали мурашки, волоски на руках встали дыбом. Воздух вокруг сгустился, стал вязким и тяжёлым, а жар в солнечном сплетении вспыхнул болью, словно откликаясь на присутствие этой штуки.

— Твои сообщники мертвы, — сказал он без тени злорадства или торжества.

Он поднёс чёрный стержень к моему лицу — медленно, почти нежно. Едва кончик коснулся подбородка, меня накрыло.

Не током, не обычной болью, а чем-то куда более глубоким и страшным. Ледяная волна хлынула внутрь, выворачивая наизнанку. Мышцы свело судорогой, голова запрокинулась, из горла вырвался хрип. Перед глазами вспыхнули чёрные искры, и на мгновение мне почудилось, что я вижу — нет, ощущаю — что-то живое и горячее внутри себя, что-то пульсирующее. И оно корчилось от прикосновения стержня, как слизень, посыпанный солью.

— Твой ковен разгромлен. — Он убрал стержень, и боль отступила так же внезапно, как пришла, оставив после себя тошноту и металлический привкус на языке. — Ваша верховная мертва. Мы нашли алтарь, нашли книги, нашли имена.

3

Инквизитор не удивился. Он лишь криво усмехнулся, и эта усмешка сделала его красивое лицо похожим на хищный оскал волка, который загнал добычу в угол и теперь наслаждается её отчаянием. Чёрный стержень в его руке перестал вибрировать, но ощущение вязкой тяжести в воздухе никуда не делось. Оно давило на плечи, сжимало виски, мешало дышать полной грудью.

— Ад-во-кат, — произнёс он.

Каждый слог перекатывался на его языке, как камушек, случайно попавший в изысканное блюдо. Он медленно обошёл меня по кругу, провёл кончиками пальцев помоим волосам и снова остановился, возвышаясь надо мной тёмной скалой. В неровном свете его тень растянулась по полу, накрыв меня целиком, словно крылья огромной хищной птицы.

— Ты можешь звать кого угодно, Элеонора. — Голос его звучал почти ласково, с той особой мягкостью, которая бывает у людей, абсолютно уверенных в своей власти над ситуацией. — Кричи, моли, царапай пол ногтями, чертя кровавые пентаграммы. Призывай имена, которые не произносят вслух, шепчи заклинания на мёртвых языках. Эти стены слышали молитвы тысячам богов и взывания ко всем демонам Бездны. Они впитали столько боли, отчаяния и ненависти, что давно должны были треснуть под их тяжестью.

Он сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, пропитаться тишиной и страхом.

— Но ни один «Адвокат» или иная сущность нижнего мира не откликнется на твой зов. Защитные руны выжигали из пространства тварей куда могущественнее. Древние, голодные создания, чьи имена стёрты из всех книг и чьи тени до сих пор бродят по самым тёмным углам этих подземелий. Даже они не смогли пробить нашу защиту. Так что твой «Адвокат» может оставаться там, откуда ты его вызвала раньше.

Я моргнула, стараясь сохранить бесстрастное выражение лица. В этом мире юридическая защита приравнивалась к вызову демонов. Полезная информация. Значит, Уголовно-процессуального кодекса здесь не существует, а мои права заканчиваются там, где начинается воля этого человека.

Страх ледяной змеёй заворочался в животе, требуя сжаться в комок и заплакать, спрятать лицо в ладонях и молить о пощаде. Обычная реакция гражданского на жёсткий прессинг. Я видела такое сотни раз в допросных комнатах. Но тогда я сидела по другую сторону стола, а не на этом проклятом стуле с ремнями.

Я загнала истерику в самый дальний угол сознания, заперла на все замки и выбросила ключ. Сейчас плакать было нельзя. Слёзы размывают фокус, эмоции застилают разум туманом, а паника — худший советчик из всех возможных.

Я сделала медленный вдох, считая про себя: раз, два, три. Рёбра отозвались тупой болью, и эта боль помогла заземлиться, вернуться в собственное тело, сфокусироваться на реальности. Боль была якорем, и сейчас я цеплялась за него изо всех сил.

— Я никого не звала, — мой голос прозвучал хрипло, но достаточно твёрдо, чтобы не выдать дрожь, бившую меня изнутри. — Это был термин. Юридический. Так называют человека, который защищает обвиняемого в суде, представляет его интересы и следит за соблюдением закона.

Кассиан проигнорировал моё уточнение, словно я не произнесла ни слова. Или, может быть, он услышал, но не счёл нужным отвечать на лепет обречённой преступницы. Он наклонился ближе, так близко, что я могла различить крошечные золотые искры в глубине его стальных глаз, похожие на отблески далёкого пожара. Запах сандала и трав стал почти удушающим, обволакивая меня, проникая в лёгкие, заставляя сердце биться чаще.

Его серые глаза сканировали моё лицо с методичностью опытного следователя, а я знала этот взгляд, сама использовала его тысячи раз. Он искал признаки безумия в расширенных зрачках, признаки лжи в подрагивании век, признаки страха в напряжённых мышцах. Читал меня, как открытую книгу, выискивая трещины в моей броне.

— Ты в скверном положении, Элеонора, — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучало что-то похожее на сочувствие, хотя я не обманывалась на этот счёт. Это была лишь очередная тактика, ещё один инструмент из арсенала допрашивающего. — Твоя аура пропитана тьмой настолько, что фонит даже через блокирующие заклинания. Инквизиторы чувствуют её отголоски за три стены отсюда, словно от тебя исходит запах гниющего мяса, который не может скрыть никакой парфюм.

Он отодвинулся, отошёл на шаг и снова начал медленно кружить вокруг меня, как акула вокруг раненой добычи. Каждый его шаг отдавался гулким эхом в пустом помещении.

— Тебя взяли в самом сердце логова культа, готовящего государственный переворот. У меня есть показания трёх свидетелей и магическая фиксация твоего присутствия. Улики неопровержимы, Элеонора. Твоя вина доказана ещё до начала процесса.

Он остановился у меня за спиной. Я не видела его, но чувствовала каждой клеткой тела, каждым волоском на затылке, вставшим дыбом.

— Палач уже точит инструменты, — голос Кассиана зазвучал совсем близко, почти касаясь мочки уха, и от его горячего дыхания по шее побежали мурашки. — Его зовут Гримм. Он служит инквизиторам сорок лет и ни разу нас не разочаровал. Мастер своего дела, истинный художник боли, умеющий растягивать процесс на дни, а иногда и на недели. Он начнёт с пальцев — по одной фаланге в час, аккуратно, чтобы ты не потеряла сознание от болевого шока. Потом перейдёт к коже, снимая её тонкими полосками, как кожуру с яблока. А когда закончит с этим... у него есть много других идей.

Я слушала его вкрадчивый шёпот, и, несмотря на липкий страх, сжимающий желудок, в голове мелькнула совершенно неуместная, профессионально-циничная мысль.

Будь у меня такой аргумент в допросной на Петровке... Раскрываемость отдела подскочила бы процентов до двухсот. Никаких тебе «я буду говорить только в присутствии защитника», никаких ссылок на пятьдесят первую статью конституции и бесконечных жалоб в прокуратуру. Просто обещание десятиминутного свидания с мастером Гриммом — и самые упёртые рецидивисты строчили бы чистосердечные признания наперегонки, умоляя дать им ручку. Очередь из желающих сдать подельников тянулась бы от моего кабинета до самого КПП. Эффективно. Чудовищно, незаконно, но чертовски эффективно.

4

Сказать правду было бы проще всего.

«Я не Элеонора. Я Марина Волкова, капитан юстиции из другого мира. Без пяти минут старший следователь убойного отдела, восемь лет безупречной службы, раскрываемость выше среднего по управлению. Меня убили выстрелом в грудь на складе в промзоне Выхино, и я очнулась в этом теле полчаса назад, понятия не имея, где нахожусь, кто такая Элеонора Вайс и почему вы собираетесь содрать с меня кожу».

Звучало как бред сумасшедшего. Как диагноз, который гарантирует мне пожизненное заключение в мягкой комнате с мягкими стенами, где добрые санитары будут кормить меня с ложечки и колоть успокоительное. Или, учитывая местные реалии, сожжение на костре для изгнания одержимости. Потому что какой ещё вывод сделает средневековый инквизитор, услышав историю о душе из иного мира?

Нет. Версия с попаданкой работала против меня. Она не вызовет сочувствия, не породит сомнений, не заставит его остановиться и задуматься. Она лишь убедит Кассиана де Мора в том, что передо ним сидит либо безумица, либо одержимая демоном. И оба варианта заканчивались для меня одинаково плохо.

Значит, придётся работать с тем, что есть. Импровизировать. Тянуть время. Искать лазейки в системе, которую я не понимаю, играя по правилам, которых не знаю.

Я выпрямилась на стуле, насколько позволяли ремни, игнорируя боль в затёкших мышцах и ноющую тяжесть в запястьях.

— Вы утверждаете, что моя вина доказана, — начала я, стараясь говорить сухо и по делу, так, как говорила бы на совещании у прокурора, представляя материалы дела. — Но на чём конкретно строится ваше обвинение? На показаниях магического фона? На том, что какой-то прибор отреагировал на… на что?

В висках вдруг стрельнуло острой болью, словно кто-то вонзил в мозг раскалённую спицу. Мир на мгновение поплыл, расфокусировался, превратился в мутное пятно. Перед глазами заплясали цветные круги, а в голове вспыхнули чужие, незнакомые образы: мутная жидкость в стеклянном фиале, опалесцирующая в свете свечи; горечь на языке, такая резкая, что сводит челюсть; сложные схемы в старой книге, покрытой пылью веков, чернила выцвели до рыжины, но линии всё ещё читаются...

Слова вылетели из моего рта сами собой, опережая мысль, минуя сознание:

— Это косвенная улика. Аура может быть искажена внешним воздействием или внутренним дисбалансом. Её могли подделать, наложив на меня проклятие третьего круга, меняющее энергетический спектр носителя. Или использовать инверсионную эссенцию. Три капли в питьё, и любой сенсор покажет тёмный след там, где его никогда не было...

Я осеклась на полуслове, прикусив язык так резко, что почувствовала вкус крови.

Инверсионная эссенция? Энергетический спектр? Проклятие третьего круга?

Я моргнула, с удивлением и нарастающим ужасом прислушиваясь к эху собственного голоса. Откуда я это знаю? Откуда эти слова, эти термины, эти образы? Я следователь убойного отдела, чёрт возьми. Я разбираюсь в баллистике и трупных пятнах, в стадиях разложения и траекториях брызг крови, а не в магической теории и алхимических эссенциях. Я не могла этого знать. Не должна была.

Но эти знания всплыли из глубины сознания так естественно, так легко, словно я учила это в школе вместо таблицы умножения. Словно они всегда были частью меня, или частью того тела, в котором я теперь обитала.

Элеонора Вайс. Адептка тёмного ковена. Может быть, её знания остались в этом теле, впечатались в нейронные связи, записались в мышечную память? Может быть, я могу получить к ним доступ, если правильно потяну за нужные ниточки?

Эта мысль была одновременно пугающей и обнадёживающей.

Де Мор слушал внимательно, не перебивая и не насмехаясь. Он склонил голову набок, и прядь чёрных волос упала ему на лоб, неожиданно смягчая хищные черты лица, делая его почти человечным. В его стальных глазах с вертикальными зрачками мелькнул интерес.

Он явно не ожидал лекции по магической теории от ведьмы, которую собирался пытать.

— Ты рассуждаешь логично, — признал он наконец, и в его голосе прозвучала нотка чего-то похожего на уважение. Или, по крайней мере, на отсутствие презрения. — Для той, чей разум должен быть затуманен тьмой, ты мыслишь удивительно ясно. Структурированно. Почти... рационально.

Он помолчал, словно взвешивая следующие слова.

— Но ты совершаешь ошибку, Элеонора. Фундаментальную ошибку в рассуждениях. Ты пытаешься судить магию законами простых смертных, применять к ней критерии материального мира. Это всё равно что измерять температуру линейкой или взвешивать время на весах.

Он поднялся с края стола и снова начал медленно кружить вокруг меня, заложив руки за спину.

— Аура — это не след ботинка на грязи, который может оставить кто угодно. Не отпечаток пальца, который можно подделать или перенести. Аура — это суть души. Её истинное отражение, её глубинная природа. И твоя душа черна, Элеонора. Черна, как безлунная ночь. Черна, как дно Бездны. Это не вопрос интерпретации или погрешности измерений. Это факт.

Я тряхнула головой, отгоняя странное наваждение и остатки чужих воспоминаний, цепляясь за привычную логику, как за спасательный круг в штормовом море.

— Это метафора, — отрезала я, вкладывая в голос всю твёрдость, на которую была способна. — Красивые слова, философские концепции. А мне нужны факты. Конкретные, осязаемые, проверяемые факты. Где орудие преступления с моими отпечатками? Где биологические следы, доказывающие моё присутствие на месте убийства? Где записи с камер наблюдения, где показания незаинтересованных свидетелей, где хоть что-то кроме «магической фиксации», которую никто не может потрогать руками или проверить независимой экспертизой?

Я подалась вперёд, насколько позволяли ремни, и посмотрела ему прямо в глаза.

