Тень трёх столетий

Глава первая. Отшельник и дева

Век Пламени неспроста так назван, ибо тогда, три столетия назад, вспыхнул мир. Несчастья постигли оба континента: север Ниаме́и погубил гнев вулканов; Оуре́я погрузилась во мрак и холод. Пали империи: Восточная Гис сгорела в огне людских амбиций, а Западная растворилась, как дым над алтарём. Расколот оказался даже Орден Крыльев Господних, долгие годы служивший мостом между западом и востоком, а последний призрак надежды на единство угас, когда исчезли Сердца мира. И потому когда на руинах Восточной Гис родился Союз Тойха́н, этого разгневанного колосса оказалось некому умиротворить.

— Всемирная история, том II

В убогой лачуге, вдали от людей и дел, вершимых ими, сидели друг напротив друга отшельник, чересчур улыбчивый и разговорчивый для одинокой жизни, которую он вынужден был вести, и девица, слишком юная для ненависти, что плескалась в её глазах. До сего вечера оба перекинулись одной-двумя сухими фразами и потому ничего друг о друге не знали, но каким-то образом чувствовали: случись им встретиться прежде, при иных обстоятельствах, они бы наверняка попытались друг друга убить.

Через щели в ставнях брызнул яркий свет. Громыхнул гром, да так, что девица вжала рыжую голову в плечи и зарылась в одеяло из шкур.

— Мы в горах. Близко к тучам, — пояснил отшельник, разделывая и потроша рыбу. — Напомни, будь добра, как тебя зовут?

— Рин.

— Рин? Просто «Рин»? Что ж, пусть будет так. Меня можешь звать Се́йкой.

Дряхлые косые ставни задрожали от ударов дождя и ветра. Сейка совсем не обратил на это внимания и продолжил орудовать ножом.

Пользуясь тем, что отшельник на неё не смотрит, Рин стала его разглядывать, всё пытаясь понять, что перед ней был за человек. Он не казался ни высоким, ни могучим, но… несколько раз Рин пришлось опереться на его руку, и та была поистине железной. Прочные мускулы и жилы ветвились под его кожей; он был подобен дереву, которое вместо того, чтобы расти вширь и ввысь, прорастало вглубь себя. Кожа у хозяина лачуги была намного горячее, чем положено людям его роста и сложения, так же, как и у самой Рин.

Словом, всё говорило о том, что отшельник — маг.

Сейка бросил в кипящую воду всю рыбу из ведра и, почуяв на себе испытующий взор, повернул голову. Обманчивое лицо — вновь отметила про себя Рин, — лицо юноши, а не мужчины, разменявшего четвёртый десяток: большеглазое и поразительно гладкое, похожее на искусно выточенную маску. Сложились в усмешку губы — тонкие, длинные:

— Невежливо так глазеть на незнакомцев.

— Ты меня упрекаешь? — насмешливое спокойствие собеседника вывело Рин из себя. — Какой вежливый и порядочный, надо же! А меж тем когда я очнулась третьего дня, я лежала здесь, под шкурами, и была так же одета, как в тот день, когда появилась на свет! Должно быть, всё, что нужно, ты в уже подробностях рассмотрел.

— А не много ли ты о себе возомнила? — Сейка широко открыл глаза, а его лицо вытянулось, как мокрый мешок. — Ты свалилась в мой двор с небес, весь мой скудный урожай залила морской водой и забросала досками, парусиной и осколками рифа. Из-под этого мусора я тебя достал и уложил на собственное место в собственном доме. Ты горела два дня и отдала бы Творцу душу, если бы я тебя не вылечил. Ты гостишь у меня, я делюсь с тобой едой, а помнишь ли ты, что ты сделала, когда пришла в себя?

Он поднял ладонь со свежими ещё следами зубов. Рин покраснела, а её глаза так округлились, что стали похожи на голубые блюдца.

