Тень сомнения

Глава 1

POV Катя

*Первая часть истории называется «Глоток доверия» и почитать ее можно здесь: https://litnet.com/shrt/H3V4

Добро пожаловать в продолжение...)

А можно уже как-то выключить этот дождь, блин? Я, конечно, всё понимаю. Питер. Атмосфера. Хлюпающая под ногами романтика. Возможно, город не забывает своё большое поэтическое прошлое и свято верит, что под такой аккомпанемент легче всего сидеть у окна, курить папиросы и писать пером бессмертные строки о вечном.

Ну алё!

Двадцать первый век на дворе, у всех депрессия и ипотека! Можно, пожалуйста, дать тепла и солнца хоть капелюшечку?! Это же конец июня, мать его! Второе моё лето в Питере, и мне уже кажется, что в прошлом году было больше солнечных дней. Я прямо как те бабки у подъезда, которые ноют: «Раньше и трава была зеленее, и женихи щедрее».

Именно такие жизнеутверждающие мысли проносятся у меня в голове, пока я еду в такси с работы домой, прижавшись лбом к холодному стеклу, и делаю вид, что слушаю маму, с которой у нас стандартный вечерний созвон. Ну как созвон… Он предполагает диалог. А я же, скорее, терплю монолог, потому что перебивать её — себе дороже.

— …И вот я ей говорю: «Лариса, надо Варюшке квартиру покупать, пока она ещё в школе! Потом в универ поступит — и что? По общежитиям шастать будет? Там же всякий сброд!»

Изображаю живой интерес, выдавливая из себя:

— Мам, ну там же в основном ребята из области или других городов…

— Ну и помимо них — всякий сброд, — стоит на своем мама, не сбавляя оборотов.

Её не переспорить. Это физически невозможно.

— Ой, Варя же травму получила! — вдруг вспоминает она, и в голосе появляются какие-то излишне драматические нотки.

Мысленно закатываю глаза.

— Опять?

— Да-а, кошмар! Эти прыжки в воду… Ну вот прям надо девчонке молодой такое!

— Мам, это спорт, — терпеливо объясняю я в сотый раз. — Она с семи лет этим занимается. Карьеру строит. Олимпийскую, между прочим, надежду готовят.

«Она» — это моя двоюродная сестра по маминой линии, Варвара. У нас приличная разница — почти двенадцать лет, так что для меня она всегда была этаким юным существом, которое больше времени проводит в бассейне, чем на суше. Мама, конечно, её спортивные подвиги не одобряет. Вообще, если честно, в мире мало чего одобряет моя мать. Её список того, что «окей» стремится к нулю. Из последнего, что туда попало…

Она резко обрывает поток моих мыслей.

— Кстати, Катя, ты была у врача?

Вот. Началось. Лёгкое, почти невинное вступление к любимой ее теме. Делаю паузу, стараясь, чтобы голос звучал максимально нейтрально.

— Ммм… Пока не было времени…

Тишина в трубке. Я мысленно начинаю обратный отсчёт. Три… два… один…

— Катя! — в трубке раздаётся голос, напоминающий то ли взбесившуюся птицу, то ли сирену воздушной тревоги. — Ты беспечно относишься к своему здоровью! Тебе гинеколог что сказал? Ходить проверяться каждые полгода! А ты что делаешь?

— Я много работаю, — бормочу я, чувствуя себя примерно пятилетней.

— Да там, наверное, уже сколько прошло с прошлого визита? Месяцев десять?

— Блин, мам, с какого такого летоисчисления десять? Всего семь! — пытаюсь я защищаться, хотя понимаю, что это заведомо проигрышная стратегия.

— Это уже на месяц больше положенного!

— Ну не критично же…

— Катерина! Чтобы у меня сегодня же записалась! Иначе я приеду и отведу тебя за ручку, как маленькую! И я не шучу!