— У вас есть что-то вещественное, инквизитор? Что-то материальное? Или всё ваше хвалёное следствие держится на показаниях приборов, принцип работы которых вы даже не можете объяснить научно? На вере в то, что магия не ошибается, потому что... ну, потому что она магия?

5

Имя палача прозвучало буднично, почти обыденно, словно речь шла о визите к цирюльнику или заказе обеда в трактире. Но моё воображение, воспитанное на учебниках по криминалистике, экскурсиях в музеи средневековых пыток и десятках фотографий из архивов нераскрытых дел, мгновенно дорисовало остальное.

«Испанский сапог», медленно дробящий кости стопы. Дыба, выворачивающая суставы из ложа. Раскалённые щипцы, оставляющие на коже дымящиеся раны. Иглы под ногти. Расплавленный свинец. Колесование.

Человеческое тело хрупко. Оно состоит из мягких тканей, нервных окончаний и костей, которые ломаются, если приложить достаточно усилий. Болевой порог — величина конечная, и любой, абсолютно любой человек рано или поздно сломается под пыткой. Вопрос только во времени и в том, сколько от тебя останется к моменту, когда ты наконец заговоришь.

Сердце забилось о рёбра пойманной птицей, отчаянно бьющейся о прутья клетки. Пульс стучал в ушах оглушительным барабаном, заглушая все остальные звуки. Я могла сколько угодно строить из себя железную леди в кабинете на Петровке, изображать непробиваемого следователя перед подозреваемыми и коллегами, но там мне не грозили снять кожу живьём. Там самым страшным был выговор от начальства или переработки без оплаты.

Здесь всё было иначе. Здесь всё было по-настоящему.

Нужно говорить. Нужно дать ему хоть что-то, хоть какую-то информацию, которая покажется ему ценной. Выторговать если не жизнь — потому что жизнь мне уже никто не вернёт — то хотя бы быструю смерть без предварительных ласк местного художника боли.

— Что вы хотите знать? — спросила я.

Голос предательски дрогнул на последнем слове, выдавая мой страх с головой. Я ненавидела себя за эту слабость, но ничего не могла поделать. Тело реагировало само, помимо воли, помимо разума.

Кассиан усмехнулся. Уголок его рта дёрнулся вверх в подобии улыбки, но глаза остались холодными льдинками, в которых не было ни капли тепла, ни тени сочувствия.

— Так-то лучше, — произнёс он с мрачным удовлетворением человека, получившего то, чего ожидал. — Правильное решение, Элеонора. Единственное разумное решение в твоём положении. Кто руководитель ковена? Кому ты подчинялась?

Я открыла рот, собираясь сказать, что понятия не имею, но реальность снова мигнула, как перегоревшая лампочка.

Головная боль, острая и резкая, пронзила виски раскалённой иглой. Мир перед глазами расплылся, потерял чёткость, а потом исчез вовсе, сменившись чужим воспоминанием, таким ярким и реальным, словно я проживала его сама.

Ночь. Лес. Запах прелой листвы и сырой земли. Холод пробирает до костей сквозь тонкую ткань плаща.

Круг из камней, вросших в землю так глубоко, что кажется, они стояли здесь с сотворения мира. Между камнями вытоптанная трава и следы многих ног. Это место использовали часто.

Я стою на коленях в грязи, опустив голову так низко, что подбородок касается груди. Не смею поднять глаза. Не смею шевельнуться. Страх сворачивается в груди в тугой узел.

Передо мной фигура. Высокая, широкоплечая, закутанная в плотный плащ цвета ночного неба. Лица не видно, его скрывает чёрная маска без прорезей для рта, гладкая, как полированный камень. Только узкие щели для глаз, но в них невозможно разглядеть ничего.

Он что-то говорит. Голос глухой, искажённый, словно идёт из-под воды. Слова не разобрать, но я киваю, принимая приказ, который не смею оспорить.

— Я... я не знаю имени, — выдохнула я, возвращаясь в настоящее, в сырой полумрак допросной. Голос звучал хрипло, словно я кричала несколько часов подряд. — Он всегда носил маску. Чёрную, гладкую, без единой детали, по которой можно было бы его опознать. Я видела его только издали, на собраниях ковена. Он никогда не говорил со мной напрямую, никогда не приближался. Я была слишком... незначительна для его внимания.

Кассиан нахмурился, и между его бровями залегла глубокая вертикальная складка. Ответ его явно не устроил. Он явно ждал имён, адресов, явок, а получил размытое описание, которое могло подойти к сотне людей.

Но он не стал кричать или угрожать. Он продолжил давить — методично, профессионально, как опытный следователь, каким, по сути, и являлся:

— Какой заговор вы готовили? Какова была конечная цель ритуала? Что вы планировали сделать?

Новая вспышка боли была сильнее предыдущей, словно кто-то вонзил раскалённый прут прямо в мозг и провернул его там. Меня буквально швырнуло в чужое воспоминание, вырвав из тела, из времени, из реальности.

Длинный коридор, выложенный серым камнем, таким старым, что он крошится под пальцами. Факелы в держателях горят тускло, отбрасывая больше теней, чем света. Холод пробирает до костей, просачивается сквозь одежду, сквозь кожу, добирается до самого сердца.

Я иду, прижимаясь к стене, стараясь слиться с тенями. Сердце колотится так громко, что кажется, его слышно на всю округу. Страх быть пойманной сжимает горло ледяными пальцами.

За третьей колонной, в неприметной нише, куда не достаёт свет факелов, лежит конверт. Плотная бумага цвета слоновой кости, сургучная печать без герба, без инициалов. Просто гладкий круг тёмно-красного воска.

Я ломаю печать дрожащими пальцами. Внутри сложенный вчетверо лист. Почерк ровный, с острыми углами, без единого завитка или украшения. Почерк человека, который ценит эффективность превыше красоты.

«Подготовь эсмарнари дэзэ в высокой концентрации. Срок — пять дней. Следующее задание придёт с вестником. Уничтожь это письмо».

Эсмарнари дэзэ.

Знание о том, что это такое, распаковалось в моём мозгу мгновенно, словно кто-то разархивировал старый файл, пролежавший в памяти годы. Редкий яд, сложнейший в приготовлении, требующий ингредиентов, которые можно достать только на чёрном рынке или украсть из охраняемых хранилищ. Без вкуса, без запаха, без цвета. Его невозможно обнаружить ни в еде, ни в питье, ни даже магическим сканированием, пока не станет слишком поздно.

6

Тишина, повисшая над эшафотом, давила сильнее, чем руки стражников минуту назад. Она была почти осязаемой, густой, вязкой, забивающейся в уши и горло. Ветер стих, словно сама природа затаила дыхание. Даже вороны, до этого кружившие над башнями и оглашавшие предрассветное небо хриплым карканьем, замолчали, рассевшись по карнизам чёрными неподвижными силуэтами.

Я смотрела на своё запястье, не в силах отвести взгляд.

Чёрные линии, проступившие на бледной коже с такой болью, что я едва не потеряла сознание, перестали пульсировать и застыли сложным, завершённым узором. Рисунок напоминал переплетение терновника с рунами.

Острые углы, плавные спирали, символы, похожие одновременно на древние письмена и на что-то органическое, живое. Смысл их ускользал от понимания, но вызывал смутную тревогу где-то под рёбрами, в том месте, где, по ощущениям, должна находиться душа.

Жжение сменилось ощущением холодной тяжести, будто на руку надели невидимый свинцовый браслет. Кожа вокруг метки казалась онемевшей, чужой.

Я подняла глаза, ожидая, что палач сейчас приведёт приказ в исполнение, что топор обрушится на моё запястье, отсекая руку вместе с этой странной меткой или сразу в мой череп, с паникующим внутри мозгом. Вот сейчас он отдаст команду, и всё закончится так, как должно было закончиться с самого начала.

Но он бездействовал.

Палач — эта гора мышц под бурым кожаным фартуком, заляпанным пятнами, о происхождении которых я предпочитала не думать — медленно опустил топор. Лезвие, ещё секунду назад занесённое для удара, глухо стукнуло о деревянный настил. Звук получился каким-то жалким, будничным.

Он сделал шаг назад, потом ещё один и ещё. Его поза изменилась разительно: исчезла напряжённость хищника, готового нанести удар, осталась лишь настороженная выжидательность наёмного работника, у которого вдруг отменили заказ. Хотя приказ о казни никто не отменял.

Он смотрел на мою руку сквозь прорези в мешковине, скрывавшей его лицо. Я не видела его глаз, но чувствовала этот тяжелый взгляд. Потом он медленно перевёл взгляд на инквизитора. Поворот головы говорил яснее слов: он ждал новых указаний и точно знал, что происходящее выходит за рамки его понимания.

Хватка на моих плечах ослабла. Стражники, которые волокли меня сюда как мешок с костями и швыряли на колени перед плахой без тени жалости, теперь отступили. Их руки разжались, соскользнули с моих плеч, словно я вдруг стала раскалённой.

Краем зрения увидела, как они переглядывались, обмениваясь взглядами, в которых читались одинаковые вопросы без ответов. Один из солдат, молодой парень с рябым лицом и жидкими усами, покосился на моё запястье.

В воздухе повисло густое замешательство, тягучее и липкое. Я знала это ощущение. Так бывает на месте преступления, когда оперативная группа находит труп там, где по всем данным должен быть тайник с деньгами. Сценарий сломался, и никто из присутствующих не знал нового текста.

Кассиан де Мор стоял ко мне ближе всех.

Он медленно выпрямился, разжимая кулак, который сжимал так сильно, что костяшки побелели. На его ладони остались багровые полумесяцы от ногтей. Черты его застыли пугающе неподвижной маской, но грудь поднималась и опускалась слишком резко для спокойного человека. Внешняя броня его спокойствия истончилась до прозрачности. Казалось, одно неверное движение, лишний звук — и он сдетонирует, разрывая реальность в клочья. Он не дышал, запирая внутри что-то первобытное и страшное, чему явно не стоило вырываться наружу.

Он сделал глубокий, шумный вдох, втягивая сырой утренний воздух через нос, словно пытаясь успокоить бурю внутри себя, загнать обратно в клетку зверя, рвущегося на свободу.

Его взгляд был прикован к чернильному узору на моей коже. Он смотрел на метку долгих несколько секунд, и в его нечеловеческих глазах с вертикальными зрачками мелькали тени. Потом он медленно, словно это требовало усилия, перевёл взгляд на моё лицо.

Взгляд его стал острым. Так смотрят на бомбу, которая только что начала тикать.

— Встать, — произнёс он.

Слово вышло шершавым, царапающим воздух. В голосе была хрипотца, которой я не слышала раньше, но в ней не было намёка на слабость, только голая, звенящая сталь приказа.

Я попыталась подняться. Тело слушалось плохо, словно связь между мозгом и мышцами нарушилась. Колени дрожали, мышцы налились свинцовой тяжестью, каждое движение давалось с трудом, будто я двигалась под водой.

Я качнулась, теряя равновесие и инстинктивно ища опору. Рука скользнула по воздуху, не находя ничего.

Ближайший стражник на автомате дёрнулся было поддержать, но его ладонь зависла в сантиметре от моего локтя, так и не коснувшись ткани. Он замер, словно налетел на невидимую стену, а потом отдёрнул руку резко, судорожно, словно обжёгшись. Его лицо побледнело, и он затравленно покосился на Кассиана.

— Я сказал, встать, — повторил де Мор, не удостоив солдата даже взглядом. Его глаза были прикованы ко мне с пристальностью снайпера. — Сама.

Стиснув зубы до скрежета, я упёрлась ладонью в шершавые, пропитанные влагой доски эшафота. Дерево было холодным и склизким под пальцами, но я использовала его как опору, заставляя ватное тело слушаться.

Я выпрямилась медленно, рывками. Эшафот качнулся под ногами и замер.

Я стояла. Шатаясь, но стояла.

— Куда её, милорд? — голос стражника постарше прозвучал ломко и неуверенно. Он силился сохранить строевую выправку, но глаза его бегали, избегая встречаться с моими. — Обратно в нижние казематы?

Кассиан молчал. Он смотрел поверх наших голов, туда, где серые шпили протыкали мягкое брюхо серых облаков. Желваки на его скулах ходили ходуном, перекатываясь под кожей.

Тишина затягивалась, становилась невыносимой. Стражники переминались с ноги на ногу, не смея её нарушить. Палач так и стоял в стороне, превратившись в ещё одну статую на этой площади.

— Нет, — наконец уронил де Мор. — В нижние уровни ей теперь дорога закрыта.

7

Северная башня встретила меня не тюремной сыростью и не запахом плесени. Здесь пахло воском и старой бумагой — сухим, канцелярским духом, какой бывает в ведомственных архивах, где годами пылятся дела, которые никто никогда не откроет.

Конвой остался за порогом, не переступив невидимую черту, и тяжёлая дубовая дверь захлопнулась за моей спиной, отрезая меня от мира, который ещё несколько минут назад жаждал моей крови с такой неутолимой жадностью.

Я осталась одна.

Впервые за всё время, что я провела в этом теле, в этом мире, в этом кошмаре, я осталась наедине с собой. Без конвоиров, без кандалов, без чьих-то рук на плечах и чьего-то дыхания в затылок. Тишина обступила меня со всех сторон, и я не знала, радоваться ей или бояться.