— Теперь же ты взялась меня обвинять в том, что я, дескать, видел всякое, для моих глаз не предназначенное. Тряпки твои я с тебя снял, да, чтобы их высушить — и только. Уж не думаешь ли ты, что моему разуму следовало потечь от вида крошечных титек девчонки, годящейся мне в дочери?

Уши и щёки Рин залились яркой, как огни сигнальных башен, краской, и неизвестно было, что заставляло их гореть больше: тот факт, что отшельник, похоже, действительно её как следует осмотрел, или грубое словцо, или же описание, оному словцу предшествующее.

— А меж тем, — передразнив гостью, пропел Сейка, — коль уж мы заговорили о твоих тряпках, хотел бы я знать, почему надеты на тебе были штаны и стёганка, а не, скажем, платьице и чулки.

— В мужском…

— Безопаснее? Да. Обычно. Но в случае драки и бить будут как мужчину. Впрочем, кому я это рассказываю? Достойное обращение следов, какими ты разукрашена, обычно не оставляет.

— Достойное обращение? Ты представить не можешь, что делали твои собратья! — воскликнула Рин. Она сразу же пожалела о своей горячности, но уже не смогла остановиться. — Все, кто плечом к плечу сражался со мной, мертвы! Их убили и убили жестоко! Их похоронили под грудой камней, раздробили им кости порохом! Выжила горстка людей, но они быстро позавидовали мёртвым. Я неделю тряслась в камере, с рассвета до заката слышала стоны и крики и всё думала, что меня тоже запытают до смерти. Но меня по какой-то причине сочли достаточно важной для того, чтобы заковать, запереть на корабле и увезти.

— Место, откуда ты родом, оказалось на пути Великого тойха́нского похода?

— Ты догадлив.

— А ты несколько юна для солдата. Не смотри так. Я ведь вижу, что лет тебе немного. Постарше никого не нашлось? — поджатые губы Рин красноречивей любых слов сообщили Сейке: ответа на вопрос ему не видать как своих ушей. — Положим, не нашлось. Итак, твой обман раскрылся на поле брани или чуть позже. Железки — чёрные железки — ты носила долго. Недели три, если судить по отметинам. Так получается, тойханский поход пришёл и на твою родину, почтенный маг искажений?

Рин зашипела, тщетно пытаясь сбежать от холода в складки одеяла:

— Много же тебе известно о магии и о чёрном железе. Да и участливого любопытства к судьбам незнакомцев тоже многовато. Не находишь, господин тойханский маг?

Сейка пожал плечами, зачерпнул немного супа и, подув на него, попробовал а затем заключил:

— На мой скромный вкус, вполне достаточно.

Глава вторая. Сердце, ритуал, крепость.

Вспомним же, как святой Ви́рий принёс истинную веру язычникам севера, — не на острие меча, но с помощью остроты ума! Невежественные спросили святого: «Какой нам прок от твоего бога, если испокон веков мы чтим Предков?»

«Мир полон незримых сил, но как река впадает в море, а все пути ведут к святилищу, так и всем силам исток — Господь, Творец наш и Податель. На всё воля Его», — был им ответ.

Тёмные люди вопрошали: «Неужто и мы, и наши Предки — лишь рабы твоего бога?», а святой отвечал: «Разве дети — рабы отца? Нет, они семья. Так и мы дети Господа, братья и сёстры, единые в Дочери Его».

— из наставлений сестры тойханской церкви о пользе учения

Они [иноверцы] говорят, что Бог един. Но разве можно дышать только на вдох или на выдох? Разве существует река без истока или без устья? Небо без тверди земной — пустота. Земля без небес — кладбище. Таким образом, любому должно быть понятно, что мир — это плод любви Отца и Матери.

— Лоа́йн Ран, ройа́нский жрец в Доме Отца. Божественные материи

Уже светало, когда Рин проснулась. Сейка был тут как тут и подал ей руку, но она отмахнулась и поднялась сама, несмотря на слабость и дрожь в коленях.

— Погляди, а? Тобой алмазы можно давить, милая девочка.

