Темная материя: Сказания предместий

1. Лои будет недовольна.

Лои будет недовольна.

Когда Жос сказал ей, что устроился на работу охранником в пансионате «Резвая лошадка», Лои поначалу была недовольна.

– Хотелось бы знать, как на самом деле зовут ту резвую лошадку, которую ты нанялся охранять, – заявила она.

Владела пансионатом Люсьена Нефедовна, если Лои эту лошадку имела в виду, и услуги Жоса в качестве личного телохранителя ей не требовались, поскольку по жизни ее тщательно и плотно объезжал и оберегал такой породистый жеребец, что Жосу на него и посмотреть было страшно. А вот на саму Люсьену он смотрел с плохо скрываемым удовольствием, это верно. Еще бы! Кроме пансионата, хозяйка заведения обладала таким роскошным, точно у танцовщицы самбы, телом, что Жос, даже глядя на нее издали, временами впадал в ступор. Закатывая глаза, он представлял, как было бы здорово, однажды... А то и не единожды... Вот не следовало бы ему смотреть картинки подобного содержания хоть с открытыми, а хоть и с закрытыми глазами, потому что, если Лои про то дознается, она будет очень, очень недовольна.

Вообще же Жосу повезло с этой работой, так он считал. Не пыльная, не нервная, предполагавшая длительное пребывание в одиночестве и, самое главное, на которой в его расположении имелся целый письменный стол. Отдельный. И раз так, неважно уже было, сколько ему за нее платили. Нет, размер, конечно, имел значение, но во вторую очередь. Главное же заключалось в том, что на этот стол он мог поставить свой ноутбук, и в долгие ночные  часы дежурства, когда другие охранники дремали с открытыми глазами или считали оставшиеся до смены минуты, писать, писать свой шедевр. Да, мало кто знал об этой его страсти, даже Лои представляла не в полной мере, но страсть имелась, и с годами не утихала, наоборот, становилась все навязчивей и забористей. В будущем Жос собирался работать по призванию, писателем, и на этом поприще завоевать признание, стать знаменитым и топовым. Закрывая глаза, он уже видел себя на палубе малого морского судна типа яхты, рука на леере, в белом костюме, смотрящего вдаль. А рядом в мечтах почему-то всегда оказывалась Люсьена Нефедовна в чем-то обтягивающем и подчеркивающем. Он обнимал ее – ах! – за талию, она же в его видениях всегда смотрела на Жоса с обожанием и вожделением, не так, как в реальности, сквозь. Видимо, его всеобщее, мировое признание начнется с ее, Люсьены Нефедовны, признания. Так ему представлялось. Конечно, узнай Лои о его мечтах, она, весьма и весьма была бы недовольна. Что ты!

Мечты сами по себе безвредны, даже и полезны, однако для их реализации нужна была малость, – закончить то его произведение, тот роман из внеземной жизни, который, он был уверен, явившись на свет, взорвет целевую аудиторию. Однако реальность была такова, что от творчества приходилось отрывать время на другие занятия. Все потому что, даже при наличии грандиозных планов на будущее, деньги для содержания семьи нужны были уже сейчас. Приходилось работать, выполнять действия и исполнять обязанности, за которые платили реальную копейку. Обычно он подбирал себе такую работенку, как теперь, охранником на воротах, где можно было еще и творить какое-то количество времени в относительном спокойствии. Проблема в том, что его спокойствие чаще всего входило в противоречие с должностными обязанностями и не поощрялось начальством, именно поэтому последние два года Жос пребывал в перманентных поисках работы.

Лои, конечно, знала об этой его слабости, безусловно, знала, тем более что в те дни, а то и недели, когда он в очередной раз бывал занят трудоустройством, ей одной приходилось наполнять их скудный семейный бюджет. Однако она ничего не могла с ним поделать. В общем, его тайной страстью Лои тоже была недовольна.

Ничего, мечтал Жос, вот стану знаменитым, куплю тебе все, что пожелаешь. Ты еще будешь мной гордиться, Лои, думал он. Хотя, конечно, предпочтительней, чтобы в минуту славы рядом находилась такая женщина, как Люсьена Нефедовна. Ах, Люсьена Нефедовна, богиня, недоступный идеал...

Однако все эти мысли и мечты, которыми Жос согревал себя и подбадривал, и, к слову, отвлекал от работы, рассыпались горсткой песка на ветру и отлетели прочь, когда от сильного пинка распахнулась входная дверь, и в дежурное помещение ворвались двое. Рыжий кот, до того мирно дремавший на подоконнике, вытаращил глаза от удивления. Да что кот, Жос и сам был застигнут врасплох. Ну, не ожидал он, не предвидел нападения. Потому что, откуда? Входные ворота находились буквально перед глазами, за окном, вот же они. По случаю межсезонья и, вдобавок, рабочего дня, первого после выходных, ворота надежно закрыты, а попасть на территорию пансионата каким-то иным путем, минуя их, невозможно. Во всяком случае, Жос других путей не знал. Однако незнание, как видим, не гарантирует спокойствия.

Едва успев оглянуться, он лишь заметил, что один из пришельцев росточку вроде совсем небольшого, а другой как раз большого, на две-три головы выше первого. Больше он ничего не заметил, не успел, и даже со стула, на котором сидел перед своим ноутбуком, подняться не смог, как незнакомцы оказались у него за спиной, и тут же принялись отвешивать ему полноценные, настоящие тумаки и затрещины. Так что голову Жос автоматически втянул в плечи, а глаза зажмурил. Руки у внезапных посетителей были тяжелые, ладони широкие и жесткие, как палки для игры в лапту. И если большой лупил его по затылку одной левой, то низкорослый, работая на первом этаже, а то и в полуподвале, то есть под локтями у первого, с двух рук метелил его по ушам, как заведенный. При таком подходе Жос имел возможность получать – и получал! – полновесные подзатыльники и оплеухи.

