Тень твоей души

Тень в переулке

Дождь в тот вечер был не стихией, а состоянием мира. Он не лился, а висел в воздухе холодной железной пылью, оседая на витрины, асфальт и души. Анна торопливо шла, кутаясь в старое пальто, которое давно потеряло способность греть. В сумке стучали корешком о подкладку два тома «Братьев Карамазовых» — их должен был забрать завтра пожилой читатель, но она, по своей вечной, неисправимой доброте, решила отнести книги ему домой, к метро. Теперь жалела.

Переулок был коротким, грязным, единственным проходом между двумя безликими бизнес-центрами. Фонарь мигал, борясь с сыростью. Анна уже почти вышла на освещенную улицу, когда её остановил звук. Не крик, нет. Скорее… хлюпающий стон, прерванный глухим ударом.

Она замерла, прижавшись к мокрой кирпичной стене. Сердце забилось где-то в горле, глотая ледяной воздух.

Из-за угла мусорного контейнера, в полосе мерцающего света, она увидела их.

Трое мужчин в дорогих темных пальто стояли полукругом. У ног одного из них что-то темное, бесформенное и мокрое шевелилось, издавая булькающие звуки. Анна зажмурилась на секунду, надеясь, что это игра света и дождя. Но нет.

Центральная фигура слегка наклонилась. Он был выше других, шире в плечах. Движение было исполнено странной, хищной грации. Он что-то сказал, низко, по-русски, но с каким-то чужим, жестким акцентом. Голос был тихим, но дождь, казалось, расступался перед его звуком.

— Кончай, — прозвучало четко.

Раздался еще один удар, сухой, как щелчок. Шевеление на земле прекратилось.

Анна вжалась в стену, превратившись в мокрый холодный камень. Не дышать. Не двигаться. Они уйдут. Они просто уйдут.

Именно в этот момент мужчина в центре — тот, что отдал приказ, — медленно повернул голову. Не туда, где она стояла, а прямо на неё. Будто почувствовал биение её сердца сквозь шум дождя.

Его лицо было скрыто в тени, но она увидела жесткий, четкий профиль, скулу, подчеркнутую игрой света и тьмы. И глаза. Глаза, поймавшие отсвет фонаря, вспыхнули на мгновение холодным, абсолютно безжизненным блеском. Как лед на глубине.

Он смотрел на неё. Не мигая. Без удивления, без гнева. Словно рассматривал новый, незначительный предмет, внезапно появившийся в его поле зрения.

Анна не помнила, как сорвалась с места. Ноги понесли её сами, скользя по мокрому асфальту, вынося на ярко освещенную людную улицу. Она врезалась в кого-то, пробормотала «извините», и побежала, не оглядываясь, пока легкие не загорелись огнем, а сердце не стало вырываться из груди.

Она добежала до своей крошечной квартирки, захлопнула дверь, заперла все замки и, сползши по косяку на пол, зарылась лицом в колени. На пальто пахло дождем, сыростью и… железом? Нет, ей показалось. Это просто страх. Отвратительный, металлический привкус страха.

«Ничего не видела, — шептала она себе, трясясь. — Просто пьяная драка. Просто показалось. Фонарь мигал. Просто показалось».

Но в памяти горели эти глаза. Холодные. Оценивающие. Видящие.

Она просидела так час, пока дрожь не утихла, сменившись ледяной, тошнотворной пустотой. Потом встала, скинула промокшее пальто и пошла готовить чай. Руки тряслись, и чашка жалобно звенела о блюдце. Жизнь возвращалась в свое привычное, узкое русло: кипяток, пакетик, стол, книга.

Но что-то сломалось. Тишина в квартире стала иной — настороженной, выжидательной.

Она легла спать поздно, ворочаясь под одеялом, при каждом шорохе за окном вжимаясь в подушку. И когда сон наконец накрыл её тяжелой, беспокойной волной, ей приснилось, что она снова в переулке. А он стоит перед ней, и дождь стекает с его идеально гладких волос, и он не говорит ничего, просто протягивает руку в черной кожаной перчатке. Не чтобы ударить. Чтобы прикоснуться.

Анна проснулась от резкого, настойчивого стука в дверь. Сердце упало в пропасть. Солнце слепило глаза — было уже утро. Обычное, серое, дождливое утро.

Стук повторился. Твердо. Нетерпеливо.

«Почтальон. Сосед. Кто угодно», — умоляла себя Анна, натягивая халат.

Она подошла к двери, встала на цыпочки, посмотрела в глазок.

И мир перевернулся.

За дверью стояли двое мужчин в темных, безупречно сидящих костюмах. Их лица были каменными, лишенными эмоций. А между ними, чуть сзади, опираясь плечом о косяк, стоял ОН.