Комната, в которой я оказалась, меньше всего походила на жильё живого человека. Это была келья фанатика или рабочий кабинет хирурга перед сложной операцией, где всё подчинено функции и нет места ничему лишнему.

Никаких ковров, глушащих шаги, никаких портьер с кистями, никаких безделушек на каминной полке. Огромное стрельчатое окно без штор и занавесей впускало внутрь холодный серый свет раннего утра, который безжалостно высвечивал каждую деталь, не оставляя теням ни единого угла.

Здесь царил порядок. Не просто чистота, какая бывает после уборки, а стерильная, математически выверенная геометрия, от которой у нормального человека сводит скулы.

Стопки книг на массивном столе из тёмного дерева были выровнены по краю столешницы с точностью до миллиметра, корешки образовывали идеальную вертикальную линию. Перья в бронзовом стакане стояли строго вертикально, как солдаты в почётном карауле, и я готова была поклясться, что расстояние между ними одинаково.

Даже кресло у камина было развёрнуто под таким углом к огню, словно его положение высчитывали по транспортиру и проверяли линейкой.

Психологический портрет хозяина складывался в голове автоматически, по въевшейся за годы службы привычке. Педант. Перфекционист. Одержим контролем над окружающим пространством и, вероятнее всего, над людьми тоже. Социопат с высоким уровнем интеллекта, который компенсирует внутренний хаос внешним порядком.

Я видела такие «стерильные» квартиры во время обысков. Пару лет назад мы работали по делу в двушке на Ленинском проспекте, где жил тихий бухгалтер с безупречной репутацией.

У него тоже ни пылинки не было, книги стояли по росту и по цвету корешков, полотенца в ванной висели идеально параллельно друг другу. Соседи описывали его как вежливого, замкнутого человека, который здоровался на лестничной клетке и никогда не шумел. А в идеально отмытой чугунной ванне он растворял должников в кислоте. Троих мы нашли, ещё двоих так и не опознали.

Ни одной личной вещи. Я обвела комнату взглядом, ища хоть что-то, что расскажет о её обитателе больше, чем эта пугающая стерильность. Ни миниатюры в рамке, ни забытой чашки с остатками чая, ни случайной записки, ни даже вмятины на подушке кресла. Ничего. Казалось, хозяин этой комнаты зачищал следы своего существования каждый раз, выходя за дверь, словно боялся оставить отпечатки, по которым его можно вычислить.

Или словно он вообще не жил здесь, а только работал.

Я опустилась в жёсткое кресло для посетителей, стоявшее напротив стола, стараясь не нарушить симметрию пространства и не сдвинуть ничего с места. Кресло было неудобным, с прямой спинкой и твёрдым сиденьем, словно специально созданным для того, чтобы гость чувствовал себя неуютно и не засиживался дольше необходимого.

Наконец я позволила себе посмотреть на свою руку.

В свете дня рисунок выглядел ещё более пугающим, чем в предрассветных сумерках на эшафоте. Чёрная вязь въелась глубоко под кожу, словно татуировка, набитая не чернилами, а самой тьмой. Линии переплетались в сложный узор, напоминающий терновый венец с острыми шипами, направленными внутрь, к центру, где пульсировала крошечная точка, похожая на зрачок глаза. Когда я шевелила пальцами, рисунок оставался неподвижным, но мне казалось, что он дышит, что он живёт своей собственной жизнью под моей кожей.

Что это такое? Какой-то знак неприкосновенности? Высшая охранная грамота, написанная на живой плоти? Клеймо, которое делает меня ценной или, наоборот, проклятой?

Я вспомнила лицо инквизитора там, на эшафоте, в тот момент, когда метка проступила на коже. В его глазах не было благоговения перед чудом. Там не было даже любопытства учёного, столкнувшегося с неизвестным явлением. Там был ужас. Чистый, незамутнённый, животный страх существа, у которого на глазах нарушили фундаментальные законы мироздания. Так смотрит водитель, когда на встречную полосу вылетает гружёный КАМАЗ. Так смотрит человек, когда понимает, что мир больше не работает по привычным правилам.

Дверь скрипнула, прерывая мой анализ и заставив вздрогнуть.

На пороге стоял невысокий сухопарый мужчина в сером балахоне, похожем на рабочую одежду. Лицо у него было узким, с глубоко посаженными глазами и тонкими, поджатыми губами. В руках он держал деревянный ящик с инструментами, и я автоматически отметила, что руки у него — руки профессионала: длинные пальцы, коротко остриженные ногти, уверенные движения.

Видимо, лекарь, которого Кассиан приказал прислать.

Он не поздоровался и не представился. Он вошёл, оставив дверь приоткрытой, словно заранее планировал путь к отступлению, и жестом велел мне закатать рукав платья. Ни слова, ни взгляда в глаза.

Его пальцы были холодными и липкими от какой-то мази с резким травяным запахом. Он обрабатывал мои ссадины на руках и коленях молча, с отточенной профессиональной сноровкой, которая приходит только с годами практики. Но я чувствовала его брезгливость каждой клеткой кожи, на которую он накладывал свою мазь. Точно так же санитары в судебном морге касаются «грязных» трупов бомжей, туберкулёзников, разложившихся до неузнаваемости: быстро, в перчатках, стараясь не дышать и мечтая поскорее закончить.

8

Я смотрела на него и не чувствовала страха.

Страх выгорел ещё на эшафоте, когда я стояла на коленях перед плахой и смотрела на зазубрины топора.

Он выгорел дотла, оставив после себя лишь холодный, почти медицинский интерес. Особый профессиональный цинизм, который нарабатывается годами службы в убойном отделе. С таким выражением лица психиатры в Институте Сербского наблюдают за буйным пациентом в острой фазе обострения: без лишних эмоций, отстранённо фиксируя симптоматику для истории болезни.

Передо мной стоял красивый мужчина. Объективно красивый, если отбросить всё, что я о нём уже знала. С той порочной, хищной грацией, которая заставляет женщин терять голову на первом свидании, а потом находить эту голову в лесополосе за городом, отдельно от тела, когда поисковые группы прочёсывают местность с собаками.

Почему самые страшные маньяки всегда так чертовски фотогеничны? Это вопрос, который не давал мне покоя ещё со времён стажировки.

Тед Банди был обаяшкой, по которому сохли секретарши суда во время процесса. Женщины писали ему любовные письма в камеру смертников, умоляя о встрече, пока он ждал казни за тридцать с лишним убийств. Или наш Валерий Логвинов из Новосибирска. Он, конечно, не пользовался внешностью для охоты, предпочитая нападать на жертв со спины в тёмных переулках, но одна из свидетельниц на допросах твердила одно и то же как заведённая: он был «жутко красивым», и она бы ни за что не поверила, что такой может убить.

Природа словно компенсирует внутреннее уродство внешней притягательностью, создавая идеальную ловушку для доверчивых дур. Эволюционный парадокс, над которым ломают головы криминальные психологи.

И этот — не исключение из правила.

Он стоял посреди своих стерильных покоев, где каждая книга знала своё место, и на полном серьёзе вещал о «крови дракона», «чёрных душах» и «истинных парах». Для меня, человека, который восемь лет провёл в окружении протоколов, экспертиз и доказательной базы, это звучало как классический бред величия, густо замешанный на сектантских догмах и подкреплённый харизмой лидера.

Идеальная идеологическая база для любого зверства. Я видела такое не раз.

Очень удобно верить, что твои жертвы — бездушные твари, недостойные называться людьми. Тогда их можно пытать, ломать, убивать и сжигать заживо, чувствуя себя не мясником, а санитаром леса, выполняющим важную и благородную миссию.

Так рассуждали инквизиторы средневековья, так рассуждали нацистские врачи в концлагерях, так рассуждают все, кто хочет творить зло с чистой совестью.

Дракон. Надо же. Интересно, а огнеупорная справка из психиатрического диспансера у него есть? Или хотя бы заключение о вменяемости?

Я поймала себя на мысли, что даже сейчас, слушая этот бред, тело предательски реагирует на его голос. Где-то внизу живота скручивался тугой узел, и это было неприятно, почти унизительно. Гормоны. Чистая биология, не имеющая отношения к разуму или воле. Стокгольмский синдром вперемешку с выбросом адреналина, который организм интерпретирует как возбуждение. Классическая ошибка нервной системы, описанная в учебниках.

Но мозг, слава богу, пока работал в штатном режиме, отделяя физиологию от здравого смысла и не позволяя телу командовать решениями.

— Вы закончили? — спросила я спокойно, когда он замолчал, явно ожидая моей реакции: страха, мольбы, оправданий или хотя бы растерянности. — Или будет вторая часть лекции про влияние фаз луны на миграцию сусликов?

Лицо Кассиана окаменело. Он явно не привык к такому тону от тех, кого допрашивал.

— Я не проводила никаких ритуалов, — продолжила я, откинувшись на жёсткую спинку стула и сложив руки на груди. Поза была намеренно расслабленной, почти небрежной. Я смотрела ему прямо в переносицу, избегая прямого зрительного контакта. — У меня не было ни времени, ни ингредиентов, ни малейшего желания привязывать к себе фанатика с манией величия и вертикальными зрачками. Уж простите за прямоту, но это так.

— Не лги, — процедил он сквозь зубы, но в голосе уже не было прежней уверенности. Там появилась трещина, едва заметная, но я слышала такие трещины в голосах сотни раз и умела их находить.

— Давайте обратимся к логике, инквизитор. Вы ведь любите порядок, не так ли?

Я обвела взглядом его идеальный стол, где каждая пылинка лежала на своём месте, где перья стояли строго вертикально, а книги были выровнены с точностью до миллиметра.

— Так вот, у нас есть два ваших утверждения, которые вы озвучили за последние несколько минут. Первое: метка истинности абсолютна, не может ошибаться ни при каких обстоятельствах и появляется только на истинных парах, которые по определению должны быть «светлыми». Второе: я — тёмная тварь без души, порождение Бездны, недостойная даже дышать с вами одним воздухом.

Я сделала паузу, давая ему время сложить два и два. Это была классическая техника допроса, которую я использовала сотни раз: подвести собеседника к противоречию в его собственных словах и дать ему самому осознать его.

— Но метка есть. Она у меня на руке, прямо сейчас. Это неоспоримый факт, который мы оба наблюдаем и который никуда не денется, сколько бы вы на него ни смотрели. Значит, одно из ваших утверждений ложно по определению. Оба одновременно истинными быть не могут.

Я позволила себе лёгкую улыбку, которая, я знала, выведет его из себя.

— Либо ваша хвалёная магия даёт сбои, как дешёвая китайская сигнализация, и тогда все ваши методы дознания основаны на ненадёжных данных. Либо ваша интуиция насчёт моей «чёрной души» ни черта не стоит, и вы чуть не казнили невиновного человека. Выбирайте, что вам больше нравится. Третьего варианта нет.

Кассиан молчал.

Желваки на его скулах ходили ходуном, перекатываясь под кожей, как стальные шарики в подшипнике. Он стоял абсолютно неподвижно, не шевеля ни единым мускулом, но воздух вокруг него вибрировал от сдерживаемого напряжения. Я чувствовала это кожей, чувствовала, как волоски на руках встают дыбом от невидимого электричества.

9

Ути-пути, какие мы ранимые.

Я скривила губы в усмешке, но не стала дёргать крокодила за хвост. Инстинкт самосохранения, притупившийся за последние часы, всё же подал слабый голос откуда-то из глубины сознания. Хватит на сегодня. Пора остановиться, пока везение не закончилось.

Адреналин, который держал меня на ногах последние часы, гнал вперёд и не давал сломаться, начал стремительно выветриваться, оставляя после себя свинцовую тяжесть в каждой мышце, в каждой косточке этого чужого, измученного тела. Спор с Кассианом высосал последние силы, как вампир высасывает кровь, и теперь я чувствовала себя выжатой, пустой, похожей на тряпку после отжима.

Я чувствовала себя так, словно отработала трое суток без сна на месте массового убийства, когда тела всё несут и несут, а ты уже не помнишь, какой сейчас день недели. А потом ещё писала рапорты под надзором прокуратуры, перепроверяя каждую запятую, потому что любая ошибка вернёт дело на доследование.

Я поднялась с кресла, и колени предательски дрогнули, грозя подломиться. Удержалась, вцепившись в подлокотник, и сделала шаг к кровати.

Она манила. Узкая, жёсткая, застеленная бельём такого ослепительно-белого цвета, что на него было больно смотреть в сером утреннем свете. Мне было всё равно. Мне было абсолютно, категорически всё равно, какой она жёсткости и какого цвета простыни. Я готова была упасть хоть на голые доски, хоть на каменный пол, лишь бы горизонтально, лишь бы закрыть глаза и провалиться в темноту.

— Стоять.

Голос Кассиана ударил наотмашь, словно пощёчина, словно ведро ледяной воды на голову. Я замерла, не дойдя до кровати полметра, с занесённой для следующего шага ногой.

Он смотрел на меня с нескрываемым отвращением, и это отвращение было настолько явным, настолько физическим, что я почти чувствовала его запах. Его взгляд медленно скользил по моему платью — грязной, рваной тряпке, пропитанной потом, тюремной сыростью, чужой кровью и чем-то ещё, о чём я предпочитала не думать. Потом он перевёл взгляд на свои белоснежные простыни, такие чистые, такие идеальные, такие безупречно отглаженные. И снова на меня.

