Тени Вероники

Часть I. Пыль и память

Первый раз я увидела дом в дождь. Серый, мокрый, безжалостный дождь, который на северном берегу Ладоги называют «каменным» — он не льёт, а бьёт по коже мелкими острыми иглами. Машина подскользнулась на гравии, и я вышла, держа руку над глазами, чтобы хоть что-то разглядеть сквозь водяную пелену.

«Вероника».

Так назывался этот особняк в документах. Не «усадьба Слепцовых», не «особняк архитектора Баженова» — просто имя. Женское. Интимное. Как будто дом был не постройкой, а живым существом, с характером и памятью.

Он стоял на обрыве, в десяти метрах от края, будто специально так спроектирован — чтобы каждый, кто в нём живёт, чувствовал: один неверный шаг, и пропасть примет тебя без вопросов. Три этажа выцветшего кирпича, окна-глазницы без стёкол, башенка с разрушенным куполом, похожая на срезанную верхушку черепа. Ветер гудел в пустотах, и этот звук напоминал плач.

— Вы уверены? — спросил водитель, не выключая двигатель. — Местные говорят, здесь нечисто.

Я усмехнулась. Архитекторы не верят в нечистую силу. Мы верим в плохую гидроизоляцию, в гнилые балки, в человеческую глупость. Всё остальное — поэзия для туристов.

— Жду вас через неделю, — сказала я, хватая чемодан.

Машина уехала. Я осталась одна. Дождь стихал. Из-за туч выполз бледный солнечный диск, и луч света упал прямо на фасад дома — на то место, где когда-то висела вывеска. Теперь там виднелись лишь следы гвоздей, образующие буквы: В-Е-Р-О-Н.

Вероника. Или Верон.

Я подняла чемодан и пошла к крыльцу. Доски скрипели под ногами, но держали. Кто-то недавно здесь был — следы свежей грязи вели к двери. Не туристы. Туристы не ходят сюда. Дорога разбита, навигатор отказывается работать в радиусе пяти километров от дома, а местные рыбаки обходят это место стороной.

Ключ, присланный заказчиком, повернулся с трудом. Дверь открылась со стоном — долгим, протяжным, будто дом просыпался после тридцатилетнего сна.

Внутри пахло пылью, сыростью и чем-то ещё… сладковатым, как засохшие цветы в закрытой комнате. Солнечный луч пробивался сквозь дыру в крыше, выхватывая из темноты танцующие в воздухе частицы пыли. Они кружились в луче, как призраки бывших обитателей.

Я поставила чемодан у стены. Сняла куртку. И сделала то, что делаю всегда при первом знакомстве с домом: закрыла глаза и протянула руки.

Кожа помнит то, что глаза не видят. Прикосновение к стене расскажет больше, чем любые документы. Шероховатость штукатурки — возраст. Трещины — осадка фундамента или землетрясение 1977 года. Влажные пятна — протечки. А ещё… ещё есть то, что не измеришь инструментами. Ощущение. Присутствие.

Мои пальцы коснулись стены гостиной. Холодная штукатурка. Под слоем пыли — роспись. Я провела ладонью по узору. Листья. Виноградная лоза. И вдруг — резкая боль в кончиках пальцев, будто укололась о невидимую иглу.

Я отдернула руку. На подушечке указательного пальца — капля крови. Маленькая, алмазная. Я поднесла палец к губам, слизнула кровь. Солёная. Живая.

И в этот момент я услышала шаги.

Не за спиной. Не в коридоре. Шаги надо мной. На втором этаже. Медленные, размеренные. Женские — я различила лёгкость поступи, характерную для каблуков-шпилек.

Сердце замерло. Я замерла. Шаги остановились прямо над моей головой. Тишина. Потом — звук, похожий на шелест платья. И тихий вздох. Такой близкий, будто кто-то стоит у меня за спиной и дышит мне в шею.

Я резко обернулась.

Пустота. Только пыль в солнечном луче.

Шаги возобновились. Удалялись. Слышалось, как открывается дверь, как скрипят половицы в дальнем крыле дома. Потом — хлопок двери. И тишина.

Я стояла, прижав ладонь к груди. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться. Разум говорил: «Это скрип половиц. Ветер в трубах. Игра воображения». Но тело знало правду: кто-то был здесь. Кто-то, кто знает дом лучше меня.

Я достала телефон. Никакого сигнала. Как и предупреждали документы: «Зона нестабильного покрытия».