В свете дня он казался еще более реальным и оттого — более невозможным. Высокий, мощный, в дорогом черном пальто, накинутом на плечи поверх темного костюма. Его волосы были коротко стрижены, лицо — поразительно четкое, скульптурное, с высокими скулами и жестким, плотно сжатым ртом. И те самые глаза. Серые, как мокрый асфальт за окном. Они смотрели прямо в глазок, будто зная, что она там.

Он поднял руку и дважды, медленно, веско постучал костяшками пальцев по дереву. Звук отдался в тишине квартиры, как приговор.

— Анна Викторовна, — произнес он. Голос был спокойным, низким, без тени вопроса. Он знал её имя. — Откройте. Мы не будем ломать дверь. Пока.

Её ноги подкосились. Рука сама потянулась к цепочке, дрожащими пальцами нащупала замок. Механизм щелкнул с тихим, зловещим звуком.

Дверь открылась.

Золотая клетка

Дверь открылась, и холодный воздух с лестничной клетки ворвался в ее маленькую, теплую прихожую, смешавшись с запахом чая и старых книг. Мужчины вошли без приглашения. Их движения были отлаженными, без лишней суеты. Они заняли позиции — один у двери, другой у входа в комнату, перекрывая пути.

Артем вошел последним. Он казался гигантом в ее крошечном пространстве. Его взгляд скользнул по потрескавшимся обоям, перегруженным книжным полкам, потертому коврику у порога. Этот беглый осмотр был оценкой, и в его глазах Анна прочитала не презрение, а скорее… безразличие. Как будто он смотрел на муравейник.

— Уберись, — сказал он одному из своих людей, не глядя на него. Тот кивнул и исчез в комнате. Слышно было, как он открывает шкаф, передвигает что-то.

Артем шагнул к ней. Анна отпрянула, прижавшись спиной к стене. Он остановился в двух шагах, и она почувствовала исходящее от него тепло, смешанное с запахом дорогого парфюма, кожи и чего-то другого, острого — снега, железа, власти.

— Ты, — произнес он, и это было не обращением, а констатацией факта, — видела то, чего не должна была видеть.

Его голос был тише, чем она ожидала, но от этого не менее леденящим. Он говорил на чистом русском, лишь легкий, едва уловимый оттенок выдавл его детство не здесь.

— Я… я ничего не… — начала она, но голос предательски сорвался в шепот.

— Не лги, — отрезал он мягко. Слишком мягко. — Ты стоила у стены. Ты смотрела. Ты убежала. Это была ошибка. Бегство делает тебя виноватой.

Он наклонился чуть ближе, и Анна зажмурилась, ожидая удара, хриплого крика, конца.

— Открой глаза, — скомандовал он. И в его тоне была такая непререкаемая сила, что веки сами разомкнулись.

Он изучал ее лицо: испуганные широкие глаза, бледность, легкую дрожь губ. Его взгляд был лишен любопытства, это был взгляд таксидермиста на новый экземпляр.

— Скромная, — прошептал он, больше для себя. — Тихая. Никому не нужная. Идеальная.

Эти слова ужаснули ее больше, чем угроза.

Человек вернулся из комнаты с маленькой, потертой спортивной сумкой Анны, набитой кое-как собранными вещами.

— Ты собираешься меня убить, — сказала она, и это прозвучало не как вопрос, а как признание.

Артем усмехнулся. Это было короткое, беззвучное движение губ, не тронувшее его глаз.

— Смерть — это просто. Слишком просто для такого совпадения. Ты вошла в мой мир, Анна Викторовна. Добровольно из него не выходят. Ты теперь моя ответственность. И моя собственность.

Он выпрямился, давая понять, что разговор окончен.

— Одевайся. Что-нибудь теплое. Ты едешь со мной.

— Я никуда не поеду! — вырвалось у нее, отчаянный всплеск воли. — Я вызову полицию!

Он повернулся к ней, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на скучающее раздражение.

— Полиция? — Он медленно достал из внутреннего кармана пальца телефон, пару раз тапнул по экрану и поднес его к ее лицу. На экране была видеозапись с камеры наблюдения ее же подъезда. На ней она сама, вчера вечером, вбегающая в парадную, оглядывающаяся. А потом, через несколько минут, крупным планом — ее испуганное лицо в глазок двери, когда она смотрела на переулок. Запись была с ее же этажа. «У соседей ремонт. Камеру ставили для рабочих», — машинально вспомнила Анна, и у нее похолодело внутри. — Тебя нет на записи из переулка. А вот здесь… Ты выглядишь очень взволнованной. Как свидетель, который боится, что за ним придут. Или как соучастница, которая паникует.

Он убрал телефон.

— Я не буду тебя убивать. Но я могу сделать твою жизнь такой, что ты сама будешь просить об этом. Или… ты можешь выбрать другой вариант.

