Тень в Зеркальных Лесах

Пролог. Разлом.

Его не выбросило из Зоны — Зона отпустила. Сложно сказать, что было хуже. Сергей ушел последним из своей группы, неся в рюкзаке не ценную «пробу» или артефакт, а обгоревший жетон нательного проводника. Электрическая аномалия «Каприз» забрала Витька-Студента за секунду до того, как Сергей инстинктивно швырнул в её эпицентр гранату Ф-1. Взрыв, вой силового поля, искажающегося в мучительной гримасе, и… тишина. Аномалия исчезла, оставив после себя лишь опаленную землю и висящую в воздухе горькую статику.

Ему не поверили. Списали на стресс, галлюцинации, ещё одну байку сталкера. Но Сергей знал. Он чувствовал. В его ушах, после той тишины, стоял тонкий, едва различимый гул — словно отзвук лопнувшей струны мироздания. Он начал проверять. Осторожно, с расстояния, камнем или пустой банкой. «Жарка», «Плюха», ловушка-«Хлопушка»… Если он фокусировался на этом гуле, если направлял на аномалию не взгляд, а всё своё внимание, как луч фонаря, и делал резкий, почти агрессивный мысленный «щелчок» — аномалия гасла. Не всегда. Не полностью. Чаще она просто затихала, становилась предсказуемой на несколько минут, словно усыплённая. Но этого хватало, чтобы пройти.

Цену он узнал позже. Каждое «закрытие» отнимало не силы, а… воспоминания. Не крупные, не яркие. Исчезал вкус первой в жизни конфеты, забывалось лицо случайной попутчицы из детского поезда, стиралось ощущение от прочитанной когда-то строчки стиха. Зона брала плату информацией, частичками его прошлого, оставляя взамен холодную пустоту и всё более громкий внутренний гул.

Он сбежал. Не из страха перед мутантами или военными, а из ужаса перед собой. Он стал инструментом, ключом к опасным дверям, и этот ключ медленно растворялся, теряя свою собственную форму. Он надеялся, что расстояние поможет. Сжег свой старый комбез, закопал приборы, уехал за тридевять земель, нанялся простым сварщиком. Шум дуги должен был заглушить тот самый гул. Ржавый металл и бетон — заменить призрачную шевелящуюся плоть Зоны.

И казалось, получилось. На год. Пока на этом проклятом заводе, в самом сердце его новой, простой жизни, не нашли странный обломок. Металл, которого нет в таблицах Менделеева. Он узнал его. Не конкретно этот кусок, но ощущение. Холодок в животе. Тихий звон в костях. Артефакт был мертв, спящ, почти не излучал. До поры.

А потом гроза. Поток энергии, короткое замыкание в сетях старого завода, и спящий артефакт среагировал на дикий выброс энергии как на родственный сигнал. Он проснулся. И в нём, как в зеркале, отразилась та самая способность Сергея — встроенный, кривой и страшный, механизм закрытия разломов. Но разомкнуть можно и обратно.

Молния снаружи стала спусковым крючком. Артефакт, как резонатор, дико усилил тот самый внутренний гул Сергея, вырвал его наружу и направил не на подавление, а на разрыв. Не на усыпление аномалии, а на создание портала, двери в то место, откуда эта аномальность приходила.

Сергей сделал шаг назад, ощутив под ногами не твердый бетон, а зыбкую, колышущуюся плёнку реальности. Он провалился. Но в этот миг, летя сквозь миры, он понял главное. Зона никогда его не отпускала. Она просто ждала, пока он сам принесёт ей новый, гораздо более интересный кусок мира. А его способность, его проклятие, было не ключом к закрытию дверей. Оно было отмычкой. И он только что вскрыл самую большую дверь.

Лес который смотрит

Сергей пришёл в себя под кронами невиданных деревьев. Он сел, схватившись за голову.

«Где... где это я? Станция «Медведь»? Сон?»

Но нет. Здесь было слишком... чисто. И тихо. И слишком живое. Воздух вибрировал едва уловимой, настороженной песнью.

«Аномалия. Надо проверять периметр», — сработал инстинкт. Он проверил карманы: нож, мультитул, зажигалка. Детектора не было.

«Без прибора... как слепой щенок», — пробормотал он, пробираясь к звуку воды.

У ручья он напился. Вода заживила царапины.

«Капельница... только в разы сильнее. Интересно...»

И тут он их увидел.