— Ты не ляжешь в мою постель в этом... виде, — произнёс он, и слово «вид» прозвучало как синоним биологической угрозы. — Я не позволю превратить свои покои в свинарник.

Педант. Чистюля. Маньяк чистоты, для которого пятно на простыне равнозначно концу света. Я должна была догадаться с самого начала, глядя на его безупречный кабинет, где каждая пылинка знала своё место. Для него грязь на простынях была таким же преступлением против мирового порядка, как и тёмная магия. А может быть, даже более серьёзным, потому что от магии можно защититься магией, а грязь просто есть.

— Предлагаете спать стоя, как лошадь? — устало спросила я, не находя сил даже на сарказм.

Он молча указал рукой на неприметную дверь в стене, которую я раньше не замечала. Она сливалась с каменной кладкой, и только тонкая щель по периметру выдавала её существование.

— Купальня там. Вода подаётся магически, так что можешь не экономить. Мыло и щётки найдёшь на полке. И пока не смоешь с себя этот омерзительный запах, к кровати даже не приближайся.

Я не стала спорить. Силы на споры закончились ещё полчаса назад, а перспектива смыть с себя этот бесконечно длинный день, смыть грязь, кровь и страх, казалась даже более заманчивой, чем сон.

Купальня оказалась под стать кабинету: серый камень стен, отполированный до блеска, хромированные — или магически отполированные, кто их тут разберёт — краны над глубокой каменной чашей, утопленной в пол наподобие римской термы. Никаких украшений, никаких излишеств, только функция в чистом виде. Полка с мылом и щётками, стопка полотенец, и всё.

И зеркало.

Огромное, в человеческий рост, в простой каменной раме, оно висело на стене напротив двери. Первое, что видишь, войдя сюда. Первое, от чего не отвести глаз.

Я закрыла за собой дверь и провернула тяжёлую железную задвижку. Иллюзия безопасности, и я прекрасно понимала, что это иллюзия, но всё же стало чуть легче дышать. Хоть какая-то преграда между мной и внешним миром, хоть какое-то подобие личного пространства.

И только тогда я подошла к зеркалу.

Впервые за всё время, что я провела в этом мире, в этом теле, в этом безумии, я увидела её.

Себя.

Из холодного стекла на меня смотрела незнакомка.

Молодая. Слишком молодая для того, что ей пришлось пережить. Ей действительно можно было дать лет двадцать пять, не больше, хотя измождённое лицо и седые волосы добавляли возраста. Худая до прозрачности, до болезненности, до той стадии, когда врачи начинают говорить о дистрофии.

Ключицы торчат так резко, что в ямки между ними можно было бы налить воду, рёбра пересчитываются без рентгена даже сквозь грязную ткань платья. Кожа бледная, с нездоровым серым оттенком, какой бывает у людей, которые давно не видели солнца или давно не ели нормальной пищи.

Волосы — спутанное воронье гнездо, седые, тусклые, лишённые блеска, висят сальными прядями вдоль впалых щёк. Я попыталась вспомнить, когда их в последний раз мыли, и не смогла, потому что это были не мои воспоминания, а воспоминания Элеоноры, и они приходили урывками, вспышками, не складываясь в целую картину.

Но страшнее всего были следы.

Лицо в ссадинах, словно его возили по каменному полу. Рассечённая нижняя губа, опухшая и покрытая коркой запёкшейся крови. Огромный лиловый синяк на скуле, расплывшийся почти до глаза, с жёлтой каймой по краям. На тонкой шее багровые полосы, чёткие следы чьих-то пальцев, пытавшихся сжать, задушить, сломать. На запястьях кровавые корки от кандалов, содранная до мяса кожа, и поверх всего этого, на правой руке — свежий, угольно-чёрный узор метки, пульсирующий собственной жизнью.

Я смотрела на это тело профессиональным взглядом, тем взглядом, которым смотрела на сотни трупов за годы службы. Взглядом, который отстраняется от эмоций и фиксирует только факты.

10

Меня разбудил запах.

Густой, бесстыдно насыщенный аромат жареного мяса и свежего хлеба вторгся в сон и грубо вытащил меня из спасительной темноты, в которой не было ни снов, ни кошмаров, ни воспоминаний.

Он был настолько реальным, настолько осязаемым, что я почувствовала его даже сквозь пелену забытья, и тело отреагировало раньше, чем проснулся разум: рот наполнился слюной, желудок болезненно сжался.

Я открыла глаза.

Потолок был каменным, серым, давящим. Грубая кладка из массивных блоков, между которыми темнели полоски старого раствора, нависала надо мной, как крышка саркофага. Секунду я тупо смотрела на эти камни, пытаясь сообразить, почему надо мной не привычный белый потолок московской квартиры, а этот средневековый склеп.

Потом память щёлкнула затвором, подкидывая слайды сегодняшнего утра один за другим: эшафот с потемневшими от крови досками, занесённый топор палача, инквизитор с вертикальными зрачками, чёрная метка, проступившая на коже в момент прикосновения.

Я резко села, рывком, как вскакивала по ночным звонкам о свежем убийстве в первые годы службы.

Голова закружилась, перед глазами поплыли цветные мушки, мир накренился и поехал куда-то вбок. Резкий подъём был ошибкой — тело, в котором я оказалась, явно не привыкло к такому обращению, оно требовало плавности, осторожности, бережного отношения к себе. Я схватилась за край кровати и переждала приступ головокружения, глубоко дыша и глядя в одну точку.

Но, к моему удивлению, я выспалась. Впервые за целую вечность, которая на самом деле длилась меньше суток, но ощущалась как годы, я чувствовала себя отдохнувшей. Мышцы больше не ныли с такой остротой, голова была ясной, мысли не путались. Если не считать зверского, скручивающего внутренности голода, который напоминал о себе с каждым ударом сердца.

Я была одна в кровати.

Слава богу. Слава всем богам этого мира и моего прежнего. Простыня рядом со мной была холодной, нетронутой, словно там никто и не лежал.

Я огляделась, привыкая к обстановке при дневном свете.

Солнце за стрельчатым окном сменило угол падения — лучи стали гуще, тяжелее, окрашивая серый камень стен в тревожные золотистые тона с багровым отливом. Тени от оконной рамы вытянулись, указывая на запад. Судя по положению солнца и длине теней, дело шло к вечеру, может быть, к пятому или шестому часу.

Я проспала целый день. Самое светлое, самое безопасное время суток я провела в беспамятстве, находясь в одной комнате с человеком, который ещё утром собирался отрубить мне голову. Непростительная беспечность для человека, которому нужно выжить.

Но тело решило за меня, и спорить с ним было бесполезно.

Кассиан сидел там же, где я его запомнила — за своим идеально прибранным столом, в том же кресле, в той же позе.

Казалось, он вообще не двигался за все эти часы, словно был не человеком, а частью мебели, ещё одним предметом интерьера в этой стерильной комнате. Та же прямая спина, словно он проглотил аршин или приклеился к спинке кресла. Те же широкие плечи, обтянутые тёмной тканью камзола. Только теперь он не писал, перо лежало в стороне, а чернильница была закрыта.

Он смотрел на меня.

Неизвестно, сколько времени он вот так смотрел, пока я спала. Может быть, минуту. Может быть, час. Может быть, весь день, не отводя глаз ни на секунду. От этой мысли по спине пробежал неприятный холодок.

В его взгляде не было и намёка на сонливость или усталость. Он выглядел так, словно вообще не нуждался во сне, словно это была привилегия низших существ, к которым он себя не относил. Зрачки — странные, вертикальные, как у кошки или змеи — были сужены до тонких щёлочек, фокусируясь на мне с неприятной, изучающей пристальностью.

Хотелось бы списать это на обман зрения или линзы, но… но из того, что я могла урвать в чужой памяти, я прекрасно понимала, что он действительно не человек. По крайней мере, в привычном мне понимании.

Он смотрел на меня, как на подопытную крысу, которая внезапно выжила после смертельной дозы экспериментального препарата. Проснулась, зашевелилась, подаёт признаки жизни. Интересно, что она выкинет дальше? Интересно, как долго протянет?

Я поправила ворот рубашки, которая за сбилась и перекрутилась на теле, пока я спала. Тонкая ткань съехала с плеча, обнажая острую ключицу и бледную кожу, и я поспешно дёрнула её вверх.

Этот жест не укрылся от него. Ничто, наверное, не укрывалось от этих нечеловеческих глаз.

Взгляд инквизитора медленно скользнул по моей шее, задержался на ключицах, переместился на руки, утопающие в закатанных рукавах, потом вниз, к босым ногам, торчащим из-под одеяла. Я поёжилась, чувствуя себя голой под этим взглядом, хотя рубашка закрывала почти всё тело.

В этом взгляде было что-то тяжёлое, давящее, почти физически ощутимое. Не похоть, нет, в этом я была уверена. Скорее собственническое раздражение хозяина, который видит, что его личной вещью пользуется кто-то посторонний, кто-то чужой, кто-то, кто не имеет на это никакого права.

— Проснулась, — констатировал он.

Голос звучал ровно, без выражения, но с лёгкой хрипотцой, которая появляется после долгого молчания. Значит, он действительно не разговаривал весь день. Сидел и смотрел.

Я промолчала, не видя смысла отвечать на очевидное, и спустила ноги на пол. Холодный камень обжёг ступни, заставив вздрогнуть. Я забыла, каким ледяным бывает каменный пол, когда ходишь босиком.

— Ешь, — он кивнул на край стола.

Там стоял поднос. Серебряный, начищенный до зеркального блеска, отражающий свет закатного солнца. На нём дымилась тарелка с куском мяса, политым тёмным соусом с травами. Рядом лежали ломти хлеба с золотистой коркой, клин бледно-жёлтого сыра с прожилками и тяжёлый серебряный кубок, в котором плескалось что-то тёмное, похожее на вино или ягодный морс.

Желудок скрутило болезненным спазмом, таким сильным, что я едва не согнулась пополам. Рот наполнился слюной так быстро, что я чуть не поперхнулась, и пришлось сглотнуть, прежде чем я смогла сделать вдох.

11

— Имена, — он говорил так весомо и жестко, что каждое слово буквально выбивало из меня воздух. — Кто возглавлял круг? Кто передавал приказы? Где вы собирались до того, как спуститься в подземелья?

Он стоял, уперевшись ладонями в столешницу. Инквизитор, видимо, привык, что от этого тона люди ломаются, как сухие ветки, и начинают говорить то, что он хочет услышать.

Я села в кресло, расправив складки серого платья, и посмотрела на него. Страх попытался поднять голову. Этот липкий рефлекс тела, доставшийся мне в наследство вместе с телом, но я задавила его привычным усилием воли.

— Я не знаю, — ответила я честно.

— Лжёшь, — припечатал он. — Ты была в ковене. Ты участвовала в ритуалах. Ты не могла не видеть лиц.

— Я видела капюшоны, — возразила я, вспоминая какие-то обрывки.

В голове вдруг вспыхнула картинка — яркая, резкая, как от удара током.

Темнота, разбавленная лишь дрожащим светом факелов. Удушливый запах серы и благовоний. Я стою на коленях, низко опустив голову, глядя на подол чужой мантии, расшитый серебром. Голос был искаженный и гулкий, словно из бочки: «Не поднимай глаз, дитя. Любопытство наказуемо».

Я моргнула, отгоняя видение.

— Мне запрещали смотреть, — медленно проговорила я, озвучивая то, что только что увидела. — Я была никем. Генералы не обсуждают карту боевых действий в присутствии подчиненных.

Кассиан прищурился. Уголок его рта дёрнулся. Похоже, сравнение ему не понравилось, но логику он уловил.

— Ты пытаешься принизить свою роль, чтобы избежать ответственности? — процедил он.

— Я пытаюсь объяснить вам принцип иерархии, — парировала я. — Верхушка всегда изолирована. Есть посредники. Есть кур...гонцы. И есть рабочие.

Я замолчала, прислушиваясь к себе. Очередная вспышка памяти обожгла виски, принеся с собой фантомную боль в пальцах и запах... химии?

Небольшая темная комнатушка. Жар от горелок. Мои руки в пятнах от сока растений, обожженные кислотой, перетирают в ступке что-то сухое и колючее. Рядом стоят ряды пустых склянок. Их сотни. Нужно заполнить все до полуночи. Голос из тени подгоняет: «Быстрее. Партия должна уйти сегодня».

— Я варила зелья, — прошептала я, осознавая масштаб. — Много зелий. Промышленные объемы. Это были не штучные яды для личной мести.

Я подняла глаза на Кассиана.

— Чтобы варить столько, нужно много ингредиентов. Редкие травы, минералы, основы. Они не берутся из воздуха. Их нужно купить, привезти, спрятать.

Эта информация поступала к моему языку прямиком из глубин памяти, будто я все сильнее погружалась в чужие воспоминания.

Кассиан выпрямился, скрестив руки на груди.

— Мы проверяли каналы поставок, — отрезал он. — Магические лавки под контролем. Любая попытка купить или сбыть запрещённые реагенты отслеживается по магическому фону.

— Вот именно, — меня осенило. — Вы ищете магию. Вы ищете «тёмные эманации». А если ингредиенты сами по себе не магические?

Я встала, чувствуя азарт гончей, взявшей след.