Знаю. Чёрт возьми, знаю, что она не шутит. Да, гинеколог действительно говорил про контроль раз в полгода. Из-за… ну, из-за того, что произошло почти полтора года назад. Чуть меньше. Стало ли легче? Безусловно. Время — тот ещё пластырь, грубоватый и неказистый, но эффективный. Забылось ли полностью? Нет. Не забылось. Возможно, сыграли роль обстоятельства — тот самый двойной удар под дых. А возможно, я просто слишком близко всё воспринимаю, как говорил мне психолог (да, я ходила на сессии, недолго, но ходила). Он утверждал первое. А я… я до сих пор не определилась.

Но мама права. Надо сходить. Здоровьем, особенно женским, шутить — себе дороже.

— Ладно, ладно, запишусь, — сдаюсь я, и в голосе моём слышится усталая покорность. — Обещаю. Хочешь, даже скриншот записи пришлю?

— А вот и хочу! — торжествующе заявляет мама, и я слышу, как она мысленно уже ставит галочку в своём ежедневнике напротив пункта «Дочь — проконтролировать».

Я фыркаю в трубку. Хоть это её успокаивает.

— Как Дима? Не звонил? Не появлялся? — следующий вопрос следует без паузы.

— Мам, ты решила меня сегодня доконать что-ли? — стону я, прикрывая глаза и потирая переносицу.

— А что такого? Я просто спрашиваю. Вы же долго были вместе.

— Сколько это «долго»? Пять месяцев? — не сдерживаюсь я.

— Ну и не вшивые два, Катерина! Почти полгода — это уже срок!

А, вот оно что. Это тонкий намёк на скорость развития моих прошлых отношений. Тех, что были до Димы. С Макаром. Которые вспыхнули и сгорели со скоростью падающей звезды, оставив после себя только пепел и выжженную землю. Мама эту историю знает в очень даже полном варианте. Одна из немногих.

— Зря ты ему отворот-поворот дала, Кать, — продолжает мама, и в её голосе слышится искреннее сожаление. — Дима идеальный для тебя был. Ну просто идеальный! Какой муж бы получился! Всё для тебя, на всё готов…

— Мам, пожалуйста, — прерываю я её, и в голосе уже проскальзывает сталь.

— Что «пожалуйста», Катя? — не унимается она. — Тебе через год тридцать стукнет!

Вот этот довод. Король всех маминых аргументов. Непобедимый.

Делаю глубокий вдох, глядя на мелькающие за окном фасады. И выдаю то, что, как я знаю, её успокоит. По крайней мере, на время.

— Мам, если я скажу тебе, что с Димой, возможно, встречусь через неделю-полторы, когда он вернётся в Питер… это тебя устроит?

Глава 2

POV Катя

Первая наша встреча с Макаром после всего случилась почти ровно через год. Как по расписанию, как будто Вселенная поставила себе напоминалку: «Через 365 дней — устроить выкрученное на максимум болезненности пересечение».

А до этого мы, надо отдать должное, умудрились вообще не пересекаться. И это было какое-то чудо инженерной мысли, учитывая, что его родная сестра — моя лучшая подруга и начальница. Что его ближайший друг Серёжа и жена Лена стали моими близкими людьми. Что мы все жили в одном городе, ходили в одни и те же места.

Но вышло. Во-первых, Макар действительно уехал. Как я ему когда-то и «посоветовала» в той больничной палате. Сначала в Мюнхен, потом, кажется, в Берлин. Я не особо вникала. С Алинкой у нас был чёткий и нерушимый договор — ни слова о Макаре. Ни о его жизни, ни о работе, ни о личном. «Тема закрыта» — так я сказала тогда и Алина, может быть и скрепя сердце, но согласилась. Во-вторых, в Питер он за тот год наведался, по слухам, всего пару раз. Уже после крестин маленькой Ангелины и ещё один раз по каким-то своим делам. Алина летала к нему в Германию. Галина Николаевна, его мама, какое-то время тоже там жила, находясь на лечении. В родном городе ему, видимо, и правда нечего было делать. Наверное.