— Какой? — прошептала она, уже понимая, что проиграла. Что эта игра была проиграна еще в ту секунду, когда их взгляды встретились в переулке.

— Ты выходишь отсюда либо моей женой, либо в мешке. Выбирай.

Слова повисли в воздухе, абсурдные и чудовищные. «Жена». Звучало как насмешка.

— Это не предложение, — сказала она тупо.

— Нет, — согласился он. — Это приговор. Но в моем приговоре есть условия. Ты будешь жить. В безопасности. В роскоши, о которой даже не мечтала. Ты будешь носить мое имя, и это имя будет твоей броней. Взамен ты исчезнешь. Анна Викторовна Соколова, библиотекарь, умрет сегодня. Родится Анна Волкова. И ты никогда, слышишь меня, никогда не выйдешь за рамки, которые я установлю.

Он подошел к двери и обернулся на пороге.

— Пять минут. Если заставишь меня ждать дольше, поедешь в чем есть.

Дверь прикрылась, оставив ее наедине с одним из его людей — молчаливым, каменным изваянием у выхода.

Анна посмотрела на свою сумку. На знакомые стены. На жизнь, которая уже закончилась. Слез не было. Был только ледяной ком в груди и странная, отстраненная ясность. Она надела первое, что попалось под руку — старый теплый свитер, джинсы. Пальто было еще мокрым. Она взяла его на руки.

Когда она вышла на лестничную клетку, Артем стоял у окна, смотря в мутное стекло на серый двор. Он не посмотрел на нее, просто кивнул своему человеку. Тот взял ее сумку.

Машина ждала у подъезда — черный, огромный внедорожник с тонированными стеклами. Артем открыл заднюю дверь и жестом велел ей заходить. Она втиснулась внутрь. Салон пахло новой кожей и холодом. Он сел рядом, захлопнул дверь. Мир за окном поплыл.

Они ехали молча. Он не смотрел на нее, изучая что-то в планшете. Анна смотрела на знакомые улицы, которые вдруг стали чужими. Она прощалась. С любимой булочной на углу, с парком, где кормила бездомных кошек, с библиотекой… С собой.

Через час они выехали за город. Дождь сменился мокрым снегом. Наконец, внедорожник свернул с шоссе, проехал через массивные кованые ворота, которые беззвучно распахнулись, и пополз вверх по длинной, идеально чистой от снега аллее.

И тогда она увидела Дом.

Не дом — крепость. Или дворец. Современный, из стекла и стали, но с какими-то древними, мощными формами. Он стоял на холме, возвышаясь над лесом, холодный, неприступный и прекрасный.

Первый ужин

Комнаты были не просто роскошными — они были идеальными. Безупречная чистота, бесшумная работающая техника, мягкий теплый пол. Но эта безупречность была мертвой. Здесь не было ни пылинки на полке, ни случайно забытой книги, ни трещинки на стене. Словно жилой модуль на космическом корабле, летящем в никуда.

Анна бродила по апартаментам, прикасаясь к вещам: холодный мрамор подоконника, шелковистая поверхность дивана, гладкая древесина пустого письменного стола. Она открыла дверь, которую приняла за гардероб, и замерла. Это была ванная, размером с ее прежнюю гостиную. В центре стояла огромная купель из темного камня, а одна из стен была полностью стеклянной, выходя в небольшую, закрытую со всех сторон снежную террасу с горячим джакузи. Уединение, выставленное напоказ. Роскошь, как элемент контроля: смотри, что я могу тебе дать, и помни, что все это — моё.

Она подошла к зеркалу во весь рост. В его холодной глубине отражалась чужая женщина: бледная, с темными кругами под глазами, в поношенном свитере и джинсах. Призрак в хрустальном дворце. Платье на кровати смотрелось обвинением.

Не было выбора. Не было даже иллюзии выбора. Она разделась, скинув с себя последние крохи прежней жизни, и приняла душ под обжигающе горячими струями, пытаясь смыть с кожи прилипший страх и запах переулка. Вода не помогла. Ощущение чуждости лишь усилилось.

Платье оказалось на размер впору. Шелк холодно скользнул по коже, точно прикасаясь к ней тысячей маленьких, безжизненных пальцев. Туфли сидели идеально. Она не решалась взглянуть в зеркало снова. Кто бы там ни отражался — это была уже не она.

Ровно в восемь за дверью раздался тихий, но четкий стук. Не Галина. Мужчина в темном костюме — не тот, что был утром, другой, с таким же каменным лицом.

— Артем Викторович ждет вас, — сказал он, и это прозвучало как приказ.