— Сера. Ртуть. Белладонна. Корень мандрагоры. По отдельности это просто аптекарский товар или химия для красильщиков. Магии в них ноль, пока не начнёшь ритуал. Где вы их искали?

— Мы изымали реестры у гильдии алхимиков, — неохотно ответил он.

— А чёрный рынок? — спросила я. — Старьевщики? Скупщики краденого? Просто лавки, в конце концов?

Новая вспышка памяти накрыла меня как тяжелая, душная волна. Это была не одна сцена — это был поток. Десятки походов. Дождь, снег, липкая жара. Я — нет, та девушка, чьей памятью я пользовалась — ходила туда постоянно.

Запах. Смесь кошачьей мочи, сушеной полыни и старой пыли. Этот запах въедался в одежду.

Стук в дверь: три быстрых удара, пауза, один глухой. Скрип засова. И всегда одно и то же лицо в щели.

Вигго. Сухонький старик с бельмом на левом глазу. Он всегда был в одном и том же засаленном жилете. Я видела, как он вздрагивает от звука проезжающей кареты. Как он бледнеет, когда слышит колокол. Он был трусом. Патологическим, трясущимся от страха параноиком.

«Опять эти медяки, Мышка? — ворчал он, пряча деньги. — Скажи хозяину, что золото надежнее... И тихо! Слышишь? Кто-то идет...»

«Если Плащи начнут вынюхивать вокруг, я лавку закрою, — шептал он мне в другой раз, засовывая сверток в глубокий карман моего плаща. — У меня в подполе схрон... А если найдут — живым не дамся. Лучше цикута, чем дыба».

Я выдохнула, возвращаясь в реальность. Картинка была четкой, информативной. Достаточно, чтобы составить профиль.

— Вигго, — имя сорвалось с губ само собой. — Старик Вигго. Тупик Висельника, третий дом от канала.

Кассиан замер.

— Я была там, — продолжила я уже спокойнее, деловым тоном, анализируя увиденное. — Десятки раз. Аптечная лавка без вывески. Я покупала там серу и основы. Платила медяками.

Все это было так странно. Словно со мной и не со мной одновременно. Как в красочном сне.

Инквизитор молча протянул руку к стопке бумаг на краю стола. Он перебрал несколько листов быстрым, нервным движением, пока не вытащил один.

Пробежал глазами по тексту. Его лицо потемнело.

— Вигго Кройц, — прочитал он сухо. — Задержан во время рейда по Нижнему городу. Аптекарь-самоучка. Допрошен. Отпущен.

Он поднял на меня взгляд. В серых глазах плескалось холодное бешенство.

— В нём не нашли магии. Его лавка была чиста. Ни одного артефакта.

— Вы искали мага, а надо было искать перепуганного насмерть снабженца, — констатировала я. — Вы отпустили его, потому что ваши камешки молчали. А он снабжал ковен всем необходимым.

Я каким-то образом знала, как они проводят рейды. Хватают всех подряд, проверяют артефактами, проводят допросы. Простых людей, не имеющих никакой репутации в основном отпускают. Но если в тебе есть немного темного… О-о-о, такой допрос может длиться сутками.

Кассиан скомкал лист в кулаке. Бумага вспыхнула синим пламенем и осыпалась пеплом, а я в ужасе вжалась в спинку кресла.

12

— Хорошо, — наконец произнес он.

Этот короткий ответ разрезал тишину, отсекая любые пути к отступлению.

Он покинул своё место, и вместе с этим исчезла его тяжеловесная неподвижность. Кассиан двигался плавно, перетекая в пространстве, словно сжатая пружина, готовая распрямиться в любой момент.

— Мы заглянем к Вигго и ты с ним пообщаешься, чтобы я мог его изучить. Но запомни, — он повернулся ко мне, и воздух в комнате словно сгустился. — Я буду рядом. Каждую секунду. Я буду слышать каждое твоё слово и видеть каждый жест. Если ты попытаешься подать знак, сбежать или скажешь хоть одно лишнее слово...

Он не договорил, но его взгляд красноречиво скользнул по моей шее. Я сглотнула, чувствуя фантомное прикосновение холодной стали.

— Я поняла, — кивнула я. — Никакой самодеятельности.

Он прошел к гардеробу, скрытому в нише стены. Дверцы распахнулись, и я увидела ряды черных камзолов. Но Кассиан выбрал не их. Он достал простую куртку из грубой кожи, потертые штаны и серый плащ — одежду наемника или небогатого горожанина.

Переодевался он быстро, не стесняясь моего присутствия. Я отвернулась к окну, изучая вид на город, но краем глаза все равно отметила широкую спину, исполосованную старыми, побелевшими шрамами.

— Обернись, — скомандовал он.

Я повернулась.

Он стоял посреди комнаты, застегивая на шее кожаный шнурок с тусклым, невзрачным медальоном. Обычная железка, похожая на сплющенную монету.

— Что это? — спросила я.

— Отвод, — бросил он равнодушно. — Смотри на меня.

Я попыталась сфокусировать взгляд на его лице. И поняла, что не могу. Глаза буквально соскальзывали. Стоило мне посмотреть на него, как внимание рассеивалось, мысли начинали путаться, и возникало непреодолимое желание разглядывать стену, пол, собственные ногти — что угодно, только не его. Он превратился в серое пятно. В пустое место. Я знала, что он там стоит, но мой мозг отказывался воспринимать его как значимый объект.

— Жуткая штука, — пробормотала я, моргая и отводя взгляд. — Меня сейчас стошнит.

— Так и должно быть, — в его голосе слышалось удовлетворение. — Это чтобы ты не забывалась. И чтобы никто в городе не запомнил моего лица. Идем.

Мы вышли из покоев не через парадную дверь, а через узкий служебный ход, скрытый за гобеленом. Винтовая лестница уводила вниз, в темноту.

Путь до выхода прошел в молчании, но мой мозг работал в режиме видеорегистратора. Я считала повороты, отмечала посты охраны, фиксировала в памяти маршрут — привычка, въевшаяся в подкорку за годы службы, как угольная пыль в кожу шахтёра. Два пролёта вниз, поворот направо, длинный коридор без окон, снова лестница.

Это не паранойя.

Пять лет назад, во время рядового задержания в старом фонде на Лиговке, я совершила ошибку — просто вошла в квартиру, не оценив планировку. Подозреваемый вырубил пробки. В абсолютной темноте, под аккомпанемент чужого хриплого дыхания и щелчка выкидного ножа, я металась по комнате, как слепой котёнок, натыкаясь на мебель, которую не запомнила. Я искала дверь, а находила только углы и шкафы. Тот шрам на левом предплечье, который теперь исчез вместе с моим прежним телом, был вечным напоминанием: если ты не знаешь, где выход, ты уже мертвец. С тех пор я всегда знала обратную дорогу.

Кассиан шел сзади, бесшумный, как тень. Его присутствие выдавало только тяжелое, давящее ощущение в затылке. Так чувствуешь спиной дуло пистолета.

Когда мы вышли в город через неприметную калитку в стене, на столицу уже опускались сумерки. Воздух здесь был другим. Если внутри пахло сыростью или пылью, то здесь, на улицах, в нос ударил густой коктейль из дыма, нечистот, жареного лука и все той же сырости.

Мы шли быстро. Чем дальше мы уходили от центра, тем уже становились улицы, тем грязнее была брусчатка под ногами. Богатые особняки сменились доходными домами, а те, в свою очередь, уступили место покосившимся лачугам Нижнего города.

И тут меня накрыло.

Воспоминания посыпались, как песок в старых часах — мелкие, колючие, бесконечные. Я вдруг вспомнила, как в этом самом переулке у меня вырвали сумку с последними деньгами. Как вон за тем углом пьяный наемник прижал меня к стене, дыша перегаром, и мне пришлось отбиваться камнем. Как я бежала по этой грязи босиком, сбивая ноги в кровь, спасаясь от облавы городской стражи год назад.

Меня начало трясти. Крупная, неконтролируемая дрожь била все тело. Я, Марина Волкова, видела в своей жизни вещи и пострашнее грязных улиц: морги, места преступлений, глаза убийц. Но сейчас я проживала этот страх заново. Каждый темный угол казался пастью зверя, каждый шорох — шагами преследователя.

— Тебе холодно? — раздался голос из пустоты за моим плечом.

— Нет, — процедила я сквозь стучащие зубы, пытаясь унять дрожь. — Просто... воспоминания. Они здесь повсюду.

Он промолчал. Я почувствовала на себе его взгляд — тяжелый, давящий даже сквозь морок, — но комментировать мою слабость он не стал.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь вытеснить этот липкий ужас своей злостью. Надо отвлечься. Надо заставить мозг работать, пока паника не затопила сознание окончательно.

— Как вы меня нашли? — спросила я, не оборачиваясь. Смотреть на него было физически больно из-за амулета, поэтому я говорила в пустоту.

— Что? — переспросил он.

— Тогда, во время облавы. Как вы узнали, где будет проходить собрание ковена? И что там буду я? — я задала вопрос, который мучил меня как следователя.

— Поступила информация, — сухо ответил он. — Анонимный донос. Сообщили точное время и место. И предупредили, что в ритуале будет участвовать черная ведьма, работающая на ковен.

Я резко остановилась, едва не поскользнувшись в грязи.

Вспышка боли расколола череп надвое, заставив меня согнуться пополам. Реальность грязного переулка пошла трещинами, осыпаясь штукатуркой, и сквозь неё проступило другое место.

Сырой подвал. Низкие своды, с которых капает вода. Запах плесени, воска и... страха. Животного, потного страха.

13

Вигго нехотя отступил в сторону, впуская меня внутрь.

В лавке пахло так же, как и в моих «воспоминаниях» — затхлостью, сушёными травами и какой-то кислой химией. Узкое пространство было заставлено стеллажами до самого потолка, оставляя лишь крохотный пятачок перед прилавком. На полках громоздились банки с мутным содержимым, пучки трав и коробки с непонятной маркировкой.

— Возврат? — переспросил старик, быстро закрывая за мной дверь на все засовы. Он нервно оглядывался, словно ожидал, что следом за мной в лавку ворвется стража. — Какой ещё возврат, Мышка? Товар был чистый, первый сорт! Я сам проверял!

Он просеменил за прилавок, создавая между нами спасительную баррикаду. Его единственный здоровый глаз бегал, руки теребили край засаленного жилета. Он боялся. Но не меня, а того, что я могла принести с собой проблемы. Об облаве он явно не знал.

— Чистый? — я округлила глаза, стараясь подражать интонациям вечно испуганной Элеоноры. — Вигго, Магистр в бешенстве! Сера была с примесями! Ритуал сорвался, котел чуть не разнесло!

Я перегнулась через прилавок, переходя на панический шепот.

— Ты знаешь, что бывает, когда Хозяева недовольны? Он хотел послать к тебе «чистильщиков», но я умоляла дать тебе шанс! Сказала, что это случайность, что ты всё исправишь...

Вигго побледнел так, что пятна на его лице стали похожи на трупные. Упоминание «чистильщиков» (я импровизировала, но, судя по реакции, попала в точку) подействовало безотказно.

— Не может быть, — забормотал он, вытирая липкий пот со лба трясущейся рукой. — Я брал у проверенных людей... Примеси? Святые угодники... А где остатки? Принесла? Я должен проверить...

— Какие остатки, Вигго?! — я всплеснула руками, изображая истерику. — Я всё высыпала в общий чан! Там теперь полтонны ядовитой жижи! Меня саму чуть не убили за это!

Я схватилась за голову, раскачиваясь, как делала бы на моем месте настоящая, загнанная в угол Элеонора.

— Мне нужна замена. Срочно. Иначе к утру за нами обоими пошлют. Ты меня слышишь?

Вигго сжался. Жадность в его глазах боролась со страхом, но ужас перед гневом магистра победил.

— Ладно, ладно, не трясись, — зашипел он. — Что тебе нужно? Серу я сейчас не достану, новая поставка только через неделю.

— Дай мне «костную пыль», — выпалила я первое название, которое подкинула память. — И основу для загустителя. Магистр требует хотя бы малую партию к утру, чтобы перекрыть убытки.

Старик кивнул и засуетился, нырнув куда-то под прилавок, а потом вглубь лавки, в темную подсобку за занавеской.

— Сейчас, сейчас... Где-то была банка...

Я стояла, прислушиваясь, стараясь унять уже настоящую дрожь в коленях. В лавке было тихо, только шуршание Вигго и... размеренное дыхание рядом. Кассиан был здесь. Я чувствовала его присутствие кожей, как статическое электричество перед грозой.

Вигго вернулся через минуту, сжимая в руках пыльную склянку.

— Вот, последний фунт, — он поставил банку на прилавок. — Скажи мастеру... скажи, что это за счет заведения. Я не хочу проблем.

Я протянула руку к банке, но взять её не успела.

В дверь постучали.

Три быстрых удара. Пауза. Один глухой.

Рука Вигго замерла в воздухе. Он застыл, глядя на дверь расширившимися от ужаса глазами. Потом медленно перевел взгляд на меня.

— Ты же сказала, что пришла одна, — прошептал он одними губами.

— Я одна, — ответила я, чувствуя, как внутри всё леденеет.

— Тогда кто это? — его голос сорвался на визг. — Так стучат только ваши!

Черт, как не вовремя.