Я абсолютно не имела понятия, как он живёт. Встречается ли с кем-то? Работает ли в той самой немецкой компании? Пьёт ли он ещё кофе с корицей? Делает ли татуировки? Я ничего не знала. И не хотела знать. Потому что каждая такая мысль была как тыкать острым ногтем едва затянувшуюся рану.

Алина за весь год попыталась нарушить наш договор ровно один раз. Чуть больше чем через два месяца после… всего. Мы с ней вырвались на короткий отдых в Турцию. В честь моего прошедшего дня рождения. Нам обеим это было не просто нужно, а жизненно необходимо. Отдышаться. Убежать от собственных мыслей.

Мы валялись на лежаках у бассейна, потягивая холодный безалкогольный мохито (я) и что-то сильно покрепче (Алина). Солнце припекало, но у меня внутри всё равно стоял лёгкий озноб.

— Как мама? — осторожно спросила я, глядя на воду.

Алина вздохнула, отложила книгу, которую не читала.

— Ты знаешь… как будто бы хорошо. Честно. Макар… — она опасливо посмотрела на меня, и я, не открывая глаз, просто махнула рукой — мол, продолжай. — Короче, как будто действительно наступила ремиссия. Мама пробудет там ещё до конца мая под наблюдением. А папа пока вернулся в Питер, чтобы все дела разгрести.

— Это звучит очень хорошо, Алин, — искренне сказала я. Мне Галина Николаевна очень нравилась. Она была сильной и очень доброй женщиной.

— Ага, — кивнула Алина, и в её голосе впервые за долгое время появились нотки надежды. — Мы как будто выдохнули, честное слово. Родители даже летом собираются поехать отдохнуть, если всё будет в норме.

— Я уверена, что всё так и будет, — погладила я её по руке.

— Да! Звучит как тост, за это надо выпить!

— Ты неисправима, — слабо улыбнулась я.

Мы ненадолго замолчали. Я прикрыла глаза, пытаясь впитать в себя тепло турецкого солнцышка, прогнать внутренний холод. Но чувствовала, как Алина периодически на меня посматривает. Взгляд был нерешительным, будто она носила в себе какую-то ношу и не знала, куда её деть.

Я не выдержала.
— Ну что?!

Она сделала вид, что не понимает, и посмотрела на меня так, будто я сошла с ума.

— Я вижу, как ты сверлишь меня взглядом через каждые две минуты, — сказала я, не открывая глаз, — Хочешь спросить, что там с Димой?

— Я не…

— Так вот, ничего! Мы общаемся периодически. По-дружески.

— И он присылает тебе на работу цветы, — не выдержала Алина. — Охапками.

— И домой тоже, — согласилась я, наконец открывая глаза и глядя на неё. — И что?

Она смотрела на меня, и в её взгляде читалось сразу всё: и беспокойство, и любопытство, и та самая забота, которая иногда граничила с желанием раздавать непрошенные советы.

— Хочешь сказать, что я должна дать ему шанс, так? — спросила я прямо.

Алина покачала головой, отводя взгляд.

— Я больше никаких советов никому не раздаю, Кать. Вы с Димой взрослые люди, сами решите.

— Тогда в чём дело?

Она долго мялась, кусала губу, явно сомневаясь, стоит ли говорить. Я просто захлопнула книгу и вопросительно изогнула бровь. Мол, выкладывай, давай, раз начала.

— Мы можем… на пять минут приостановить договор? — выдавила она наконец.

Я сразу поняла, о чем речь. Но сделала вид, что не совсем догоняю.

— Какой ещё договор?

— Насчёт Макара… — прошептала она.

Во мне что-то ёкнуло при звуке его имени. Мурашки пробежали по спине.

— Что-то случилось?

— Да… нет… Не совсем…

— Алин, давай уже, выкладывай всё, что там. Но это первый и последний раз. Поняла?