Он повел ее не вниз, в ту огромную гостиную, а по другому коридору, к лифту. Лифт беззвучно опустился на один этаж и открылся прямо в просторный кабинет-библиотеку. Две стены здесь были скрыты книгами от пола до потолка, настоящими, старыми, в кожаных переплетах. Пахло древесиной, кожей и дорогим коньяком. Посреди комнаты стоял стол для ужина на двоих, накрытый белоснежной скатертью. Приглушенный свет исходил от бра на стенах и высокой лампы над столом. Окна здесь тоже были панорамными, но сейчас на них опущены тяжелые портьеры темно-бордового цвета.

Артем сидел в кресле у камина, в котором потрескивали настоящие дрова. Он был без пиджака, в темных брюках и белой рубашке с расстегнутым верхним пуговицей. В руке у него был бокал с темной жидкостью. Он изучал пламя, и свет от огня играл на его резком профиле, делая его одновременно живым и статуарным.

Он не обернулся, когда она вошла. Сопровождающий тихо скрылся за дверью лифта.

Анна стояла посреди комнаты, чувствуя себя непрошеной актрисой на сцене, забывшей все реплики.

— Садись, — наконец сказал он, не отрывая взгляда от огня. Он кивнул на стол.

Она скользнула на указанный стул. Стул был тяжелым, резным, неудобным. На столе стояли блюда под серебряными крышками, хрустальные бокалы, изысканный фарфор. Еда, которую она видела только в журналах.

Артем медленно допил свой коньяк, поставил бокал и, наконец, перевел на нее взгляд. Его серые глаза оценили платье, прическу (она просто собрала влажные волосы в хвост), задержались на ее руках, вцепившихся в подлокотники стула.

— Нервничаешь, — констатировал он. — Не надо. Я не буду кормить тебя с ложечки. Ешь.

Он сам подошел к столу и сел напротив. Снял крышку со своего блюда. Там лежал идеальный стейк с кровью. Он взял нож и вилку и принялся есть с тихой, почти хирургической точностью.

Анна смотрела на свою крышку, как на мину. Она подняла ее. Под ней была изысканная рыба в каком-то соусе, с овощами. Она не чувствовала голода. Во рту пересохло.

— Я не могу, — прошептала она.

— Можешь, — ответил он, не глядя, разрезая мясо. — Ты будешь есть, спать, дышать и делать то, что я скажу. Это теперь твоя работа. Начинай.

В его тоне не было злости. Была лишь абсолютная уверенность в том, что его приказы будут исполнены. Анна с ненавистью посмотрела на рыбу, взяла вилку и сделала маленький укус. Еда была пресной во рту, как бумага.

Они ели молча. Звук ножа по фарфору казался невероятно громким. Он ел быстро, эффективно. Она — крошечными кусочками, лишь бы делать вид.

Когда он закончил, он отодвинул тарелку и снова взял в руки бокал, который кто-то незаметно наполнил.

— Завтра приедет портной. Сними мерки. Тебе нужен достойный гардероб. Ювелир привезет каталоги. Выбери что-то. Не слишком вычурное.

— Мне это не нужно, — сказала она, и ее собственный голос прозвучал хрипло и неуверенно.

— Мне нужно, — поправил он холодно. — Ты будешь выглядеть соответственно своему положению. Мое имя не должно ассоциироваться с бедностью.

— Какое положение? — вырвалось у нее, и она тут же пожалела. Никаких лишних вопросов.

Он отпил коньяка, поставил бокал.

— Положение жены Артема Волкова. Это формальность, необходимая для… определенных процедур. Но для внешнего мира это будет реальностью. Мы обставим это должным образом, когда придет время.

— А что насчет моего мира? Моя работа? Друзья? — Она знала, что это глупо, но не могла остановиться.

Он посмотрел на нее, и в его взгляде впервые промелькнуло что-то, отдаленно напоминающее терпение, с которым объясняют ребенку очевидные вещи.

— Твоего мира больше нет. Твоя работа уже получила звонок о твоей внезапной болезни и скором переезде к родственникам. Что касается друзей… — он слегка пожал плечами, — у тебя, судя по всему, их не было. Были знакомые. Они забудут. Люди забывают быстро.

От этой констатации стало еще больнее, чем от угроз. Он изучил ее жизнь, как отчет, и нашел ее пустой. И он был прав.

— А ты? — спросила она, глядя на свои руки. — Зачем тебе… это? Жена, которую ты взял под дулом пистолета?

Урок послушания

Время в золотой клетке растягивалось, как пластелин. Анна сидела, укутавшись в кашемировый плед, но холод пробирал изнутри. Шелковое платье темно-зеленого цвета — еще один дар-униформа — скользило по коже, напоминая, чья она теперь собственность. Внезапный щелчок замка заставил ее вздрогнуть, но она не обернулась. Она уже научилась узнавать его шаги — тяжелые, безразличные к тишине, которые он даже не пытался смягчить.

Он остановился сзади. Она чувствовала его взгляд на затылке, на обнаженных плечах, на линии позвоночника, угадывающейся под тонкой тканью.

