Тень Империи. Наследница Черной Кошки.

Пролог

Вонь ударила в нос, едкая и сладковатая, пахнущая гниющими отбросами и чем-то мёртвым. Маленькая девочка вжалась в липкую, сырую стену, пытаясь стать частью тени, раствориться в ней. Под ногой что-то запищало и шмыгнуло прочь, мелькнув голым чешуйчатым хвостом. Девочка сдержала крик, вцепившись в грязный подол рубахи.

Она не помнила, как оказалась здесь. Какая-то сила вытолкнула её в этот вонючий угол, чьи-то руки в последний момент толкнули в плечо, и дверца захлопнулась...

Теперь она была одна. Одна в этом кишащем крысами углу. Воздух гудел от чужих, ненавистных голосов, от звона стали о сталь, от сдавленных стонов и оглушительных, свистящих заклинаний, от которых содрогалась сама земля. Отблески багрового пламени плясали на стенах, окрашивая мир в цвет крови и ужаса.

Вдруг, совсем рядом, тяжёлые, мерные шаги. Не бег, не паническая суета, а спокойное, уверенное шествие. Сапоги, грубые и чёрные, шли по камням, не обращая внимания на грязь и отбросы. Девочка затаила дыхание, сердце колотилось так громко, что ей казалось — его слышно на весь двор.

Шаги замерли прямо у её укрытия. Она видела их сквозь узкую щель между разбитыми ящиками и рассохшимися досками: чёрные, в пыли и... не хотела думать, в чём ещё. Крупные капли чего-то тёмного и густого медленно стекали с толстой подошвы, впитываясь в утоптанную землю.

Девочка вжалась ещё сильнее, моля всех забытых богов, чтобы её не заметили. Воздух застрял в лёгких колом. Горло сжалось, не пропуская ни звука, ни дыхания. Каждый удар сердца отдавался в висках оглушительным молотом.

Он услышит, — билась в голове отчаянная мысль. — Он почувствует запах моего страха.

И тогда, преодолевая парализующий ужас, она подняла глаза выше и увидела их.

Глаза.

Холодные. Серо-стальные, как отполированная сталь в пасмурный день. Они метнулись по заваленному хламом углу и намертво застыли на щели, в которой она пряталась. В них не было ни гнева, ни ярости, ни даже простого человеческого любопытства. Лишь ледяное, безразличное изучение — будто он рассматривал не живого ребёнка, а необычное насекомое, случайно попавшееся на пути.

Взгляд, который видел её насквозь. Который знал, что она здесь. И решал её судьбу в это самое мгновение.

Девочка замерла, встретившись с ним взглядом. Время остановилось. Она чувствовала, как по щеке скатывается предательская слеза, смешиваясь с грязью. Сейчас. Сейчас он крикнет, протянет руку, вытащит её на свет, чтобы добить, как добили всех остальных.

И в этот момент рядом раздался голос...

Глава 1

Вера проснулась от собственного крика, задушенного грубой шерстью одеяла.

Горло сжалось так сильно, что нельзя было вдохнуть. В ушах стоял оглушительный звон, сливаясь с бешеным стуком сердца. Она лежала неподвижно, пытаясь отдышаться, и слушала этот неровный ритм — он казался таким громким, что мог разнестись по всей спальне.

Не гниль, а воск. Не крысы, а тишина, — твердила она себе, как молитву. — Это только сон. Только сон.

В слабом свете предрассветных сумерек проступали знакомые очертания комнаты. Высокие сводчатые потолки, два ряда деревянных коек, грубые холщовые занавески у узких окон. Запах воска, ладана и старого дерева. Тихий, размеренный звук дыхания двадцати других послушниц.

За окном шелестел листьями ветер, принося с собой свежий, чистый запах скошенной травы и влажной земли после ночного дождя. Реальность возвращалась по капле, оттесняя ужас сна в самые тёмные уголки сознания.

Вера провела ладонью по лицу, смахивая солёные следы слёз и липкий пот. Простыня под ней была влажной и холодной.

— Опять? — раздался тихий, сонный голос с соседней койки.

Она медленно повернула голову. Лиза, девица с круглым, всегда умиротворённым лицом и густыми русыми волосами, выбивающимися из-под ночного чепца, смотрела на неё с ленивым сочувствием. Её глаза, цвета спелой пшеницы, были подёрнуты дымкой не до конца ушедшего сна.

— Да, — выдохнула Вера. Голос прозвучал хрипло и чужо. — Тот же самый.