Она энергично закивала, как будто боялась, что я передумаю.

— Короче, помнишь те фотки в сторис… Крис… в клубе и потом из квартиры Макара?

Я почувствовала, как внутри всё сжимается. Раздражение, острое и едкое, поднялось комом в горле.

— Алин, ты издеваешься? — мой голос прозвучал резко. — Нет, блин, память отшибло, забыла всё как страшный сон!

— Ну прости, я просто так выразилась! — она начала тараторить в спешке, боясь, что я её остановлю. — Короче, тогда в его крови действительно обнаружили кое-что. Понятно, что ему это подмешали. Не буду вдаваться во все подробности, потому что там в основном Серёга в этом разбирался. Но они прижали эту дуру Крис, припугнули заявлением… , что типа на камерах бара видно, как она что-то подсыпает ему в бокал. Ну и, в общем, она знатно обосралась. Призналась во всём. Сказала, что да, фотки наделала, но Макар был не в себе и вообще всё время думал, что рядом какая-то Катя… — она быстро посмотрела на меня, — то есть ты. И что… между ними ничего не было. Она сказала, что он был в таком невменозе, что у него бы тогда даже не… привстал, понимаешь? Короче, он с ней не спал в ту ночь. Вот о чём я…

Глава 3

POV Макар

— Привет, — сказал я. Голос прозвучал чужим и отстраненным.

— Привет, — ответила Катя. И добавила, после секундной паузы: — Макар… мне очень жаль. Очень.

Пожалуй, это всё, что отложилось у меня в голове после той встречи. Которая произошла спустя почти ровно год. На похоронах моей матери. В прихожей квартиры сестры.

Если копнуть глубже эту выжженную пустыню, которую принято называть душой, то я ждал большего. Не знаю, чего именно. Точно не того, что мы бросимся друг другу в объятия, или она из жалости забудет всё, что произошло.

Эта мысль умерла примерно где-то через несколько месяцев жизни в Германии, когда я окончательно понял — ничего не вернуть. Но в день похорон моей матери я ждал хоть чего-то. Хоть намёка на то, что она видит перед собой не просто брата её подруги, а человека, которого когда-то знала очень даже близко. Хоть тень реального сочувствия в глазах, кроме этой вежливой, заученной фразы «мне очень жаль». Как будто я абсолютно посторонний мимо проходящий человек, а не… А не кто? Бывший парень? Человек, с которым она потеряла ребёнка? Да какая разница. Она была холодна. Холоднее того февральского дня за окном. Холоднее мраморного надгробия, который в тот день опустили в землю.

Я думал, что, может, проанализирую всё это позже. Может, даже буду злиться. Но тогда мне нужно было просто выжить. Просто дожить до того момента, когда гроб опустят, и можно будет, наконец, позволить себе развалиться.

Ненавижу февраль. Этот ублюдочный месяц сначала забрал у меня неродившегося ребёнка. А теперь прихватил и мать. С разницей в год.

Почему я не говорю, что февраль забрал у меня ещё и Катю? Потому что это было целиком и полностью её решение. Она сама взяла и вышла из моей жизни. Просто повернулась и ушла.

Всё.

Не было никакиз обстоятельств непреодолимой силы. Просто её выбор. И с этим ничего нельзя поделать. Проще принять, что комета врезалась в планету, чем то, что человек тебя в момент просто вычеркнул из жизни.

Я — дурак. Так переживал, так истязал себя виной все эти месяцы! Считал себя последним уродом, который всё просрал. Думал, что если бы не болезнь мамы, я бы просто приехал в Германию и начал беспробудно бухать. Ну ладно, работал бы и бухал в промежутках. Но надо было держаться. Поддерживать маму, отца. Алинка, слава богу, перестала смотреть на меня как на прокажённого и начала нормально разговаривать. Мне было плевать на всю эту Германию с высокой колокольни. Тогда волновало только одно — маме ставили оптимистичные прогнозы. Это была наша общая надежда, свет в конце тоннеля. Больше нашей семье ничего и не надо было.