— Встань.

Голос был плоским, как лезвие ножа. Она медленно, будто сквозь воду, откинула плед и поднялась. Платье мягко колыхнулось вокруг ее ног.

Он обошел кресло и встал перед ней. В этот раз на нем не было пиджака, только черные брюки и серая водолазка, обрисовывающая каждый мускул торса. От него пахло морозной ночью, кожей и той неуловимой смесью дорогого парфюма и стали, которая теперь ассоциировалась у нее только с опасностью.

— Ты учишься молчать. Это хорошо, — произнес он. Его рука поднялась, и тыльная сторона пальцев провела по ее щеке, от виска к подбородку. Прикосновение было холодным, исследующим. — Но молчание — не единственная форма послушания.

Палец задержался у уголка ее рта, слегка надавил, заставляя губы разомкнуться. Анна замерла, кровь стучала в висках.

— Есть физиология, Анна. Простая, животная. И ей тоже нужно учиться.

Он наклонился, и его губы прижались к ее губам. Это был не поцелуй. Это было присвоение. Его губы были сухими, твердыми. Он не пытался ласкать. Он заставлял. Язык грубо протолкнулся между ее стиснутых зубов, настойчивый и требовательный. Вкус его был чужим — кофе, коньяк, власть.

Она отпрянула, пытаясь вырваться, но его руки уже сомкнулись на ее плечах, пальцы впились в кожу через шелк, пригвоздив к месту. Он усилил поцелуй, становясь еще более жестким, почти удушающим. Рукой он схватил ее за затылок, не позволяя отклонить голову. Боль, острая и ясная, пронзила шею.

Затем он разорвал поцелуй так же внезапно, как начал. Его дыхание было ровным, лишь чуть учащенным. В его глазах не было страсти, только холодный, расчетливый интерес, как у ученого, наблюдающего реакцию подопытного.

— Расслабь челюсть, — скомандовал он тихо. — И перестань сжиматься. Ты делаешь это только хуже для себя.

Его руки скользнули вниз, к застежке платья на спине. Легкий шуршащий звук — и шелк потерял напряжение, ослаб у плеч. Прохладный воздух комнаты коснулся обнаженной спины. Анна сглотнула комок ужаса, подступивший к горлу.

— Пожалуйста… не надо…

— «Пожалуйста» уже не работает, — отрезал он. Его голос был спокоен. — Ты перешла черту, когда стала моей. Теперь есть только «да» или последствия.

Он не стал раздевать ее дальше. Просто сильными, резкими движениями задрал подол платья до самого верха бедер. Тонкое кружево трусиков оказалось жалкой, ничтожной преградой. Он прижал ее к себе, и она почувствовала жесткую, выпуклую плотность его эрекции через слои ткани. Он был уже готов. Холодно, методично готов к этому акту.

— Нет! — вырвался у нее настоящий крик, и она ударила его ладонями в грудь, отчаянно, но бессильно.

Раздражение, наконец, промелькнуло на его лице. Быстрым, отработанным движением он развернул ее, прижав лицом к спинке высокого кресла. Грубая ткань обивки впилась в щеку. Одной рукой он заломил ей руку за спину, заставив выгнуться. Боль в плече пронзила остро и ясно.

— Тише, — прошипел он ей в ухо. Голос его стал низким, опасным. — Ты привлекаешь внимание. Хочешь, чтобы кто-то вошел? Хочешь, чтобы кто-то еще видел, как Артем Волков учит свою жену послушанию?

От этой мысли ее бросило в леденящий жар стыда. Она замерла, рыдая в ткань кресла.

Он расстегнул свою ширинку. Звук молнии прозвучал невероятно громко. Затем он грубо дернул вниз тонкое кружево ее трусиков, порвав его с тихим, противным треском. Холодный воздух ударил по обнаженной коже.

И тогда она почувствовало его — горячий, твердый, чуждый — у самого входа. Он не пытался ласкать, не давал привыкнуть. Он просто надавил. Медленно, с непреодолимой, сокрушительной силой.

Боль была ослепительной. Острой, разрывающей, как будто ее тело раздирали изнутри. Она вскрикнула, но звук был приглушен. Он вошел полностью, одним долгим, безжалостным толчком, заполнив ее собой до предела. Она почувствовала, как ее внутренности смещаются, как мышцы судорожно сжимаются вокруг нежеланного вторжения, пытаясь изгнать его, но только усиливая болезненное трение.

— Вот так, — выдохнул он у нее над ухом, и в его голосе прозвучало удовлетворение. Он не двигался несколько секунд, давая ей прочувствовать всю полноту этого насильственного соединения. Его тело, большое и тяжелое, полностью придавило ее к креслу. — Чувствуешь? Это и есть правда. Все остальное — иллюзия.