На другом берегу стояли трое. Их кожа отливала бледным золотом, словно впитала свет заката. Одежды струились, меняя оттенки. В руках — луки из светящегося дерева, стрелы с наконечниками из черного обсидиана были направлены в его сторону.

Сергей замер, как учила Зона. Его рука медленно, не делая резких движений, отошла от рукояти ножа. Он поднял открытые ладони, показывая, что не держит оружия.

Трое эльфов переглянулись. Их лица не выражали ни страха, ни гнева — лишь холодное, изучающее любопытство. Они переговаривались тихими, переливчатыми звуками, похожими на журчание ручья и шелест листьев.

Затем один из них, с волосами цвета расплавленного серебра и глазами глубокого синего оттенка, сделал шаг вперед. Он опустил лук, но не расслабил тетиву.

Эльф напевая, его голос звучал как аккорд струнных инструментов

-"Тен'аландра ве? Фаэр симбарель?" (Не-песня? Где твой свет/душа?)

Сергей не понял слов, но уловил вопросительную интонацию. Он медленно покачал головой.

-Я не понимаю. Я... не оттуда. Не отсюда.

Он жестом показал на себя, затем на небо, сделал широкий размах рукой, указывая на весь лес, и снова на себя, пожав плечами.

Эльф с серебряными волосами внимательно наблюдал. Второй эльф, более молодой, с зелеными глазами, тихо пропел что-то своему старшему товарищу, и в его мелодии прозвучала нотка тревоги. Третий, женщина с каштановыми волосами, собранными в сложную косу, не сводила с Сергея пристального взгляда.

Серебряноволосый поднял руку, призывая к тишине. Он медленно, плавными движениями, положил лук на землю и снова сделал шаг к самой кромке воды. Его жест был ясен: "Подойди. Не бойся."

Аномалия или нет... другого выбора нет. Либо контакт, либо бесконечное блуждание, подумал Сергей и стал медленно переходить ручей. Вода, светящаяся голубым, была удивительно теплой и словно обволакивала ноги живой энергией. На середине потока он на миг остановился, глядя на эльфов. Они наблюдали за каждым его движением.

Выбравшись на берег, Сергей остановился в двух шагах от них. Вблизи они казались еще более нереальными — безупречные черты лица, отсутствие видимых пороков или шрамов. От них исходил легкий запах дождя на хвое и свежесрезанной древесины.

Серебряноволосый эльф снова заговорил, но теперь его песнь была медленнее, проще, словно он пытался говорить с ребенком. Он коснулся пальцами своей груди, где под струящейся тканью угадывался символ — что-то вроде стилизованного дерева.

- Аэнарис.

Потом он указал на Сергея, вопросительно склонив голову.

- Сергей... Серг.

Он тоже коснулся груди. "Серг" прозвучало грубо и резко на фоне эльфийских переливов.

Аэнарис кивнул, словно запоминая звук. Затем он жестом показал Сергею идти за ними, указав вглубь леса по тропинке, почти невидимой человеческому глазу.

В первые дни Сергея поселили в таланан — не дом, а скорее живую нишу в стволе одного из Великих Древ на окраине чертога. Стены были теплыми на ощупь и слегка пульсировали в такт неспешному ритму леса. Вместо кровати — плетеное ложе из упругих побегов, покрытых мхом, который сам собой подстраивался под форму его тела. Вместо двери — живая завеса из стеблей и цветов, которая раздвигалась от легкого прикосновения. Было чисто, безопасно и бесшумно. И от этой бесшумности Сергея, привыкшего к постоянному фоновому стрекоту детектора, скрипу брони и далекому реву аномалий, сводило с ума. Его собственная тишина, его внутренний крик, о котором говорил старец, здесь звучал оглушительно.

Язык начался с немого. Аэнарис стал его проводником и, по сути, первой нитью, связывающей его с этим миром. Они не учили слова. Они учили внимание.

Аэнарис подводил его к ручью, касался воды и пел короткую, ясную ноту:

Правила чужой зоны

Эльфийский город Эйлинория была песней в камне и дереве. Здесь не было улиц в привычном смысле — были потоки света, ложащиеся между стволов-колонн, были мосты из живых ветвей, перекинутые через серебряные ручьи, и площади, где под ногами не камни, а упругий, теплый мох, испещренный живыми узорами светящегося лишайника. Сергея, назвавшегося «Сергом», поселили не в домике, а в Тереме ожидания — небольшом строении, вплетенном в корни древнего дуба на самой окраине, там, где живая песня города переходила в более дикую, первозданную симфонию леса. Это был знак: он был принят, но не ассимилирован. Его пространство было буфером между двумя мирами.