А ещё я думал о Кате. Каждый день. Каждый чёртов день. Сколько раз я порывался написать ей! Сто раз? Тысячу? Я буквально наступал себе на горло. Потому что обещал. Потому что она попросила оставить её в покое. Это было единственное, что я мог для неё сделать. И я это сделал.

Каков идиот!

Наверное, у меня была депрессия. Я в этом не разбираюсь, никогда не ходил к психологам — не мой формат. Но мне тогда ничего не хотелось. Жизнь крутилась по узкой колее: работа — клиника — квартира — еда (когда заставлял себя) — сон (когда получалось). Никуда не выходил, ни с кем не общался, кроме коллег, родителей, Серёги по видеосвязи, Алинки и изредка Славика, который умудрялся раздражать меня даже в другой стране своим сарказмом.

Всё изменилось в день очередного созвона с Серегой, когда в разговоре он сообщил: «Кристинку прижали. Она всё рассказала». И объяснил. Про выдуманные им камеры в баре. Про то, как она признала, что подсыпала мне в стакан какую-то дрянь. Про то, что я думал, что нахожусь с Катей. Про то, что я был в таком состоянии, что член «даже не привстал бы», как она выразилась. Ничего не было. Вообще. Я был чист. Виноват только в том, что остался в той компании и не проверял, что пью.

Это было как глоток чистого воздуха после года в затхлом подвале. Жить даже захотелось. По-настоящему. И появилась надежда. Я же теперь не виноват! Ну, почти. Катя узнает, мы поговорим, всё разрулим, и… И что? И снова будем вместе? В этой наивной эйфории я забыл, что прошло какое-то время. Что её жизнь пошла дальше. Что она, возможно, уже вычеркнула меня навсегда.

Серёга, кажется, почувствовал эту мнимую эйфорию по моему голосу. И тут же, резко, её обрубил.

— Сомыч, я не собираюсь ей об этом рассказывать, — сказал он твёрдо. — Понимаешь?

Я молчал. Не мог подобрать приличных слов.

— Да и ты тоже, — продолжил он, уже мягче, но не менее непреклонно.

Внутри всё начало закипать.

— Да что ты? — огрызнулся я. — Теперь ты у нас за всех решения принимаешь? Решаешь, что мне можно, а что нет?

— И чего ты бесишься? — Серёга вздохнул. — Она только вроде бы нормально жить начала. Вернулась ко всему, хоть с кем-то… в смысле, хотя бы из дома выходит…

В мозгу что-то щёлкнуло. Тихо, но отчётливо.

— Что значит «с кем-то»? — спросил я, и мой голос стал опасным, тихим.

Серёга замолчал. Я слышал, как он втягивает воздух носом, колеблется.

— Макар, не надо…

— Я задал конкретный вопрос, Серёг. Что значит «с кем-то»?

Он сдался. Сдался, потому что знал — я не отстану.
— Катя несколько недель назад начала в офис ездить. Домой её… привозят.

Меня будто ударили в солнечное сплетение. Воздух перехватило.

— Блять, — выдохнул я. — Ты специально издеваешься что-ли? Я спрашиваю, КТО!

Ещё пауза. Длинная, мучительная.

— Дима этот, — наконец выдавил Серёга.

Бля. Двойное, жирное, ехидное «ха-ха». Конечно же. Кто же ещё. Дима-идеальный. Дима-правильный. Дима, который всегда был где-то на горизонте, как стервятник, ждущий, когда я облажаюсь. И вот он дождался. И Катя… Катя же позволяет, верно? Хотя она и раньше давала ему возможность быть рядом. Если бы тогда, в самом начале, мы это не обсудили, он так бы и вился вокруг неё, как навязчивый комар. И теперь, когда меня нет… Конечно, позволяет.