Затем он начал двигаться. Не ради удовольствия, а ради демонстрации. Ритмично, глубоко, с методичной жестокостью. Каждое движение отдавалось в ней тупой, глубокой болью. Она слышала влажные, непристойные звуки их тел, запах его кожи, смешанный с ее собственным страхом. Его рука, державшая ее запястье, была железной. Другая впилась ей в бедро, пальцы оставляли синяки.

— Твое тело сопротивляется, — заметил он, и в его голосе появилась капля чего-то похожего на профессиональное любопытство. — Это естественно. Но оно научится. Мускулатура запомнит. Нервные окончания привыкнут.

Он ускорил темп, и боль стала острее, переходя в жгучую, нестерпимую. Слезы текли по ее лицу, впитываясь в ткань кресла. Она пыталась отключиться, уйти в себя, но каждое грубое движение, каждый его тяжелый выдох в ее волосы возвращали ее в реальность этого кошмара.

И тогда случилось самое предательское. От трения, от насильственной стимуляции, от самой животной физиологии процесса, ее собственное тело, долгое время лишенное простого контакта, начало отвечать. В глубине, под слоями ужаса и боли, возникло чуждое, пульсирующее тепло. Тело, не спросившее разрешения у разума, стало вырабатывать смазку, пытаясь защититься, но лишь облегчая ему его работу. Это осознание обожгло ее изнутри стыдом, более острым, чем физическая боль. Она не просто была жертвой насилия. Ее собственная плоть предавала ее.

Яды и противоядия

После той ночи что-то сломалось в самом воздухе. Тишина в апартаментах стала не просто пустой, а заряженной, как перед грозой. Анна перестала вздрагивать от каждого шороха — теперь она замирала, прислушиваясь, оценивая. Страх превратился в холодную, бдительную осторожность. Он был не эмоцией, а инструментом выживания.

На следующий день, как и обещал, пришел врач. Немолодой, с усталыми глазами за толстыми стеклами очков, он вел себя с отстраненной, почти механической вежливостью, как техник, обслуживающий сложный прибор. Он осмотрел синяки на ее запястье и бедре, кивнул, ничего не прокомментировав, взял анализы. Потом протянул ей блистер с маленькими розовыми таблетками.

— Одна каждый день, в одно и то же время. Не пропускать. Побочные эффекты — возможна тошнота в первые недели, незначительные колебания настроения, — произнес он монотонно. — В остальном вы здоровы.

«Здорова». Слово прозвучало как насмешка. Он ушел, оставив ее наедине с таблетками — химическим барьером, который Артем поставил между ее телом и возможным будущим. Она взяла одну, положила под язык, сделала глоток воды. Горьковатый привкус растворился, став частью ее.

Она стала наблюдать. Не просто бояться, а изучать режим своей тюрьмы. Галина приходила ровно в девять с завтраком, в час дня — с обедом, в семь — с ужином. Если Артем не планировал ужинать с ней, еду приносили в апартаменты. Гуляла она ровно час, с одним из двух охранников — Игорем, молчаливым громилой, или более молодым Виктором, который иногда, нарушая инструкции, украдкой бросал на нее сочувствующий взгляд. Эти взгляды она замечала, но не выдавала. Любое проявление слабости или попытка сближения могли быть ловушкой.

Книги в ее комнатах были бессмысленным набором — дорогие альбомы по искусству, классика в кожаных переплетах, современные романы на незнакомых языках. Ничего, что могло бы зацепить, увлечь, дать пищу для ума. Это тоже было частью плана: держать ее сознание в праздности, в стерильной пустоте.

Однажды, через неделю после «урока», когда она сидела в зимнем саду, глядя на замёрзший фонтан, за ней тихо закрылась дверь. Она обернулась — не Галина, не охранник.

В комнату вошла женщина. Лет сорока, с ухоженными, но неброскими руками, в элегантном твидовом костюме. Ее лицо было умным, усталым, а в глазах стояла та же осторожная отстраненность, что и у врача.

— Здравствуйте, Анна Викторовна. Меня зовут Элеонора. Я психолог, — представилась она, сев в кресло напротив без приглашения. — Артем Викторович попросил меня с вами пообщаться. Оценить вашу… адаптацию.

Анна сжала пальцы на коленях. Новый контроль. Теперь будут копаться и в ее мыслях.

— Мне не нужен психолог, — тихо сказала она.

— Это не вопрос необходимости, — мягко, но твердо ответила Элеонора. — Это вопрос целесообразности. Стрессовые ситуации требуют наблюдения. Давайте просто поговорим. Как вы себя чувствуете?

«Как узник. Как вещь. Как живой труп», — пронеслось в голове Анны. Но вслух она сказала:

— Привыкаю.

Элеонора кивнула, делая заметку в планшете.