— Какая я тебе девочка? — возмутилась Рин.

— Лет пятнадцати, если я правильно понял.

— Там, откуда я родом, я уже…

— Взрослая? Да-да, там, откуда родом я, было бы так же, — невозмутимо сказал Сейка и указал на таз с мутноватой водой и стопку тряпок. — Умыться можешь там.

— Ты не мог бы…

— Вполне.

Рин подтянула таз к себе и заглянула в него. На поверхности дрогнуло отражение лица, черты которого будто сражались друг с другом: линии губ, носа и больших глаз явно желали оставаться мягкими и упрямо сдерживали натиск острых углов челюсти и высокого, «учёного» лба.

— Взрослая, — заключила Рин.

Когда она, умытая и румяная от ледяной речной воды, пошатываясь, вышла во двор, то потёрла глаза, ибо больше им не верила. Могучие вершины, словно ратники в белых доспехах, высились вдали — прямо как дома. В низине шумели деревья и мелькали бледные пятна света на синем полотне леса, едва тронутого огненным дыханием осени. Всё было…

Как дома.

Почти.

— Любоваться видами изволишь? — Рин вздрогнула и оглянулась: на здоровом бревне близ лачуги сидел Сейка, придирчиво рассматривая пейзаж. — А я, Господь свидетель, ненавижу леса. Эти травинки, цветочки, репья, деревья, речки и ручейки. Тьфу.

— Почему же ты здесь поселился?

— Объяснять долго. Жизнь — вещь сложная и, к несчастью, очень длинная.

— Откуда ты?

— Видишь ту реку? — Сейка показал на часть бурного потока, которую было видно с возвышения. — Тири́на. Если спуститься по её руслу, то через несколько дней придёшь на север Союза Тойхан, в полис Да́кия. Там родился и вырос человек, которым я когда-то был.

— Тойханец сбежал из Союза Тойхан? Поверить не могу.

— Не так чтобы сбежал… Но твоё неверие объяснимо. Мой жизненный путь не был устлан лепестками роз, но жил я весьма неплохо. Мало кого в Союзе Тойхан уважают так же, как магов. Наша служба почётна, и к тому же она щедро оплачивается.

— Если тебе так привольно жилось на родине, то почему ты её оставил?

— Многовато вопросов, — мутно-серые глаза посмотрели на собеседницу торжественно и строго. Рин смутилась, беспокойно пожевала губу. — Ладно, миледи. Как-нибудь расскажу тебе при случае, но сперва ты поведай, как свалилась на мои грядки. Не то чтобы там росло что-то особенно ценное, ты не подумай, но всё же…

— Я расскажу, — скривилась Рин, — при одном условии: ты больше никогда не назовёшь меня «миледи». У нас так не говорят.

— Как будет угодно, милая девочка. Итак, — Сейка похлопал по бревну, приглашая рассказчицу сесть рядом, — что случилось в допросной? Чем всё кончилось?

— Я не помню, — покачала головой Рин, усаживаясь. — Я очнулась на корабле. Я была разбита, истощена. И закована в чёрное железо.

***

Могучий вал подбросил корабль, как щепку. Стихия взревела, перекрикивая голоса и топот, жалостливый скрип мачты и бой парусов. Рин упала набок, громыхнув оковами на запястьях, и прилипла щекой к сырому дощатому полу. «Поднимайся, — приказала она себе мысленно; если бы могла схватить себя за шиворот и поднять, то так бы и сделала, — поднимайся!»

Рин знала, что должна встать на ноги. Чувствовала. Она снова хорошенько напряглась. Опёрлась на скованные руки. Смогла сесть и осмотреться сквозь налипшие на лицо волосы. Тесная каюта дрожала в брызгах света и воды, бившихся через щели меж досками.