Поднявшись по лестнице, я нашла комнату, откуда доносились шаги. Дверь была приоткрыта. Внутри — спальня. Огромная кровать с ободранным бархатным изголовьем, трюмо с треснувшим зеркалом, шкаф с распахнутыми дверцами. На полу — следы. Не пыльные отпечатки ног. Следы мокрых ног. Как будто кто-то вошёл с улицы с мокрыми ступнями и прошёл к окну.

Я подошла к окну. Оно выходило на озеро. Внизу, у обрыва, стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, в тёмной куртке. Смотрел на воду. Не на дом. Не на меня. На воду — так, будто ждал чего-то или кого-то.

Он почувствовал мой взгляд. Повернул голову. Даже с третьего этажа я увидела его глаза — серые, как гранит Ладоги. Холодные. Но не пустые. В них горела та же боль, что и в этом доме.

Он кивнул. Раз. Коротко. Уважительно. Потом развернулся и пошёл прочь, к лесу.

Я стояла у окна, пока его фигура не растворилась среди сосен. И только тогда поняла: я не одна. Дом уже занят. И новый жилец — не я.

Вечером я разожгла камин в библиотеке — единственном помещении, где дымоход оказался чистым. Пламя отразилось в треснувшем зеркале над камином, и на мгновение мне показалось, что за моим плечом стоит женщина в длинном платье. Я резко обернулась.

Пустота.

Но в зеркале отражение задержалось на долю секунды дольше, чем должно было. Я подошла ближе. Протёрла стекло рукавом. В отражении — только я. Уставшая, с растрёпанными волосами, с тенью под глазами.

Я отвернулась. И услышала шёпот.

Не в ушах. В голове. Тихий, женский, с лёгким акцентом — возможно, французским:

«Он вернулся. Теперь ты в опасности».

Я замерла. Огляделась. Комната пуста. Только пламя трещит в камине, да ветер стучит веткой о стекло.

— Кто здесь? — спросила я вслух.

Тишина.

Я села в кресло у огня. Достала блокнот. Начала зарисовывать план дома. Но рука сама собой вывела не план. Лицо. Женское лицо с высокими скулами, тёмными волосами, уложенными в причёску 1930-х годов. Глаза — большие, испуганные. На шее — тонкая цепочка с кулоном в форме ключа.

Часть II. Комната в башне

Башня оказалась хуже, чем я представляла. Не физически — конструкция держалась, лестница хоть и скрипела, но выдерживала вес. Хуже была атмосфера. С каждой ступенью воздух становился плотнее, как вода при погружении. К концу подъёма я задыхалась — не от усталости, а от давления. Невидимого, но ощутимого.

Алексей шёл впереди. Его спина — широкая, напряжённая — была единственной опорой в этом восхождении в безумие.

— Ещё десять ступеней, — сказал он, не оборачиваясь. — Дверь закрыта на засов изнутри. Мы выбьем её.

— Почему засов изнутри?

— Потому что отец заперся там сам. — Алексей остановился на площадке перед дверью. — Перед тем как исчезнуть.

Дверь была из дуба, обитая железом. В центре — вырезанное сердце с надписью: «Только для любящих». Под сердцем — пятно. Тёмное, почти чёрное. Я провела пальцем. Пятно не стерлось. Запахнул металлом.

Кровь. Старая, впитавшаяся в дерево.

— Это его кровь? — спросила я.

— Не знаю. — Алексей достал ломик из сумки. — Готова?

Я кивнула. Он вставил ломик в щель между дверью и косяком. Надавил. Дерево скрипнуло, но не поддалось.

— Помоги, — сказал он.

Я встала рядом. Взялась за ломик. Наши руки соприкасались. Его ладонь — шершавая, с мозолями — накрыла мою. Тепло разлилось по руке, поднялось к плечу, опустилось в живот. Я задержала дыхание.

— На счёт три, — сказал он. — Раз… два…

На «три» мы надавили вместе. Дверь треснула. Засов лопнул с глухим стуком. Дверь распахнулась внутрь.

Из комнаты вырвался запах. Не плесени. Не пыли. Запах жасмина и чего-то сладкого — как спелые персики на солнце. Запах женщины. Живой. Недавней.

Я сделала шаг внутрь.

Комната была маленькой, круглой, с панорамным окном, выходящим на озеро. В центре — кровать с балдахином, покрытая белоснежным покрывалом. На кровати — подушки, взбитые, будто кто-то только что вставал. На столике у окна — фарфоровая чашка. В ней — остывший чай. Рядом — раскрытая книга. Страницы свежие, не пожелтевшие.