Значит, они прислали замену. Элеонора подохла, но производство не должно останавливаться. Им нужны ингредиенты.

Я медленно повернулась в сторону пустого пространства у стены, где, по моим ощущениям, стоял инквизитор.

— Что будем делать?

Вигго выронил банку. Стекло звякнуло о прилавок, но чудом не разбилось. Старик отшатнулся от меня, вжимаясь спиной в стеллажи.

— С кем ты говоришь? — прохрипел он, глядя на меня как на сумасшедшую. — Мышка, ты спятила? Тут никого нет!

Воздух рядом со мной подернулся рябью, и из ниоткуда возникла фигура. Кассиан сбросил невидимость.

В тусклом свете лампады его мощная фигура в потертой кожаной куртке выглядела угрожающе внушительно. Амулет на шее работал исправно — лицо инквизитора расплывалось в мутное пятно, но от самой его позы веяло такой угрозой, что у старика подкосились ноги.

— Добрый вечер, — произнес он ледяным тоном.

Вигго открыл рот, чтобы закричать, но не успел издать ни звука.

Кассиан двигался с пугающей скоростью. Один шаг — и он уже перемахнул через прилавок. Короткий, точный удар ребром ладони по шее — и старик обмяк, закатив глаза. Кассиан подхватил его оседающее тело, не дав упасть и нашуметь, и аккуратно затащил в тень, подальше от глаз.

В дверь снова постучали. Настойчивее.

— Эй! — послышался приглушенный мужской голос с той стороны. — Вигго! Открывай, я знаю, что ты там. У меня заказ.

Кассиан выпрямился, отряхивая руки, и посмотрел на меня. Из-за амулета я не видела его глаз, но чувствовала, что он усмехается.

— Придется импровизировать.

— Что ты... — начала я.

— Спрячься, — перебил он, кивнув на темный угол за шкафом, где висели пучки сушеной травы. — Живо. И не высовывайся, пока я не скажу.

— А ты? — я метнулась в тень, чувствуя, как адреналин бьет в виски. — Он увидит чужака!

— Он увидит того, кто открыл дверь, — ответил Кассиан.

Он подошел к входу. Не таясь. Тяжело, уверенно, по-хозяйски. Словно это он был владельцем лавки, или, по крайней мере, имел право здесь находиться. В своей простой одежде он сейчас больше напоминал вышибалу из портового кабака, чем верховного инквизитора.

Лязгнул засов.

Дверь распахнулась.

Я затаила дыхание, глядя в щель между шкафом и стеной.

На пороге стоял молодой парень. Обычный, ничем не примечательный — таких на улицах сотни. Серый плащ с капюшоном, надвинутым на глаза.

14

Парень дернулся, как ошпаренный, и попытался рвануть назад, к спасительному выходу. Рефлексы у него были неплохие — уличные, отточенные годами беготни от городской стражи. Но против Кассиана это было всё равно что пытаться убежать от лавины.

Инквизитор даже не сдвинулся с места. Он просто вытянул руку, схватил парня за грудки и рывком вдернул его в лавку, захлопнув дверь ногой.

— Куда собрался, шустрый? — прорычал Кассиан голосом, в котором лязгнула сталь. — Мы не договорили.

Парень зашипел и попытался выхватить нож из-за пояса. Глупо. Кассиан перехватил его запястье, слегка сжал — послышался неприятный хруст, и клинок со звоном упал на пол. Парень взвыл, оседая на колени.

— Тихо, — Кассиан встряхнул его, как нашкодившего щенка. — Старик вышел из дела. Лавка теперь моя. И все его долги — тоже мои. Ты принес деньги?

— Пошел ты... — выплюнул парень, баюкая сломанную руку. В его глазах стояли слезы боли, но гонора было хоть отбавляй. — Ты хоть знаешь, на кого я работаю? Тебе кишки выпустят и на шею намотают!

— Знаю, — усмехнулся Кассиан. Его лицо под мороком оставалось неразборчивым, но эта жуткая безликость пугала еще больше. — Поэтому я и спрашиваю. Где товар? Или деньги?

— Я ничего не знаю! Я просто посыльный! — заверещал парень. — Мне сказали забрать заказ у Вигго!

— Врешь, — равнодушно констатировал Кассиан и усилил хватку на уцелевшем плече.

Допрос мог затянуться. Уличная шпана — народ крепкий, к побоям привычный. Он будет молчать из страха перед хозяевами, потому что какой-то наемник для него — временная проблема, а ковен — смертный приговор.

Я поняла, что пора выходить.

— Он не врет, — произнесла я, шагая из темного угла в пятно света. — Он действительно просто посыльный. Шестерка. Мне знакомо его лицо.

Парень поднял голову. Сначала он посмотрел на меня с недоумением, щурясь в полумраке. Потом его зрачки расширились так, что почти поглотили радужку. Кровь отлила от его лица, делая серую кожу похожей на пергамент.

— Ты... — просипел он, отползая назад, прямо под ноги Кассиану. — Ты же... тебя же...

— Убрали? — подсказала я холодно. — Слили инквизиции?

— Нет... нет... — он замотал головой, вжимаясь в пол. — Нам сказали... сказали, что варщика взяли. Что ты мертва.

В его глазах плескался суеверный, животный ужас. Для него я была выходцем с того света. Неупокоенным духом, который пришел мстить за предательство.

— Как видишь, слухи преувеличены, — я наклонилась к нему. — Но я очень зла. Я хочу знать, почему меня бросили там, как крысу. Куда вы все бежите?

— В доки! — выпалил он, трясясь всем телом. — В старые доки! Там корабль... «Мэридит». Отходит с рассветом!

— Зачем вам ингредиенты, если вы бежите? — спросил Кассиан, не ослабляя хватки.

— Я не знаю! — взвизгнул он. — Клянусь! Мне дали список, сказали забрать у Вигго всё, что есть, и бегом в порт! Это для груза... для консервации, кажется!

— Пароль? — спросила я. — Как пройти на корабль?

— «Стань против ветра», — прошептал он, не сводя с меня остекленевшего взгляда. — И показать монету. Меченую.

Он полез здоровой рукой в карман и вытащил серебряную монету с глубокой царапиной поперек профиля императора.

Кассиан выхватил монету. Потом коротким, точным ударом по затылку отправил парня в глубокий обморок. Тело парнишки обмякло.

Инквизитор выпрямился, подбрасывая монету на ладони.

— Доки, — произнес он задумчиво. — Значит, они уходят морем. Логично. Через ворота сейчас и мышь не проскочит.

— «Мэридит», — повторила я, дергая за хвост чужое воспоминание. — Торговая шхуна. Если они грузятся сейчас, у нас есть пара часов, не больше.

— Мы идем туда, — решил Кассиан. — Я заберу товар Вигго.

Он принялся обыскивать посыльного и нашел список ингредиентов.

— Ты пойдешь рядом. Сыграем в ту же игру: я — наемник, сопровождающий ценный груз, ты — выжившая, которая требует встречи с начальством.

Он начал собирать банки с прилавка в грубый холщовый мешок, который валялся тут же. Со списком не сверялся, видимо, считая, что никто не станет проверять.

Я же замерла, глядя на лежащего парня. Мозг, привыкший искать несостыковки в показаниях, зацепился за странность.

Что-то не сходилось.

— Кассиан, — позвала я.

— Что?

— Тебе не кажется это странным?

— Что именно? Что крысы бегут с тонущего корабля? — хмыкнул он. — Это как раз нормально. Мы разворошили их гнездо.

— Нет, — я покачала головой, начав расхаживать по тесной лавке. — Смотри. Я — единственный варщик такого уровня, который был у них в доступе. Они это знают. Но они меня сдают. Просто выбрасывают на растерзание инквизиции. Зачем?

— Потому что ты стала опасна? Знала лишнее?

— Допустим. Но тогда у них должен быть запасной варщик. А его, судя по всему, нет. Этот парень сказал, что ингредиенты нужны для «консервации». Не для варки. Они не собираются варить в пути. Они сворачивают производство.

Я остановилась, глядя на пыльные полки.

— И второе. Они торопились еще до облавы. Меня загоняли, как лошадь. «Быстрее, быстрее, партия должна уйти сегодня». Зачем такая спешка, если они сидели в подполье годами?

— К чему ты клонишь? — Кассиан перестал греметь банками и посмотрел на меня.

— К простой логике. Если поведение резко меняется, значит, изменились обстоятельства. Срочная смена дислокации бывает в двух случаях. Либо провал и паника — это то, что мы видим сейчас. Либо...

— Либо переход на новый этап, — закончил он мою мысль.

— Именно. Провал случился только вчера. А спешка началась неделю назад. Они планировали уйти. Облава просто ускорила процесс.

Меня осенило. Пазл сложился.

— Они не бегут, Кассиан. Они переезжают. Они наварили достаточно зелья, чтобы хватило надолго. Я стала не нужна, потому что работа выполнена. Инструмент затупился — инструмент выбросили вам под ноги, чтобы отвлечь внимание.

15

Старые доки встретили нас густым, как скисшее молоко, туманом и запахом гниющей рыбы. Здесь было тихо, но это была не мирная тишина спящего города, а напряженное безмолвие затаившегося хищника.

— Вы задержались, — голос прозвучал, казалось, отовсюду сразу.

Из тумана, словно сгустившись из теней, выступила высокая фигура. Валиан двигался бесшумно, как кошка, и даже в этой мутной мгле я ощутила исходящую от него угрозу. Он не был похож на инквизитора — никакой формы, только удобная темная одежда, плотно облегающая тело. И никакого оружия. Ни мечей, ни ножей, ни даже дубинки на поясе. Это пугало больше всего. Если человек выходит на боевую операцию с пустыми руками, значит, его руки страшнее любой стали.

Он скользнул взглядом по Кассиану, кивнул, а потом посмотрел на меня. В его глазах не было ни любопытства, ни жалости, но я видела в нем презрение, каким одаривают таракана перед тем, как раздавить тапком.

— Это информатор? — в его голосе сквозила ирония. — Выглядит как отбивная, которую забыли поджарить.

Он шагнул ближе, бесцеремонно разглядывая мое лицо.

— Кто её так отделал? — спросил он, кивнув на синяк на скуле и багровые полосы на шее. — Выглядит так, будто её пытались придушить, но передумали на полпути.

В памяти вспышкой пронеслось воспоминание: каменный мешок каземата, потные руки стражника на моем горле, хриплый смех и запах перегара. «Ну давай, ведьма, покажи фокус...».

Я стиснула зубы, загоняя воспоминание обратно в темноту.

— Её доставили ко мне уже в таком состоянии, — ровно ответил Кассиан, не моргнув глазом.

Я не сдержалась и криво усмехнулась. Ну да, «доставили». Твои же псы и постарались.

Валиан перехватил мою усмешку. Его взгляд метнулся к Кассиану, потом снова ко мне. Он был умён, этот… Судя по сузившимся как у ящерицы зрачкам, дракон.

— Понятно, — протянул он сухо. — Тогда у меня другой вопрос, друг мой. Почему эта падаль всё ещё носит голову на плечах? Ты обычно не оставляешь черных ведьм в живых.

Кассиан на секунду замялся. Он посмотрел на друга тяжелым, усталым взглядом.

— По той же причине, по которой твоя жена осталась в живых, Валиан.

Повисла звенящая тишина. Даже шум бьющейся о сваи воды, казалось, стих.

Валиан застыл. Тень иронии исчезла с его лица, сменившись маской немого шока. Он смотрел на Кассиана, словно услышал нечто абсурдное, а затем медленно перевел взгляд на меня.

Теперь в его глазах плескалось не просто презрение. Это было чистое, концентрированное омерзение пополам с ужасом.

— Ты... — выдохнул он, и его пальцы сжались в кулаки, вокруг которых на миг потемнел воздух. — Судьба выбрала тебе это?

Меня порвало. Усталость и страх ъ вылились в злую, колючую агрессию.

— Чего вылупился? — рявкнула я, делая шаг вперед. — Дырку прожжешь. У тебя боевая задача или ты ту на променад вышел?

Лицо Валиана потемнело. В его глазах вспыхнула такая ярость, что мне на миг показалось, что сейчас он просто оторвет мне голову голыми руками, наплевав на законы мироздания.

— Не смей открывать рот, — прошипел он, шагнув ко мне.

Кассиан перехватил его движение, положив тяжелую ладонь ему на плечо.

— Валиан.

Дракон замерл. Валиан сделал глубокий, судорожный вдох, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Похоже, он боролся с желанием убить меня прямо здесь и сейчас.

— Мои люди контролируют периметр, — процедил он наконец, не глядя на меня. — Мы готовы брать шхуну по твоему сигналу. Не затягивай, Кассиан.

Он развернулся и растворился в тумане так же бесшумно, как появился.

— Очаровательный мужчина, — буркнула я, провожая его взглядом. — Ему при рождении явно забыли отсыпать вежливости в комплектацию.

Кассиан посмотрел на меня сверху вниз. Амулет всё ещё скрывал его лицо, но я чувствовала, что он меня не понял.

— Комплектацию? — переспросил он.

— Забей, — отмахнулась я. — Местный диалект.

— Он не плохой, — неожиданно тихо сказал Кассиан. — Просто он ненавидит твою породу больше, чем кто-либо.

Он помолчал и добавил, глядя в туман, где исчез его друг:

— Ему повезло с женой. В отличие от меня.

