Тень ангела

Глава 1. Стефания

Делемон утопал в сером молоке. Это был не туман, не дымка и даже не низкие облака — город будто погрузился в огромную чашу с грязноватой ватой. Альпы, обычно возвышающиеся над крышами как суровые, но величественные стражи, растворились. Их не было. Остался только мир в радиусе ста метров: мокрый асфальт, темные фасады домов из грубого камня, хмурые ели на склонах, упирающиеся в белесую пустоту. Воздух был плотным, неподвижным и таким холодным, что холод просачивался сквозь шерстяное пальто прямо в кости. Не морозный, колючий холод, а сырой, вяжущий, как влажная простыня.

В таком же сером молоке тонул и мой монитор в редакции «Истории под фонарем». Курсор мигал на белом листе, издеваясь над моей пустотой. Заголовок: «Традиции и инновации: как семейная сыроварня «Альпенглюк» сохраняет вкус Швейцарии». Текст под ним был таким же пресным, как выдержанное вино. Я пыталась выжать из себя хоть каплю энтузиазма, найти тот самый «интересный угол», о котором твердили на факультете журналистики. «Аромат созревающего сыра — это песнь терпения и любви к земле...» — стерла. Чушь.

Офис гудел тихим, сонным гулом старых компьютеров и приглушенных разговоров. Пахло пылью, бумагой и усталостью. Я сжала пальцы на клавиатуре, пытаясь поймать хоть одну мысль, которая не была бы окрашена в оттенки этого вечного серого.

— Келлер!

Голос прорубил воздух, как топор. Я вздрогнула всем телом, прежде чем успела что-либо осознать. Сердце сорвалось в бешеный, неровный галоп, ударившись о ребра. В груди стало тесно и жарко, хотя в помещении было прохладно.

Над моим столом нависла тень. Шеф, господин Дюваль. Его лицо, обычно красное, сейчас было цвета старого мрамора.

—Вы еще здесь? — выпалил он, не дожидаясь ответа. — Эта статья о сыре должна была быть у меня вчера! Или вы думаете, мир ждет, пока Стефания Келлер соизволит найти вдохновение?

Его рука, мясистая, с золотым перстнем, мелькнула в воздухе, указывая на монитор. Не на меня. Просто жест. Но мое тело не понимало разницы. Каждый мускул напрягся, готовясь к удару, который никогда не последует. Горло перехватило. Я попыталась вдохнуть, но воздух будто застрял где-то в пищеводе.

— Я... почти закончила, господин Дюваль, — выдавила я, и мой голос прозвучал тонко и чужо.

—«Почти» нас не кормит! — рявкнул он, и капельки слюны брызнули на край моего стола. — Если к трем ее нет на моей почте, можете собирать вещи. На ваше место найдется десяток таких же, кто не будет витать в облаках!

Он развернулся и зашагал прочь, его тяжелые шаги отдавались в полу. Я сидела, не двигаясь, пока стук его ботинок не затих в коридоре. Только тогда позволила себе сделать первый настоящий вдох — прерывистый, дрожащий. Ладони были ледяными и липкими. «Это ничего, — прошептала я себе мысленно, старую мантру.

— Он не ударил. Он никогда не бьет. Это просто крик. Просто крик.

Но тело, мое предательское тело, помнило другую логику. Где крик — это прелюдия. Где взмах руки — это не указание, а угроза.

Оставшуюся часть дня я дописывала статью механически, подбирая самые безопасные, самые банальные слова. Скука была моим щитом. Если все серо, если все безлико и неинтересно, то ничего и не цепляет. Никаких острых углов. Никаких вспышек. Серость — это анестезия.

Дорога домой была ритуалом отупения. Я шла по промозглым улицам, воротник пальто поднят до ушей. Серый свет начинал сгущаться в сумерки.

На главной дороге, несмотря на погоду, кипела жизнь. Из витрин дорогих магазинов лился теплый желтый свет. Группа девушек моего возраста, в ярких пуховиках, с шапками, смеясь, рассказывали друг другу что-то, жестикулируя. Их смех звенел, как стекляшки, и тут же разбивался о каменную мостовую. Они выглядели такими... легкими. Как будто их кости были полыми, а сердца не обвивали стальные тиски страха.

Потом я увидела пару. Он, высокий, наклонился к ней, что-то шепнул на ухо. Она засмеялась и прижалась к его плечу. У меня по спине пробежала резкая, ледяная дрожь. Не зависть. Отвращение. В голове, против воли, вспыхнула картинка: не его нежное прикосновение к ее щеке, а другая рука. Грубая. Хватающая за волосы, а потом острач боль. И голос, не шепчущий нежности, а шипящий что-то грязное и злое.

Шрам на спине, тот самый, что тянулся от шеи до копчика — не аккуратный рубец, а бугристая, некрасивая рельефная карта прошлого, — отозвался тупой, ноющей болью. Как будто кто-то провел по нему холодным пальцем. Я резко дернула головой, сбрасывая образы, как собака, стряхивающая воду. «Не сейчас. Не здесь».

Я свернула с оживленной улицы в свой переулок, где фонари горели тускло и редко. Мой дом — старое каменное здание, когда-то бывшее складом, — угрюмо подпирало серое небо. Ключ щелкнул в замке с привычным скрипом. Я вошла в подъезд, пахнущий капустой и старостью, и побрела вверх по лестнице, в свою квартиру, где единственным звуком будет тиканье часов и где серость за окном, наконец, перестанет быть фоном, а станет содержанием. Еще одного дня.

За дверью меня ждала тишина. Такая густая, что ею можно было подавиться. Я прислонилась лбом к холодному дереву, закрыв глаза. Делемон дышал за стеной своим сырым, равнодушным дыханием. И я дышала с ним в такт, пытаясь раствориться в этом сером молоке, стать его частью. Стать невидимой. Стать ничем. Это было безопаснее всего.

Серый свет из окна писал на моем столе бледный, безжизненный прямоугольник. Я пялилась в него, пытаясь заставить слова про «экологически чистые удобрения для альпийских лугов» сложиться во что-то, отдаленно напоминающее связный текст. Просто белый шум. Безопасный, скучный, мертвый белый шум. Уткнувшись подбородком в клавиатуру, светлая копна волос обняла меня сзади, словно черепаха я спряталась от всех.