2. Судьба изгоя.

Судьба изгоя.

Имя ей было Хесса.

Странное, как ни посмотри, имя для этих мест. Еще говорят, что случаются в жизни встречи, про которые помнишь всю жизнь. Ее он не встречал никогда прежде, и это совершенно точно, потому что иначе запомнил бы, несомненно. Хотя, да, чувство такое возникало, словно где-то, когда-то они все же пересекались. Что, учитывая все обстоятельства, совершенно невозможно.

Он сидел в ресторане, за столиком у окна в глубокой нише, за которым в желто-оранжевом свете фонарей растворялся посреди захлестнувшей его ночи город. Осень давно взяла этот полис в плен, и хотя из окна явных и неоспоримых примет ее было не разглядеть, она ощущалась в непреднамеренной пустоте куска улицы, на которую он поглядывал куда чаще, чем смотрел в согретый дыханием жизни зал. И в этом тоже был он, казалось, что пустота улиц привлекала его куда больше ресторанного уюта.

Зал не был переполнен, вовсе нет, но и свободных мест в нем уже почти не оставалось. Тем не менее, несмотря на то, что за столом он сидел один одинешенек, его не беспокоили просьбами позволить присоединиться. Чему он не удивлялся.

Оркестр играл на небольшой эстраде в глубине зала, которая с его места была хорошо видна. Обычный бэнд, квартет – ударные, саксофон, контрабас и дребезжащее фортепиано. Пожилая певица пела городской романс, пела об осени, и тоске одиночества. В сценическом платье из потертого бархата, в этих потрепанных перьях, фальшивых драгоценностях и чрезмерном макияже исполнительница выглядела аляповато, казалась извлеченной из шкафа старой пронафталиненной куклой, и смотреть на нее ему было неприятно. Он и не смотрел, в этом не было необходимости, потому что прелесть и все достояние этой артистки заключались в ее голосе. Бархат его удивительно органично вплетался, врастал в ткань вечера. Низкий, с завораживающей хрипотцой, он брал его душу, при полном согласии, обволакивал ее теплой замшей  обертонов, интонаций и отголосков чувств, и уносил туда, где все, способные мечтать, мечтают однажды оказаться. Он закрывал глаза, или смотрел сквозь окно вдоль улицы, и голос певицы увлекал за собой, уносил его на своих волнах. Он понимал, что туда, в конечную,  высшую точку блаженства ему никогда не прибыть, но этого и не требовалось, потому что сам процесс передвижения и самообмана был немилосердно прекрасен. Дива заканчивала одну песню, следом, почти не делая перерыва, запевала другую, и музыка не прерывалась, поток ее не прекращался, и это тоже было одно из чудесных свойств и певицы, и вечера, и части вселенной. Джаз? Блюз? Все как обычно.

Вился дымок сигареты, поднимаясь в сумрачное небо зала, в бокале расплавленной живицей светился коньяк. Он увидел боковым зрением, как в изогнутом стекле рюмки проплыла тень. Вечность посылает знаки, подумал он. Он давно знал, что неизбывность проявляется в мелочах.

Она уселась на место напротив, перекинула ногу за ногу и с вызовом взглянула на него. Длинная шея, горделивая посадка головы.

Рыжие волосы, короткая стрижка под мальчика, зеленые глаза.

В изящных ушках такие же изящные серьги с изумрудами.

Она раскованно забросила левую руку через спинку стула, правую положила на стол, поиграла пальцами – зеленой искрой сверкнул изумруд на перстне. Рука красивая, ухоженная, каждый палец согрет поцелуем, светится.

Щуплые плечи оголены, трепетно и обманчиво беззащитны. Замыкая глубокое декольте, брошь – изумрудные листья в белом металле. Гарнитур.

Хороша, бесспорно, хороша. Ну и что?

В зале не жарко, но она не кутается, ее не беспокоит прохлада. Кожа розовая, дышит теплом, наполнена биением и трепетом крови. Светится, да.

Он поймал себя на том, что, описывая ее, второй раз употребил слово «светится». Что ж, а ведь верно, ей этот эпитет подходит. Женщину будто выхватывал, выделял из окружающей пляски жизни невидимый прожектор. Приподнимал, ставил на подиум – любуйтесь! Да, правильно, но ее красота не для каждого, для ценителей. То есть, для него, так что ли?

– Надеюсь, вы не против? – поинтересовалась она, наконец, немного ворчливо. Голос, говор, как у птицы. У сороки, да.

– Пожалуйста, – откликнулся он без особого энтузиазма, скорей равнодушно, чем приветливо. – Располагайтесь.

Жест, которым он сопроводил свои слова, выглядел скупым и не слишком приветливым, но на самом деле незнакомка его заинтересовала.

Порывшись в сумочке, женщина достала сигареты, взяла одну и выжидательно посмотрела на него. Он чиркнул зажигалкой, потянувшись, дал ей прикурить.

Длинные тонкие пальцы держали сигарету, точно китайские палочки для еды. Ноги, судя по всему, были такие же длинные. Очень молода, значительно моложе его.

Она курила мелкими редкими затяжками, едва втягивая дым и тут же его выталкивая. Создает образ, решил он. Дышит духами и туманами... Он потянул воздух, принюхиваясь, и, да, уловил ее запах. Запах духов – тонкий, пряный, ничуть не сладкий, однако... Не сразу и заметишь его, но, уловив раз, уже не можешь от него избавиться. Не преследует, только выступает на передний план. Интересно.

К столику подошел молодой мужчина.

– У вас свободно? – спросил он, имея виды на оставшееся незанятым место. Но больше, очевидно, на женщину.