Это было невозможно. Тридцать лет запустения — и комната выглядит так, будто хозяйка вышла пять минут назад.

— Этого не может быть, — прошептала я.

Алексей стоял в дверях. Не входил.

— Я никогда здесь не был, — сказал он. — Отец запрещал. Говорил: «Эта комната не для живых».

— Но она… она жива.

Я подошла к столику. Взяла книгу. «Сонеты» Шекспира. На полях — пометки карандашом. Женским почерком. На странице 116:

«Любовь не изменяется с изменением времени» — подчёркнуто дважды. Рядом — надпись: «Но время изменяет любовь. Алексей, ты вернёшься?»

— Алексей? — Я обернулась к нему. — Она писала тебе?

— Нет. — Его лицо побелело. — Моему отцу. Его тоже звали Алексей.

Он наконец вошёл в комнату. Подошёл к кровати. Провёл рукой по покрывалу. Оно было тёплым.

— Здесь кто-то был сегодня, — сказал он.

— Или никогда не уходил.

Я открыла шкаф. Внутри — платья. Длинные, шёлковые, в стиле 1930-х годов. Чёрное, бордовое, изумрудное. Все целые, без моли, без пыли. На вешалках — ни следа паутины.

Я взяла чёрное платье. Поднесла к лицу. Пахло жасмином. И чем-то ещё… солью. Как будто платье долго лежало на берегу моря.

— Не трогай их, — сказал Алексей. — Это её вещи. Они… опасны.

— Почему опасны?

— Потому что они помнят тело, которое в них жило. И ищут новое.

В этот момент дверь захлопнулась.

Мы обернулись. Дверь была закрыта. Изнутри. Без постороннего вмешательства — я видела, как она медленно, плавно закрылась, будто невидимая рука толкнула её.

Алексей бросился к двери. Потряс ручку.

— Заперта.

— Кто-то снаружи?

— Нет. Лестница пуста. Я смотрел.

Он ударил плечом в дверь. Дуб не поддался. Мы были в ловушке.

— Спокойно, — сказала я. — Есть окно.

— Тридцать метров до земли. Без страховки — смерть.

Я подошла к окну. Внизу — обрыв, камни, вода. Но что-то привлекло мой взгляд. На песке у воды — женщина. В чёрном платье. Стоит спиной к дому. Смотрит на озеро.

Вероника.

Я моргнула. Женщина исчезла. На том же месте стоял Алексей — тот самый, что ждал меня у машины вчера. Он смотрел на дом. И махнул рукой — вверх, в сторону башни. Прямо мне.

Но он стоял здесь, рядом со мной. В комнате.

— Алексей, — прошептала я. — Там… ты…

Он подошёл к окну. Посмотрел вниз. Побледнел.

— Это не я.

— Но это ты. Я узнала.

— Это он, — сказал Алексей. — Отец. Он выглядит так же, как в день исчезновения. Молодой. Целый.

Мы стояли у окна, глядя на двойника. Он махнул ещё раз. Потом развернулся и пошёл к воде. Вошёл в озеро. Вода поднималась до колен, до пояса, до груди. Он не останавливался. Исчез под водой.

— Он утонул? — спросила я.

— Нет. — Алексей отвернулся от окна. — Он уходит туда, где она. Каждый день в полдень он уходит. И возвращается на рассвете. Я видел это десятки раз. Но никогда не мог догнать.

— Куда он уходит?

— В дом. Её дом. Тот, что за зеркалом.

Он кивнул на трюмо в углу комнаты. Я не заметила его раньше — оно стояло в тени. Овальное, в позолоченной раме. Зеркало было чистым. И в нём отражалась не наша комната.

В зеркале — другой интерьер. Богатый. Свечи. Ковёр. Женщина в изумрудном платье сидит за фортепиано. Её пальцы касаются клавиш. Но музыки нет.

— Это… это не отражение, — прошептала я.

— Нет. Это окно. — Алексей подошёл к зеркалу. Протянул руку. Его пальцы коснулись стекла — и прошли сквозь него. — Дом открывает двери тем, кого выбирает.

— Почему он выбрал меня?

— Потому что ты похожа на неё. — Он повернулся ко мне. Взгляд скользнул по моему лицу, шее, плечам. — Не внешне. Внутри. Ты носишь ту же боль. Ту же жажду любви. Ту же готовность пожертвовать собой ради другого.

— Я не жертвую собой.

— Ещё нет. Но будешь.

Он отступил от зеркала. Дверь комнаты открылась сама — плавно, без скрипа.