Эта фраза резанула больнее, чем презрение Валиана. «В отличие от меня». Я для него — наказание. Обуза. Грязное пятно на безупречной репутации.

— Идем, — бросил он, снова становясь жестким. — Корабль ждет.

***

Шхуна «Мэридит» чернела у причала, как огромный морской жук. На палубе горели тусклые фонари, слышались приглушенные голоса и скрип снастей.

У трапа стояли двое. Крепкие ребята, явно не простые матросы. Руки на рукоятях тесаков, взгляды цепкие, колючие.

— Стоять, — рявкнул один из них, когда мы вынырнули из тумана. — Проход закрыт. Валите отсюда, пока целы.

Кассиан даже не замедлил шаг. Он шел уверенно, нагло, как хозяин жизни.

— У меня груз от Вигго, — бросил он, похлопав по мешку на плече. — И пассажир.

— Вигго должен был прислать курьера, — подозрительно сощурился стражник. — Ты кто такой?

— Я тот, кто донес это дерьмо и не рассыпал, — огрызнулся Кассиан.

— Пароль? — второй стражник шагнул вперед, преграждая путь.

Я выступила из-за спины Кассиана. Сердце колотилось в горле, но я заставила себя смотреть прямо в глаза громиле.

— Стань против ветра, — произнесла я четко.

И показала монету. Серебро тускло блеснуло в свете фонаря.

Стражник бросил быстрый взгляд на исцарапанный профиль императора, потом на мое лицо. Увидев синяки и ссадины, он криво ухмыльнулся.

— Попала под раздачу, детка? Бывает. Проходите. Только быстро, капитан уже приказал готовиться к отходу.

Мы поднялись по шаткому трапу.

Стоило ноге коснуться палубы, как меня повело. Желудок скрутило спазмом, к горлу подкатил ком тошноты. Голова закружилась так, будто я выпила бутылку паленой водки.

— Ты чего? — Кассиан подхватил меня под локоть, не давая упасть. Его пальцы больно впились в руку.

16

— Ты что подозреваешь меня в… зависимости? — прохрипела я, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Решил, что у меня ломка?

Меня трясло. Внутренности сводило так, будто я проглотила ежа, а в голове шумело, как на взлетной полосе. Но злость оказалась сильнее боли.

— А что я должен думать? — процедил Кассиан, нависая надо мной. — Мастер зельеварения, которого выворачивает наизнанку от своего же продукта? — он прищурился, сканируя меня взглядом. — Это не просто слабость. Твоя естественная защита рухнула. Такое бывает, когда организм перестает получать привычную подпитку. Признавайся, Элеонора: ты глушила восприятие? Пила эссенции? Мне нужно знать состав, пока ты не захлебнулась собственной желчью.

— Да пошел ты, — выплюнула я, с трудом поднимаясь на ноги. Пол уходил из-под ног, мир кренился то влево, то вправо. — Я понятия не имею, что это!

Кассиан схватил меня за плечи, встряхнул, заставляя сфокусировать взгляд.

— Не ври мне. Если ты сдохнешь…

Договорить он не успел.

Сверху, со стороны люка, послышались тяжелые шаги и грубые голоса. Кто-то спускался в трюм.

— Эй! — рявкнул кто-то наверху. — Боцман, глянь, как закреплен груз! Штормит!

Кассиан мгновенно изменился в лице. Гнев и подозрение исчезли, уступив место холодной собранности. Он зажал мне рот ладонью, заглушая готовый вырваться стон, и резко потянул в сторону.

Мы нырнули в узкую щель между штабелями ящиков с «Берсерком» и переборкой корабля. Здесь было тесно, темно и пахло сырой древесиной. Кассиан прижал меня спиной к ящикам, а сам навалился сверху, закрывая собой от прохода.

В трюм спустились двое. Свет масляного фонаря заплясал по стенам, выхватывая из темноты контейнеры.

— Вроде все на месте, — пробасил один голос. — Эти ящики тяжелые, как грехи капитана. Куда они денутся?

— Проверь крепления, дубина, — отозвался второй, более скрипучий. Боцман. — Если в шторм хоть одна банка разобьется, мы тут все друг друга перегрызем. Ты знаешь, что внутри?

— Зелья?

— Смерть там, — сплюнул боцман. — Чистая, концентрированная смерть. Капитан говорит, везем в Каслфорт.

Я почувствовала, как напрягся Кассиан.

Каслфорт. Даже я, с моими обрывочными знаниями об этом мире, знала это название. Старая морская крепость на нейтральных островах. Ничейная земля. Туда не дотягивались руки империи, там не действовали законы инквизиции. Пиратская вольница, перевалочный пункт для контрабандистов и беглых преступников.

— В Каслфорт? — удивился матрос. — Далековато.

— Зато безопасно, — хмыкнул боцман. — Потому и шхуна быстроходная. Там сейчас собираются большие люди. Говорят, наши наниматели готовят там плацдарм. Хотят переждать бурю, пока в столице всё готовят, а потом...

Он не договорил, дергая за канаты, проверяя узлы.

К горлу снова подкатил ком.

На этот раз меня скрутило так сильно, что в глазах потемнело. Желудок спазмировало, дыхание перехватило. Я зажала рот обеими руками, чувствуя, как рвотный позыв рвется наружу.

Кассиан почувствовал мою дрожь. Он скосил глаза вниз, увидел мое лицо и сжал губы.

Если я сейчас издам хоть звук нас найдут.

Инквизитор среагировал сразу. Он шевельнул пальцами свободной руки, очерчивая в воздухе сложный знак.

Мир вокруг нас словно ватой обложило. Звуки шагов боцмана стали глухими, далекими.

— Дыши, — сказал тихо. — Не смей отключаться.

Я пыталась дышать, но воздух казался отравленным. Почему? Почему мне так плохо? Элеонора варила эти зелья годами. Она жила среди них. У нее должен быть иммунитет!

И меня резко накрыло воспоминанием. Яркое и болезненное, оно вспыхнуло в мозгу.

Утро. Тесная каморка. Элеонора дрожащими руками откупоривает маленький черный пузырек с серебряной вязью на стекле. Она ненавидит этот момент. Ненавидит вкус — горький, вяжущий, как пепел. Но она пьет. До дна.

И сразу же — волна холода, прокатывающаяся по венам. Чувство, как что-то живое и теплое внутри неё сжимается, уступая место чужеродной силе. Это была трансформация.

«Мимикрия», — пронеслось в голове.

Она не была истинной черной ведьмой. Или её дар был слишком слаб, или другой природы. Чтобы работать с такой концентрацией тьмы, чтобы варить эти проклятые зелья, ей нужно было менять свою структуру. Искусственно очернять свою ауру. Впускать тьму в себя, чтобы тьма снаружи принимала её за свою.

А я не пила.

Я в этом теле уже продолжительное время.

Видимо, внешняя тьма позвала внутреннюю. И тело, лишенное сдерживающего фактора, начало отторгать эту черноту. Оно пыталось очиститься. Выплюнуть, исторгнуть из себя ту грязь, которой Элеонора пичкала себя годами.

— Ушли, — голос Кассиана вырвал меня из пучины паники.

Он снял полог тишины. Матросы действительно поднялись наверх, люк захлопнулся.

Кассиан отстранился, давая мне пространство. Я сползла по ящикам вниз, хватая ртом затхлый воздух трюма.

— Каслфорт, — произнес он мрачно, все еще обдумывая услышанное. — Это все меняет. Если они окопаются там, мы их не достанем...

Он замолчал, глядя на меня.

Я подняла на него глаза, пытаясь сфокусировать зрение. Лицо Кассиана стало еще мрачнее, чем было до этого.

— Что? — прохрипела я. — Опять не так выгляжу?

Он протянул руку и большим пальцем стер что-то влажное у меня под носом, а затем поднес свои пальцы к своему лицу и принюхался.

Это была густая, почти черная, с маслянистым отливом жидкость.

— Кровь носом пошла?

— Это не кровь, — отрезал он, растирая черноту между пальцами.

17

Кассиан хмуро смотрел на черную маслянистую жижу на моей руке.

— Тебе нужно восстанавливающее зелье, — решил он. — Или хотя бы болеутоляющее, чтобы снять спазм. Иначе ты загнешься, а мне бы этого не хотелось, пока я с тобой не разобрался. У капитана в каюте должно быть что-то подходящее.

— Ты оставишь меня здесь? — я попыталась выпрямиться, но колени предательски дрожали.

— Я быстро. Под мороком меня никто не заметит. А ты сиди тихо. Ты — пассажир, тебя никто не тронет, но лучше, конечно, не высовываться.

Воздух вокруг него подернулся рябью, силуэт смазался, стал прозрачным, и через секунду инквизитор исчез. Только легкий сквозняк от открывшегося и закрывшегося люка подсказал, что я осталась одна.

Я привалилась спиной к деревянному боку ящика, стараясь дышать через раз. Вонь в трюме стояла невыносимая, и каждый вдох отдавался спазмом в желудке. Мое тело продолжало свою мучительную чистку: в висках стучало, все саднило, словно меня натерли наждачкой. Казалось, что с меня живьем сдирают кожу.

Люк наверху скрипнул.

Я вздрогнула, вжимаясь в щель между ящиками. Кассиан? Нет, слишком громко.

В проеме показались ноги в стоптанных сапогах. Потом — широкие штаны и грязные рубахи.

Трое.

Они спустились, размахивая фонарем. Луч света плясал по стенам, по полу... и, конечно же, выхватил меня из полумрака. Спрятаться я просто не смогла бы.

— О, гляди-ка, — присвистнул один из матросов, щербатый детина с красным лицом. — Наша пассажирка. Чего забыла в трюме, краля? Или каюта не по чину?

Он шагнул ко мне, поднимая фонарь выше. Я зажмурилась от яркого света.

— Ей плохо, видать, — пробурчал второй, постарше, с подозрением меня разглядывая. — Выглядит как покойница. Говорю же, баба на корабле — к беде. Да еще и больная. За борт ее надо, пока заразу не разнесла.

— Да погоди ты со своим бортом, — хохотнул третий, самый молодой и наглый. Он облизнул губы, раздевая меня взглядом. — Какая разница, больная или нет? Я в порту не успел пар спустить, шлюхи там больно дорогие.

Типичный ситуативный хищник. Низкий уровень самоконтроля, примитивные инстинкты, помноженные на чувство полной безнаказанности и адреналин. Для него моя беспомощность, моя болезнь, моя грязь — не повод для брезгливости, а сильнейший триггер. Сигнал «можно». Маркер доступности.

Я для него сейчас не человек, даже не враг. Я — «трофей». Бесплатный бонус к рейсу. Одноразовый предмет, удачно подвернувшийся под руку в темном углу, у которого нет прав, нет голоса и нет защитника. «Поматросить и выбросить».

Самое страшное в этом взгляде было то, что приговор уже вынесен. В их картине мира я уже мертва. Вопрос стоял лишь в тайминге и последовательности действий.

Он двинулся вперед, протягивая ко мне руки с черными от грязи ногтями.

— Не трогай, — прохрипела я, пытаясь отползти. — У меня пропуск.

— Плевать мне на твой пропуск, — ухмыльнулся он. — Мы сейчас в море, детка. Сейчас ты пассажирка, а после пары кругов — рыбий корм.

— Ковен вас прикончит, — выдавила я.

Он рассмеялся, схватил меня за лодыжку и рывком подтащил к себе. Я дрыгнула ногой, пытаясь ударить его пяткой в нос, но сил не было совершенно. Он лишь рассмеялся, наваливаясь на меня всем весом. От него разило кислым потом и перегаром.

Внезапно его голову дернуло назад. Раздался тошнотворный хруст, и матрос с удивленным выражением лица отлетел в сторону, врезавшись в ящики.

Кассиан возник из пустоты, сбрасывая невидимость. Он стоял надо мной, и в его руке хищно блестел длинный кинжал — видимо, трофейный.

— Убрал руки, — процедил он ледяным тоном.

— Ах ты ж сука! — взревел щербатый, выхватывая тесак. — У нее охранник! Вали его, парни!

Началась перепалка.

Трюм был тесным, маневрировать было негде. Одно неверное движение и тут начнется полный абзац.

Кассиан двигался быстро, но их было трое. Крик поднял тревогу — сверху, услышав шум драки, уже бежали другие члены экипажа.

— Драка в трюме! — заорали с палубы. — Глуши их!

В открытый люк что-то полетело.

Маленький пузатый пузырек ударился об пол и разбился вдребезги.

— Не дыши! — крикнул Кассиан, закрывая лицо рукавом.

Из осколков повалил густой, едкий желто-зеленый дым. Я сразу поняла, что это. Аналог слезоточивого газа.

Кассиан закашлялся, оседая на одно колено. Кинжал выпал из его руки.

Видимо, на него газ подействовал сильнее — дракон он или нет, но легкие у всех одинаковые. А может, на него эта штука сильнее действует?

Матросы, которые успели задержать дыхание или прикрыться тряпками, двинулись на него, ухмыляясь. Их становилось больше — по трапу спускались еще двое с дубинками.

— Ну все, герой, — прохрипел боцман, выходя вперед. — Сейчас мы из тебя фарш сделаем.