— Тот, где ты прячешься? — Лиза зевнула, прикрывая рот пухлой ладонью. — С крысами?

— С глазами, — поправила Вера, садясь на кровати. Солома под грубой простынёй предательски заскрипела. — С глазами, которые на меня смотрят.

— Может, к отцу Герману сходишь? Исповедаться? — Лиза уже поднималась, с наслаждением потягиваясь, её кости мягко хрустнули. — Говорят, дурные сны — это наваждение, бесы искушают. Молитва да пост помогают.

Вера представила добродушного, пухлого отца Германа с его вечно влажными от волнения руками. Представила, как рассказывает ему о вспышках магии, о резне, о ледяных глазах, которые смотрят на неё из темноты уже столько лет. Он бы перекрестился, забормотал молитву и назначил бы месяц строжайшего поста.

— Попробую, — буркнула она, лишь бы прекратить разговор, и спустила босые ноги с кровати.

Холод камня пробрал до костей. Спальня была огромной, сводчатой, с голыми стенами, где когда-то, возможно, были фрески, но теперь остались лишь бледные тени былой росписи.

Вера натянула на себя серую, поношенную рясу. Ткань была грубой и колючей, но привычной. Она повязала пояс, накинула на голову тёмный платок, скрывая свои чёрные, непослушные волосы.

Её пальцы — длинные, тонкие, удивительно изящные — ловко завязывали узел.

Она снова поймала себя на этой мысли.

Почему мне кажется, что они должны держать что-то другое? Не ручку метлы, не черенок лопаты? Что-то лёгкое и острое. Перо. Или кисть.

Она сжала пальцы в кулаки, прогоняя наваждение.

— Пойдём быстрее! — Лиза уже стояла у двери. — На завтрак хлеб с тмином. Опоздаем — сестра Агата только обглоданный послушницам отдаст.

Вера молча кивнула и последовала за подругой.

Утренняя молитва тянулась бесконечно. Вера стояла на коленях на жёсткой деревянной скамейке, пальцы механически перебирали чётки. Но ум её, как предатель, снова и снова возвращался в ту ночь, в тот миг... Глаза...

Серо-стальные глаза. Такие живые, но холодные, будто она видела их не много лет назад, а только вчера. Она пыталась представить остальные черты лица — и не могла. Только эти два ледяных озера, в которых тонуло всё.

По спине пробежали мурашки.

Её собственные глаза — серо-зелёные, словно лесной туман на рассвете — блуждали по знакомым ликам святых на старинных витражах, как вдруг...

Солнечный луч упал на самый край огромного витража. И в этом луче проступило то, чего Вера никогда раньше не замечала.

На самом краю, почти полностью скрытое массивной свинцовой оправой, было крошечное изображение. Это был не святой, не агнец и не голубь. Это был силуэт. Длинный, изящный, с гордо поднятым хвостом и острыми ушами.

Чёткий, уверенно выведенный силуэт кошки.

Вера замерла. Пальцы застыли на чётках.

Почему я никогда не замечала этого раньше?

Сердце, только-только успокоившееся после ночного кошмара, вновь забилось чаще и тревожнее.

— Вера? — тихий шёпот Лизы ворвался в оцепенение. — Ты чего застыла? Лицо белое.

— Ничего, — ответила она, чувствуя, как голос дрожит. — Голова закружилась.

Лиза помогла ей подняться и повела к выходу. Но перед самым порогом Вера обернулась.

Солнечный луч сместился. Крошечный силуэт кошки снова погрузился в тень, растворившись в пёстром стекле. Последний блик скользнул по силуэту, и показалось, что кошка моргнула.

И сквозь гул голосов, сквозь запах ладана, сквозь холод камня под ногами ей на мгновение снова донесся тихий, ласковый, полный неизбывной грусти шёпот:

«Молчи, моя Звезда! Молчи и прячься! Стань тенью!»

Вера резко оглянулась — но рядом никого не было. Только уходящие в трапезную спины других послушниц.

— Вера, ты идёшь? — крикнула Лиза из коридора.

— Да... Иду.

Она сделала шаг, потом другой. Что-то изменилось. Её мир — маленький, предсказуемый мир монастыря — дал первую, почти незаметную трещину.

И сквозь эту трещину, как сквозь ту щель из её сна, просачивалось что-то древнее, тёмное, пугающее — и в то же время бесконечно знакомое, зовущее.

Вера глубоко вздохнула и пошла завтракать.

Что-то начиналось. Она не знала — дурное или хорошее. Но мир сдвинулся.