«Сколько я тут провела? — вяло возились мысли в голове. — Две недели? Больше?» Того Рин не знала, ведь всякий раз, стоило ей прийти в себя, в каюту прибегал в сопровождении солдат некто, похожий на корабельного врача, и вливал ей в глотку что-то горькое, с запахом древесной коры, после чего Рин проваливалась в тяжёлый чугунный сон. «Почему же до сих пор никто не пришёл?» — пьяно размышляла она и не могла найти ответа.

Рин поднялась. Ноги заходили ходуном, задрожали, как у новорождённого жеребёнка, но вопреки ожиданиям она не свалилась обратно, а устояла. Время шло, и силы медленно, но верно возвращались к ней. И когда наконец всё-таки хрустнул в замочной скважине ключ, Рин с готовностью спряталась за дверью.

«Это опоздание, — стиснула она челюсти, — мучителям дорого обойдётся».

Дверь распахнулась. В каюту вбежал мокрый запыхавшийся врач, а за ним мелькнули две тёмно-синие солдатские накидки. Рин метнулась к ним и сдёрнула у одного из тюремщиков нож с пояса. Трижды смогла она нанести удар — один раз в бок, два — в спину. Солдат упал, утащив за собой хлюпика-врача.

— Ах ты дикая тварь! — товарищ убитого выжал нож из хватки Рин, как воду из тряпки, а после — отвесил узнице такую оплеуху, от которой все зубы изо рта не вывалились лишь чудом.

Глава третья. Лицо врага

В то время, когда я оказался среди северян, или, как они себя сами зовут, мо-ат, я о них почти ничего не знал.

Во-первых, северяне живут кланами. Если я понимаю верно, то в основе каждого клана лежит древний род, за века обросший землями и слугами. Вторая деталь, показавшая мне интересной, заключается в том, что князь (властитель мо-ат) — должность выборная. Князь выбирается так же, как и Владыка Союза Тойхан. Впрочем, есть отличия. Так, князем может стать только первый среди равных, а отнюдь не тот, кто главам кланов удобен или выгоден.

Наконец мне было известно, что мо-ат давно приняли истинную веру, но не отказались от своих традиций. Господа северяне зовут Небесным Отцом, а Пресвятую Деву Эли́ссу — просто Девой, и оба — страшно сказать — никак не влияют на повседневную жизнь и быт мо-ат. «Предки» в северном обществе играют куда более важную роль почти что малых божеств — им совершают подношения и молятся, их просят о заступничестве. Я спросил у М., почему дела обстоят именно так, и та сказала: «Чтобы подмести двор, не нужно княжеское войско. Будь у тебя хотя бы мозги рыбы, ты бы это понимал». Потом она улыбнулась. Я никогда прежде не видел улыбки прекрасней.

— запись из дневника тойханского пилигрима

К утру Рин и Сейка ушли довольно далеко на запад.

Лес дичал с каждым часом. Тропы гнулись змеиными спинами, превращались в заросшие мхом корни исполинских деревьев. Самая высокая сосна в лесу, на краю которого Рин жила, не сравнилась бы с гигантами, что населяли эту чащу. Каждое дерево служило домом для целого мира: лиан, грибов, светящихся в синей тени массивных крон, кустов и даже деревьев поменьше, растущих прямо из стволов.

«Этот лес, — подняла голову Рин, вглядываясь в редкие лоскуты света в полотне из ветвей, иголок и листвы, — не рубили ради древесины. Не пытались сводить, не доставали из скал руду. Мой родной лес человеком прикормлен, но этот — нет».

Чем дальше путники углублялись в чащу, тем жутче становилось её обличье. Сперва пошли стволы, развороченные выстрелами из ружей и утыканные стрелами с поблёкшими перьями в хвостовиках; затем показались белые кости в ржавых кирасах. Рин с шумом вдохнула и выдохнула, и обнаружила: все запахи — сырости, древесной коры, хвоинок и прелой листвы — исчезли. Здесь пахло металлом. Металлом и погибелью.

