Тень Доблести

Клятва

Серый рассвет едва пробивался сквозь узкие окна замковой часовни. В полумраке мерцали десятки восковых свечей, отбрасывая дрожащие блики на каменные стены, испещрённые древними рунами. Воздух стоял густой, пропитанный запахом ладана и холодного камня.
Эвальд стоял перед алтарём, выпрямившись, словно копьё. Льняная рубаха неприятно липла к вспотевшей спине, но он не смел пошевелиться. Впереди, в сиянии утреннего света, пробивающегося сквозь витраж, возвышался его отец — Ульрих фон Вальдберг.
Седобородый, с лицом, изборождённым шрамами и годами, Ульрих держал в руках фамильный меч. Клинок, выкованный ещё дедом Эвальда, тускло мерцал в полумраке. На рукояти — выцветшая гравировка: «Верность. Честь. Память».
— Сын мой, — голос Ульриха звучал низко, как колокол, — сегодня ты встаёшь на путь, который прошли твои предки. Ты готов принять бремя рыцарства?
Эвальд сглотнул, но ответил твёрдо:
— Готов, отец.
Ульрих медленно поднял меч, направив остриё к небу.
— Клянешься ли ты, Эвальд фон Вальдберг, защищать слабых, стоять за правду и не склонять головы перед злом, даже если придётся отдать жизнь?
Тишина сгустилась. Где‑то за стеной прокричал петух — далёкий, будто из другого мира. Эвальд посмотрел на клинок, на отца, на тусклый свет, пробивающийся сквозь витраж. Он вспомнил все те ночи, когда слушал рассказы о подвигах предков, о битвах, о клятвах, данных перед этим же алтарём.
— Клянусь, — произнёс он, касаясь лезвия. Металл был холодным, как лёд, но в тот миг Эвальду показалось, что он чувствует тепло — тепло крови, пролитой его родом.
Ульрих опустил меч, положил его на алтарь и взял с резного столика узкий кожаный ремень.
— Тогда прими знак своего служения.
Он повязал ремень вокруг предплечья Эвальда — простой, без украшений, но выделанный из кожи древнего зубра, добытого ещё его дедом. Это был не орден, не драгоценность — лишь символ. Но для Эвальда он значил больше, чем золото.
— Теперь ты — рыцарь, — сказал Ульрих, и в его глазах мелькнуло что‑то, похожее на гордость. — Но помни: честь не в мече. Она — в сердце.

Когда церемония завершилась, Эвальд вышел из часовни. Солнце уже поднялось, озаряя двор замка тёплым светом. Здесь, у колонны, его ждала Лира.
Она была одета в простое льняное платье, её золотистые волосы, заплетённые в косу, переливались в утренних лучах. В руках она сжимала небольшой свёрток.
— Ты выглядел… величественно, — сказала она, улыбаясь. — Как настоящий герой.
Эвальд усмехнулся:
— Герои не потеют в льняных рубахах.
Лира рассмеялась, а потом вдруг стала серьёзной. Она протянула ему свёрток.
— Это тебе.
Он развернул ткань. Внутри лежал небольшой кожаный кошель, вышитый зелёными нитями — узором, который она сама придумала.
— Что это? — спросил Эвальд, проводя пальцем по вышивке.
— Мелочи, — она смущённо пожала плечами. — Травы от усталости, сушёные ягоды, если захочется перекусить в пути… И ещё — вот.
Она достала из кармана маленький серебряный амулет на тонкой цепочке — изображение льва, символа их края.
— Чтобы ты помнил, откуда ты, — прошептала она, надевая его ему на шею.
Эвальд почувствовал, как что‑то сжалось в груди. Он взял её за руки.
— Я никогда не забуду.
Лира посмотрела ему в глаза.
— Обещай мне одну вещь, — её голос дрогнул. — Не становись легендой, которую все вспоминают, но никто не ждёт дома.
Эвальд улыбнулся:
— Моя опора — это ты. И куда бы я ни пошёл, я буду знать: ты ждёшь.
Она прижалась к нему на мгновение, а потом отстранилась, смахнув слезу.
— Иди. Тебя ждут.

Во дворе замка уже собрались люди. Крестьяне, стражники, оруженосцы — все пришли посмотреть на нового рыцаря. Кто‑то хлопал в ладоши, кто‑то выкрикивал поздравления.
К Эвальду подошёл старый мастер Гедрик, оружейник замка.
— Ну что, молодой господин, — проскрипел он, протягивая новенькие доспехи. — Пора примерить то, что будет держать тебя в бою.
Эвальд надел латы — тяжёлые, но удобные. Металл приятно холодил кожу. Он взял меч, который отец положил на алтарь, и поднял его над головой.
Толпа взорвалась аплодисментами.
В этот момент Эвальд понял: его жизнь больше не принадлежит ему. Она принадлежит долгу.
Но пока рядом были те, кто верил в него, он был готов нести это бремя.