— Есть ли проблемы со сном? Аппетитом? Возможно, тревожные мысли, навязчивые воспоминания?

Каждый вопрос был точным уколом. Анна чувствовала, как ее внутренности сжимаются. Она не могла говорить правду. Но и ложь должна быть правдоподобной.

— Я… скучаю по старой жизни. Здесь тихо. Пусто. — Это была чистая правда, просто сказанная без самой страшной части.

— Это нормально. Шок, отрицание, — психолог снова что-то записала. — Артем Викторович беспокоится о вашем эмоциональном состоянии. Он хочет, чтобы вы чувствовали себя… комфортно.

Анна чуть не фыркнула. Вместо этого она опустила глаза.

— Он добр ко мне, — прошептала, вынуждая себя произнести эти чудовищные слова. — Обеспечивает всем.

Элеонора посмотрела на нее долгим, проницательным взглядом. Казалось, она видит все — и ложь, и страх, и ледяную ненависть под ними. Но ее работа, видимо, заключалась не в том, чтобы докопаться до правды, а в том, чтобы констатировать отсутствие открытого бунта.

— Хорошо, — сказала она, закрывая планшет. — Я буду навещать вас раз в неделю. Если будут какие-то острые переживания, вы можете попросить Галину связаться со мной. Помните, Анна Викторовна, — она встала, и ее голос на секунду потерял профессиональную бесцветность, в нем промелькнуло что-то похожее на предостережение, — что ваше благополучие теперь напрямую связано со спокойствием Артема Викторовича. Самый разумный путь — найти способы… гармонизироваться с текущей ситуацией. Бороться с неизбежным — истощает. А истощенные люди здесь долго не живут.

Это было не пожелание. Это была угроза, облеченная в медицинские термины. Элеонора вышла, оставив Анну с новой порцией леденящего осознания: за ней наблюдают не только камеры и охранники. За ее психикой тоже установлен контроль.

Но эта встреча дала и нечто другое — крошечную щель. Психолог принесла с собой тонкий, почти неуловимый запах нормальной жизни, мира за стенами. И она упомянула, что «будет навещать». Значит, она приезжает сюда извне. Она — связь.

Мысль была опасной, почти безумной. Но Анна ухватилась за нее, как утопающий за соломинку. Она не могла доверять Элеоноре. Но она могла попытаться использовать ее. Как канал. Как слабое звено в этой безупречной системе.

Вечером того же дня Артем пришел на ужин. Он вошел в столовую, где она уже сидела, одетая в еще одно безликое платье — на этот раз кремового цвета. Он окинул ее беглым взглядом, как бы проверяя, все ли в порядке, и сел.

Они ели в привычном гнетущем молчании. Он расспросил ее о визите врача и психолога, получил короткие, почти односложные ответы. Казалось, его устраивала ее покорность, ее тихое присутствие.

Когда подали кофе, он неожиданно заговорил, глядя не на нее, а в темное окно:

— В пятницу здесь будут гости. Деловые партнеры. Ты присутствуешь.

Это было не предложение. Это было извещение.

Лицо в толпе

Пятница наступила с ощущением надвигающейся бури. Весь день в особняке царила непривычная, приглушенная суета: служанки натирали паркет до зеркального блеска, кто-то расставлял в гостиной и столовой изысканные цветочные композиции, пахло полиролью, воском и свежей выпечкой. К Анне пришли парикмахер и визажист, превратившие ее бледное лицо с синяками под глазами в безупречную маску светской красавицы. Волосы уложили в сложную, но элегантную прическу, лицо покрыли слоем тональных средств, скрывших следы бессонницы и страха.

Платье принесли прямо перед самым вечером. Оно было другого порядка, нежели ее повседневные шелковые сорочки. Черное, плотное, тяжелое — из бархата и гипюра, с длинными рукавами и высоким воротником, обтягивающее фигуру, как вторая кожа, и открывающее спину почти до поясницы. Оно одновременно скрывало и подчеркивало. Украшения — массивное колье из черного жемчуга и бриллиантов, серьги, тяжелый браслет. Каждый камень ледяным пятном прижимался к коже. Глядя в зеркало, она видела не себя, а дорогую куклу, выставленную напоказ.

Артем зашел за ней ровно в восемь. Он был в идеально сшитом темно-синем костюме, белоснежной рубашке без галстука. Его взгляд скользнул по ней от головы до пят — быстрая, профессиональная оценка актива.

— Подходяще, — констатировал он. — Запомни: улыбка, молчание, рядом со мной. Твое имя — Анна Волкова. Ты моя жена третий месяц. Мы познакомились на благотворительном аукционе в Париже. Больше ничего. Если будут настойчивые вопросы — смотри на меня. Я отвечу.

Он протянул руку. Не для поддержки, а как символ. Она положила свою ледяную ладонь ему на предплечье. Его мышцы были твердыми, как сталь под тканью.