Кассиан поднял голову. Его глаза слезились, лицо покраснело от удушья. Он хмуро огляделся. Посмотрел на матросов, потом на меня — беспомощно вжавшуюся в угол.

А потом его взгляд упал на ящик рядом с ним.

«Берсерк».

Нет. Только не это. Это же чистый яд, концентрация безумия...

Кассиан схватил одну из ампул. Зубами сорвал сургучную печать. И залпом, не раздумывая, опрокинул содержимое в глотку.

Секунда тишины.

А потом он закричал. Это был не человеческий крик — это был рык зверя, вырвавшегося из клетки.

Я с ужасом смотрела, как его тело выгибается дугой, словно ломаясь изнутри. Вены на шее вздулись черными жгутами, мышцы под курткой налились неестественной силой, треща тканью. Он распрямился.

Я увидела его глаза.

Радужки и зрачки исчезли, поглощенные пламенем безумия.

— Твою ма... — начал было щербатый, но договорить не успел.

Кассиан метнулся к нему. Я даже не увидела движения — только смазанный силуэт. Глухой удар — и здоровенный мужик отлетел в другой конец трюма, как тряпичная кукла, снося собой пустые бочки.

Второй матрос попытался ударить Кассиана ножом. Клинок со звоном отскочил от плеча инквизитора, словно он был сделан из камня. Кассиан перехватил руку нападавшего. Просто сжал её. Раздался сухой треск ломающихся костей и вопль, от которого заложило уши.

18

Свежий морской ветер ударил в лицо, как пощечина.

Я жадно хватала ртом воздух, надеясь, что он вытеснит из легких ядовитую вонь трюма, но легче не становилось. Мир вращался, смазывался в пестрое пятно. Меня била крупная дрожь — зубы стучали так, что я боялась прикусить язык.

Кассиан опустил меня на какую-то бухту каната прямо на палубе. Сам он выглядел не лучше: мертвенно-бледный, с бисеринами холодного пота на лбу. Откат от «Берсерка» накрывал его, выкручивая суставы и сжигая силы, но он упрямо держался на ногах.

Вокруг суетились люди в черном — люди Валиана. Они работали молча и слаженно: кто-то вязал уцелевших матросов, кто-то опечатывал люки трюма.

К нам подошел Валиан. Он был спокоен, как удав, только взгляд стал еще тяжелее.

— Мы перегрузим ящики на мой корабль, — сообщил он, глядя на Кассиана. — Шхуну затопим. Концов не найдут. А что с ней?

Он кивнул на меня. Я сидела, обхватив себя руками, и чувствовала, как по подбородку снова течет теплая, липкая гадость. Чистка продолжалась, выжимая из меня жизнь по капле.

— Ей нужна помощь, — хрипло отозвался Кассиан. — Срочно.

— Вижу, — равнодушно бросил Валиан. — Довезем до берега, сдадим в городской лазарет. Если доживет.

— Нет, — Кассиан покачал головой. — В лазарет нельзя. Там сразу поймут, кто она. И добьют. Или сдадут совету.

— И что ты предлагаешь? — Валиан прищурился.

— К тебе, — выдохнул инквизитор.

Повисла тишина. Такая плотная, что, казалось, перекрыла шум волн.

Валиан медленно, очень медленно повернул голову к другу. Его брови поползли вверх, а лицо исказила гримаса недоверия.

— Ты рехнулся, Кассиан? — тихо спросил он. — Ты хочешь притащить это в мой дом? К моей семье?

— Она не опасна, — быстро сказал Кассиан, хотя сам едва стоял. — Это не болезнь и не проклятие.

— Мне плевать, — отрезал Валиан. — Мой ответ — нет. Я не пущу ее на порог. Пусть подыхает здесь. Это будет милосерднее.

— Она моя истинная. Напомнить, как я помог с твоей?

Дракон промолчал.

Я слушала их спор сквозь вату в ушах. Мне было все равно. Хотелось просто лечь и закрыть глаза, чтобы прекратилась эта бесконечная пытка.

Кассиан шагнул к другу, хватая его за плечо.

— Валиан, послушай. Обычный лекарь ее не вытащит.

— И ты знаешь только одного человека, способного почь, — закончил за него Валиан ледяным тоном. — Мою жену.

— Да — твердо сказал Кассиан. — Валиан, прошу. У меня нет другого выхода. Если она умрет… — он не договорил, но в воздухе повисла мрачная пауза. — Мне больше не к кому пойти.

Валиан замолчал, и тишина эта стала тяжелее свинца. Он сверлил Кассиана немигающим взглядом, а на его скулах ходили желваки — так сжимают челюсти, когда приходится глотать битое стекло. Я видела, как напряглась его шея, как побелели костяшки сжатых кулаков. Его ломало. Буквально выворачивало наизнанку от необходимости выбора между патологической брезгливостью ко мне и долгом перед другом.

Наконец он выругался. Грязно, витиевато, поминая бездну и всех ее демонов.

— Если она хоть косо посмотрит в сторону девочек, — прошипел он, наклоняясь к лицу Кассиана, — я убью ее сам. Медленно. И ты мне не помешаешь.

— Этого не случится, — выдохнул Кассиан.

Валиан с неприязнью посмотрел на меня, потом достал из кармана какой-то черный кристалл.

— Вставайте, — скомандовал он. — И держитесь крепче. Переход будет жестким.

Кассиан рывком поднял меня на ноги. Я повисла на нем, чувствуя, как его самого шатает. Он прижал меня к себе одной рукой, второй схватился за плечо Валиана.

Дракон сжал кристалл.

Мир схлопнулся.

Ощущение было такое, будто меня пропустили через мясорубку, а потом собрали обратно, но перепутали детали. Желудок подпрыгнул к горлу, в глазах вспыхнули и погасли тысячи искр.

Холодный ветер и запах соли исчезли.

Вместо них пахнуло теплом, воском и выпечкой.

Я открыла глаза.

Мы стояли в просторном холле, залитом мягким золотистым светом магических светильников. Высокие потолки, светлый камень стен, пушистый ковер под ногами. Тишина и покой.

Я моргнула, пытаясь осознать, что мы больше не на корабле и нас не качает волнами.

Где-то в глубине дома послышался быстрый топот маленьких ножек.

— Папа! — звонкий детский голосок разорвал тишину.

В холл выбежала девочка лет трех. Рыжие кудряшки, розовое платье, в руках плюшевый дракон, которого она волочила за хвост. Она затормозила, увидев нас, но страха в ее больших золотых глазах не было ни капли.

Ее взгляд скользнул по мрачному отцу, по мне — грязной, окровавленной, похожей на зомби, — и остановился на инквизиторе.

Лицо девочки озарилось чистым, незамутненным восторгом.

Она бросила дракона и с радостным визгом кинулась к окровавленному, шатающемуся мужчине с безумными глазами:

— Дядя Каси!!!

Я почувствовала, как Кассиан, этот железный инквизитор, только что голыми руками рвавший людей на части, замер, и его лицо приобрело совершенно сладкое выражение.

Хорошие мои!

Не теряйте, пожалуйста. Я из болезни в отпуск, а из отпуска в болезнь. Сегодня первый день как нормально себя чувствую, но все еще лечусь.

19

— Господи, Кассиан...

Встревоженный голос прозвучал сверху.

На верхней площадке лестницы стояла женщина. Она выглядела обманчиво хрупкой, словно фарфоровая статуэтка, которую страшно взять в руки — того и гляди треснет. Тонкая, в длинном домашнем платье глубокого изумрудного цвета. Огненно-рыжие волосы были небрежно заколоты, но у корней предательски пробивался светлый пух — заметно было, что она их красила.

Женщина сбежала по ступеням, мгновенно оценивая обстановку. В ее глазах не было брезгливости, только сосредоточенность опытного лекаря.

— Элара де Крест, — представил мне ее Кассиан. — А это Элеонора Вайс.

— Валиан, забери Миру, — скомандовала она, мягко, но настойчиво отстраняя дочь от инквизитора. — Дяде Кассиану сейчас не до игр.

Девочка, надув губы, послушно отошла к отцу. Элара же подошла к Кассиану, быстро коснулась ладонью его мокрого лба, заглянула в безумные, расширенные зрачки.

— Что на этот раз? — тихо спросила она, и в ее голосе прозвучало искреннее сочувствие.

— Берсерк.

Она покачала головой.

— Ты себя в могилу загонишь.

Затем ее взгляд переместился на меня.

— А с ней что?

— Не знаю, — выдохнул Кассиан, с трудом удерживая меня на весу. — Ей хуже, чем мне.

Элара кивнула, мгновенно переключаясь в рабочий режим.

— В мастерскую. Живо. Я подготовлю стол.

Мастерская Элары напоминала операционную, скрещенную с уютным кабинетом алхимика. Стеллажи с книгами, шкафы со склянками, пучки трав под потолком и огромный дубовый стол посередине, заваленный инструментами.

Кассиан сгрузил меня на софу у стены и вышел. Стоило мне принять горизонтальное положение, как мир снова перевернулся.

— Мне плохо... — просипела я, чувствуя знакомый спазм.

Элара среагировала мгновенно. Она подхватила металлический таз и подставила его к краю кушетки.

Вовремя.

Меня снова вырвало той самой черной, маслянистой дрянью. Горло обожгло, из глаз брызнули слезы. Я согнулась пополам, хватая ртом воздух.

Элара не поморщилась. Она деловито вытерла мне лицо влажным полотенцем, а затем взяла стеклянную лопатку и зачерпнула немного черной субстанции из таза.

Движения у нее были скупые, отточенные. Как у криминалиста, собирающего образцы биологических жидкостей на месте преступления.

Она поднесла образец к свету лампы, разглядывая его с профессиональным интересом.

— Странно, — пробормотала она. — Текстура вязкая, распадается на фракции... И этот запах. Очень знакомо.

— Наверное, знакомо, — слабо усмехнулась я, чувствуя, как силы окончательно покидают меня. — Это же рвота.

Женщина пропустила мою насмешку мимо ушей, продолжая что-то бормотать себе под нос и позвякивать инструментами.

Прошло какое-то время. Минуты тянулись, как густая патока. Я лежала на жесткой софе у стены, тяжело дыша, и смотрела в потолок, который начал медленно вращаться. В груди пекло, словно туда залили раскаленный свинец. Мне казалось, что сердце вот-вот остановится. Они не помогут. Слишком поздно. Я просто умру здесь, так и не поняв, зачем мне дали этот второй шанс.

— Я долго пила зелье, — тихо сказала я, нарушая тишину. Голос звучал глухо, будто из бочки. — Чтобы работать с черной магией.

Элара резко повернулась ко мне, в ее глазах мелькнул острый интерес:

— Что за зелье?

Ответить я не успела.

В дверь мастерской коротко, требовательно постучали, и тут же вошли.

На пороге стояла старуха.

Маленькая, сгорбленная, напоминающая сушеный гриб. Ее лицо было похоже на печеное яблоко — сплошная сетка морщин, из которой торчал острый нос и цепкие, внимательные, совершенно птичьи выцветшие глаза. Седые волосы торчали во все стороны, словно она только что слезла с метлы.

Она сильно хромала, опираясь на сучковатую палку, а ее узловатые пальцы, унизанные старыми кольцами, мелко тряслись.

Старуха обвела мастерскую быстрым взглядом, задержалась на мне, удивленно вздернув одну кустистую бровь, и повернулась к Эларе.

— Энн! — проскрипела она голосом, похожим на звук несмазанной телеги. — Ты совсем страх потеряла, девка? Почему парень в коридоре до сих пор без микстуры?

Энн? Почему Энн? В голове вяло шевельнулась мысль, что это, должно быть, домашнее прозвище или второе имя. Деталь к портрету, которую нужно запомнить. Если выживу.

— Марта, я занята, — не оборачиваясь, ответила хозяйка, смешивая что-то в мензурке. — У меня тут черная ведьма, которая, судя по всему, умирает от отравления.

— Занята она! — возмутилась старуха, ковыляя к столу. — Бедного мальчика там корежит волнами! Его трясет, как осиновый лист. Ты же знаешь, для драконов этот ваш «Берсерк» втройне хуже, чем для простолюдинов. У него сердце может не выдержать!

В этот момент в проеме двери показался Кассиан. Он был бледен как смерть, держался за косяк, чтобы не упасть, а по его виску катилась капля пота. Рубашка прилипла к телу, дыхание было тяжелым и прерывистым.

— Элара... — прохрипел он. — Как она?

Марта резко повернулась к нему, потом снова ко мне. Она потянула носом воздух, шумно втягивая запахи мастерской — рвоты, трав, моей крови.

— Тьфу ты! — она фыркнула и повернулась к хозяйке дома. — Энн, ты совсем нюх потеряла со своими опытами? Какая же это черная ведьма? — Она ткнула в мою сторону скрюченным трясущимся пальцем, словно вынося обвинительный приговор: — От нее же за версту разит моим эликсиром ложной сути!

Элара медленно опустила руку. Стеклянная палочка звякнула о край чаши. Она смотрела на меня так, словно я вдруг отрастила вторую голову или превратилась в дракона прямо на её софе.

Кассиан же застыл, словно его парализовало. Я видела, как расширились его вертикальные зрачки, пожирая радужку, превращая глаза в два бездонных колодца тьмы.

— Ложной… сути? — тихо повторил он название элексира, которое Элеонора называла зельем «Мимикрия».