Тень для проклятого цветка

Глава 1

POV: Чхве Минджон

Небо над долиной Спящих Туманов окрасился в болезненно-багровые тона. Тяжелые, напитанные влагой тучи цеплялись за острые пики гор, словно не хотели уходить, пока не выльют на землю всю свою ярость.

Я поплотнее запахнула ворот своего поношенного чогори. Ткань, когда-то бывшая небесно-голубой, теперь выцвела до серости и пахла дымом очага, а не благовониями, к которым я привыкла в прошлой жизни. Но этот запах мне нравился больше. Он был честным. Он был запахом жизни, а не притворной учтивости столичных дворцов.

— Дождь будет долгим, — прошептала я, глядя, как первые тяжелые капли ударяют о сухую землю во дворе. Пыль взметнулась маленькими фонтанчиками и тут же легла, прибитая водой.

Мои руки, привыкшие перебирать страницы книг, теперь были испачканы соком лекарственных трав. Пальцы огрубели, на подушечках появились мозоли от работы с пестиком и ступкой, но я не стыдилась их. Эти руки кормили меня и спасали других, чего не скажешь о руках моего отца, что умели лишь держать кисть для каллиграфии, пока ему не отрубили голову.

Я отогнала мрачные мысли, тряхнув головой. Нельзя думать о мертвых, когда живые ждут помощи.

На циновке передо мной лежали пучки высушенной полыни и корня солодки. Мне нужно было успеть растереть их в порошок до того, как влажность воздуха испортит хрупкую текстуру трав. Врачевание не терпит промедления, как и сама смерть.

— А-Мин! — хриплый голос старухи Пак донесся от калитки. — А-Мин, дитя, ты дома?

Я поспешно вытерла руки о передник и вышла под навес. Старуха Пак стояла у входа, прикрывая голову плетеным коробом.

— Тетушка Пак, заходите скорее! — я подбежала к ней, перехватывая мокрую корзину, и помогла подняться на крыльцо. — Разве можно в такую погоду выходить? Ваши колени снова разболятся от сырости.

Старуха закряхтела, усаживаясь на деревянный настил, и благодарно приняла чашку горячего отвара, который всегда томился у меня на углях.

— Ох, дитя, мои колени болят и в солнце, и в дождь, — проворчала она, но в её глазах было тепло. — Я принесла тебе немного каштанов и мешочек проса. Ты ведь совсем исхудала. Кожа да кости. Разве такой должна быть девушка на выданье? В столице, говорят, красавицы круглые, как полная луна, а ты скоро станешь прозрачной, как дух.

Я улыбнулась, но улыбка вышла грустной.

— Вы же знаете, тетушка, мне некого очаровывать. А еды мне хватает, травы кормят меня.

— Травы, травы… — пробурчала она, отпивая горячий настой. — Твои снадобья подняли на ноги внука кузнеца, когда лекарь из города махнул рукой. Ты — благословение для нашей забытой богами деревни, А-Мин. Но глаза у тебя… глаза старика, повидавшего слишком много зим.

Я опустила взгляд. Если бы она знала, сколько зим я ношу в своем сердце, будучи всего лишь двадцатилетней девушкой.

Мое настоящее имя — Чхве Минджон. Дочь Чхве Сокджина, второго советника Королевской Академии. Человека, который посмел сказать правду королю и заплатил за это жизнью всего нашего рода. Три года назад я была благородной госпожой, чьи ноги не касались грязи, а теперь я — А-Мин, травница без роду и племени, живущая в хижине на краю обрыва, где заканчивается мир и начинаются облака.

— Спасибо за каштаны, тетушка, — мягко сказала я. — Позвольте, я дам вам мазь для суставов. Я добавила туда яд гадюки и женьшень, это должно унять боль.

Проводив старуху, я осталась одна. Дождь усилился. Теперь он не капал, а лил сплошной стеной, отрезая мою хижину от остального мира. Гром рокотал где-то в ущелье, напоминая рык голодного тигра.

Я вернулась к травам, но работа не шла. Странное беспокойство поселилось в груди. Оно было холодным и липким. В нашем мире говорят, что у человека есть нунчи — шестое чувство, умение читать воздух. И сейчас воздух в моей хижине стал тяжелым.

Птицы замолчали еще до начала дождя. Это было обычным делом. Но почему молчали сверчки под полом? Почему ветер, завывавший в трубе, казался мне не песней природы, а предупреждающим шепотом предков?

Я подошла к небольшому сундуку, спрятанному в углу под грудой старых одеял. Откинула крышку. На дне, завернутая в шелк, лежала нефритовая подвеска в форме цветка сливы — единственное, что осталось от отца. И рядом с ней — короткий кинжал в простых ножнах. Отец дал мне его в ту ночь, когда стража ломала ворота нашего поместья.

«Если тебя схватят, Минджон, не дай им обесчестить тебя. Ты — дочь ученого, твоя душа должна остаться чистой, как белый лотос».

Я коснулась рукояти. Холодный металл обжег пальцы. Я никогда не пускала его в ход. Я выбрала жизнь, выбрав бегство. Трусость ли это? Или смелость — жить, когда всё, что ты любил, превратилось в пепел?

Стук.

Я замерла. Сердце забилось так быстро, что мне показалось, звук был слышен снаружи.

Стук повторился. Глухой и властный. Не просьба пустить, а требование.

В такую бурю в горы не ходят путники. Лесники и охотники давно сидят по домам. Сюда ведет лишь одна тропа, и она опасна даже днем. Кто мог прийти ночью, в грозу, в дом, стоящий на отшибе?

Я взяла кинжал и спрятала его в широкий рукав, прижав к предплечью. Глубоко вдохнула, стараясь унять дрожь в руках.

— Кто там? — мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала.

Тишина. Только шум дождя и завывание ветра.

Может, мне показалось? Может, это ветка ударила в ставни?

Но тут дверь скрипнула. Засов, который я запирала каждый вечер, поддался с пугающей легкостью. Дверь распахнулась, впуская в хижину порыв ледяного ветра и брызги дождя.

На пороге стоял человек.

Вспышка молнии на мгновение озарила его силуэт. Он был высоким, закутанным в черный плащ, промокший насквозь. С полей его широкой соломенной шляпы кат стекали струи воды, скрывая лицо в глубокой тени. Но даже не видя его глаз, я почувствовала, как пространство вокруг сжалось.

От него веяло не холодом дождя, а холодом могилы. Запах железа и крови перебил аромат моих трав.