Спускаясь по парадной лестнице, она услышала гул голосов, смех, звон бокалов. Звуки нормальной жизни, которые здесь казались фальшивой декорацией. Войдя в огромную, залитую светом гостиную, она едва не ослепла. Комната, обычно пустынная и холодная, была заполнена людьми. Мужчины в дорогих костюмах, с лицами, на которых читались либо открытая самоуверенность, либо скрытая жестокость. Женщины — безупречные, сверкающие драгоценностями, с одинаковыми улыбками и пустыми глазами. Все они излучали запах денег, власти и легкой опасности.

— Друзья, — произнес Артем, и его тихий голос, без повышения тона, заставил беседы стихнуть. — Разрешите представить — моя жена, Анна.

Десятки глаз устремились на нее. Взгляды были разными: любопытными, оценивающими, враждебными, скучающими. Она заставила уголки губ дрогнуть в ту самую тренированную улыбку, слегка кивнула.

Вечер превратился в пытку. Она держалась рядом с Артемом, как тень, чувствуя, как его рука время от времени сжимает ее локоть — то ли для поддержки, то ли как напоминание о контроле. Он представлял ее: «А вот это Михаил Сергеевич, наш партнер по логистике… А это Ольга Петровна, ее муж владеет сетью ресторанов…». Она кивала, улыбалась, бормотала «очень приятно». Ей казалось, что все видят сквозь ее маску, что все знают правду. Но никто не смотрел слишком пристально. Она была просто еще одним атрибутом успеха Царя — молодой, красивой, молчаливой женой.

Она старалась слушать. Обрывки разговоров долетали до нее:

«…контейнеры задержали в Таллине, но все утряслось…»

«…новый клуб открываем на Рублевке, нужно, чтобы все «свои» были в курсе…»

«…этот старый хрыч из прокуратуры снова заводит шарманку про откаты…»

Мир, о котором она лишь догадывалась, обретал голоса и лица. Он был грубым, циничным и абсолютно реальным. Ее держали за руку человека, который всем этим управлял.

Одна из жен, полная блондинка с острым взглядом, по имени Алиса, попыталась затащить ее в «дамский круг» — поговорить о курортах, пластических хирургах и новых коллекциях. Анна, следуя инструкциям, вежливо отклонилась, сославшись на обязанности хозяйки. Но в этот момент ее взгляд упал на человека у бара.

Он стоял немного в стороне, с бокалом виски в руке, разговаривая с кем-то. Высокий, лет сорока, с интеллигентным, даже усталым лицом, в очках в тонкой оправе. Он не походил на остальных. В его осанке не было показной уверенности, жесты были сдержанными. И он смотрел прямо на нее. Не оценивающе, не с вожделением, а с… вниманием. С легким, едва уловимым нахмуренным интересом, как будто пытался что-то вспомнить.

Их взгляды встретились на секунду. Анна быстро отвела глаза, сердце заколотилось. Он что-то знает? Узнал? Но это было невозможно.

Артем, заметив ее кратковременное замешательство, слегка наклонился к ней.

— Что такое?

— Ничего. Просто… жарко, — пробормотала она.

Он кивнул, недоверчиво, и его рука на ее локте сжалась чуть сильнее.

Вечер тянулся. Ужин, бесконечные тосты, льстивые речи в адрес Артема. Она сидела по правую руку от него, клала в рот кусочки изысканной еды, не чувствуя вкуса. Она украдкой снова искала того мужчину, но его не было видно. Может, ей показалось?

Когда гости начали расходиться, Анна почувствовала, как из нее уходит последняя сила. Она почти физически ощущала, как маска прилипла к лицу, и отдирать ее будет больно. Артем провожал важных гостей к выходу, она осталась в опустевшей гостиной, прислонившись к холодному мрамору колонны.

И вдруг он появился снова. Тот самый мужчина. Он вышел из тени у зимнего сада, будто ждал момента.

— Анна Викторовна? — тихо спросил он. Голос у него был мягким, приятным.

Она замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами. Он знал ее отчество.

— Мы… мы знакомы? — выдавила она.

Он сделал шаг ближе, оглянулся. Они были одни в конце зала.

— Нет. Но я знал вашего отца. Виктора Соколова.

Мир накренился. Воздух вырвался из ее легких. Отец. Он умер пять лет назад от сердечного приступа. Скромный инженер, никак не связанный с этим миром.

— Что… что вы хотите сказать?

— Он делал для меня некоторые технические экспертизы, — быстро, почти шепотом, сказал мужчина. — Он был честным человеком. Слишком честным. Я слышал, что вы… исчезли. И теперь я вижу вас здесь. Женой Волкова. Это очень странное совпадение, Анна Викторовна. Очень опасное совпадение.