— Славно приодели, — мрачно сказал Сейка, остановившись у скелета, сжимавшего истлевшими пальцами ружьё, — и вооружили. Не очень помогло, и не дивно: горы, леса и под каждым камнем — жила с чёрной лавой. Да и воины из северян свирепые в каждом клане, а уж если кланы объединяются… Видишь синие одежды? Это воины клана Уумла. Зелёные принадлежат Риикка. Не видно, правда, пурпура Инна́ра, и красного, что носят Соту́ури. Видимо, они пошли в наступление на равнине и вдоль берега моря.

— В наступление? Но я думала…

— Что северяне оборонялись? Нет, воробушек, тогда кланы собрались, чтобы захватить земли на левом берегу Тирины, поскольку они считают, что всё, что ныне зовётся полисом Дакия, по праву принадлежит им.

— Не удивлюсь, если так оно и есть.

— Сотни лет назад именно так и было. До крушения Восточной Гис. А сейчас люди, чьи предки поколениями жили на дакийской возвышенности, едва ли согласятся с мо-ат.

— И будут неправы. Их предки осели на чужой земле.

— Их предков поселили там, подгоняя пиками, предтечи благородного дома Бракси́н, нынешних хозяев Дакии. Случилось это потому, что дому Браксин и всем их знаменосцам уж очень хотелось расширить свои владения и освоить богатый северный край. И вот век спустя с севера является орда мо-ат, чтобы резать, грабить и жечь, и, само собой, изгнать всех, кто выжил, прочь из Дакии. Я видел этих выживших — грязных, голодных, безумных от ужаса и горя. Чем они заслужили такие страдания?

Рин не ответила, хотя ей хотелось крикнуть: «Ничем! Конечно, ничем! Но должна же быть какая-то одна правда, должна!»

— Не стой. Пойдём.

И они шли. Так долго, что у Рин стали подкашиваться ноги. Стиснув зубы, она терпела растущую боль в ямках под коленями и ступала дальше.

Деревья мельчали. Через час свет солнца просочился на землю, через два — залил каменистую землю полностью. Тогда-то путники и выбрались к мелкой речушке и встали на пригорке. Его окружали дряхлые буки и лиана-паразит, что поселилась в их кронах; её тёмно-зелёная бахрома свисала до земли. Погода вокруг стояла прекрасная, воздух был напоен ароматами хвои и смол, и где-то высоко в синих ветвях заливались иволги. «И здесь водятся иволги?» — Рин запрокинула голову, пытаясь отыскать знакомое жёлтое оперение среди листвы, но птицы так и не показались.

— Неплохое место, чтобы отдохнуть, — заключил Сейка. — Костёр разводить нельзя, так что ни рыба, ни дичь нам не светят. Поищем чего другого пожевать.

Нашли они кусты черники и обглодали их полностью, до последней ягодки, но перекус всё равно вышел скудным. Есть хотелось почти так же, как прежде. Рин прислонилась к дереву спиной и села, вытянув негнущиеся ноги. Плетьми повисли отёкшие руки. Веки отяжелели.

— Нет, спать нельзя, — Сейка потряс Рин за плечо. — Позже отоспимся. Сейчас надо оторваться.

Рин со стоном наклонила голову.

— Вставай, воробушек. Нас ищут. Скорее всего, ищут с оружием в руках и с неизвестными, но едва ли добрыми намерениями. Я могу тебя нести, но тогда мы будем передвигаться очень медленно, а это может очень плохо кончится. Нам обоим нужно быть на ногах, понимаешь? — незнамо откуда Рин наскребла сил и поднялась. — Хорошая девочка. Пойдём.

Они продолжили путь.

На очередном поросшем редким лесом безлюдье, когда свет умирающего солнца поджёг листву и закоптил тени меж деревьями, Рин спросила:

— Далеко ещё идти?

— Далеко, — пропел Сейка, срывая репьи с рукавов, — понятие относительное. Познающееся в сравнении. Далеко ли до Пути Пилигрима? Ну, смотря с чем сравнивать. Дальше, чем до границы с Дакией, но точно ближе, чем до твоей родной Таройан…