Его наставницей стала Лираэль, следопыт с глазами цвета весенней листвы и взглядом, видевшим слишком много — не только следы зверей на тропе, но и шрамы на душах. Именно она нашла его у ручья в первый день. Именно она теперь терпеливо, как с несмышленым, но способным дитятем леса, вводила его в ритм Эйлинории. И терпение ее сейчас было на пределе.

Она пришла к его терему после того, как отзвучали последние ноты Песни Успокоения и спящего волколака унесли в Глубинные Рощи для долгого исцеления. Сергей сидел на ступеньке, сплетенной из корней, и зашивал порванный в том овраге плащ — не эльфийский дар, а свой старый, сталкерский, пропитанный запахами иного мира. Игла из кости скользила по грубой ткани.

Лираэль остановилась перед ним. Ее лицо, обычно спокойное, как поверхность лесного озера, было омрачено.

— Ты снова применил грубую силу, Серг, — её голос был мягким, как шелест листьев, но в нём вибрировал стальной упрёк. — Ты обращаешься с лесом как с врагом. Как с бездушной пустошью. Ты не направлял. Ты манипулировал. Создал барьер из боли для носа, ловушку из грязи для тела, взрыв света для души. Каждый твой шаг был расчетливым ударом по его восприятию.

Сергей откусил нитку, не поднимая глаз.

— Он напал. Я оборонялся. Вернее, обеспечил твою оборону. В моём мире это работает. Цель достигнута, потерь нет.

— Твой мир мёртв, иначе ты бы не пришёл к нам, — парировала Лираэль, и в ее словах не было жестокости, лишь констатация факта, от которого ей самой было больно. — Здесь всё живое. И всё помнит. Дерево помнит, кто сломал его ветку для твоей растяжки. Земля у оврага помнит насилие над ее покровом, твой обман. Вода в болотце помнит, что её грязь использовали как оковы. Твои ловушки кричали в лесу не просто как раны, Серг. Они кричали ложью. Ты создал искусственную боль, чтобы вызвать настоящий страх. Ты пугаешь его. И учишь бояться.

Сергей отложил плащ. Его лицо, загорелое и иссеченное мелкими шрамами, было усталым.

— А твой лес пугает меня, — честно признался он, глядя прямо на нее. — Он не просто жив. Он смотрит. И поёт. И в этой песне, которую я только начинаю слышать, я улавливаю… сожаление. Ко мне. Как к ошибке, к крику в тихой музыке.

Лираэль на мгновение замолчала, будто переводя его грубые слова на язык чувств.

— Возможно. Потому что ты ходишь по нему, но не чувствуешь его шага. Сражаешься с угрозами, но не защищаешь его гармонию. Ты действуешь поверх него, а не вместе с ним. Лес не понимает твоих намерений, видит лишь жестокую эффективность. И я… я тоже не всегда понимаю.

На Сергея волной накатило яркое, детальное воспоминание самого события, заставившее его снова прожить каждый расчетливый шаг:

---

Слухи о порче на северо-западной окраине донеслись до Эйлинории не с криком, а с ветром, внезапно потяжелевшим от запаха гнилых плодов и острой, животной тревоги. Лираэль пришла к его терему на рассвете, когда росы на паутинках еще сверкали алмазами.

- Там, у Чёрных Камней, пробудился искажённый. Большой. Его боль уже отравила поляну, он разогнал дух-стадо светлых оленей и когтями ранил двух дозорных, пытавшихся его урезонить песней. Совет готовит Великую Песнь Успокоения, чтобы загнать его в ловушку снов, — сказала она, и в ее голосе была усталость.

- Это займет время.

Сергей, уже одетый и проверявший снаряжение, повернулся.

- А тварь эта — она умная? Агрессивная? Или просто бешеная, как пси-собака в радиационном болоте?

- Это волколак. Один из древних стражей рубежей. Но… испорченный. В его разум впилась червоточина боли, а тело раздуло тёмной силой, как гнилой плод. Он силён, быстр как падающая тень и чует страх за милю.

- Песня Успокоения… это как переговоры? Долго?

- Часы. Иногда дни. Нужно создать живое кольцо из двенадцати певцов и мягко, как прилив, сжимать его, направляя существо в заранее подготовленную Сердцевинную Рощу, где его погрузят в тысячелетний сон и… по капле исцелят, если душа еще не полностью затемнена.

-Часы… — Сергей свистнул.

-За это время он может сорваться и уйти глубже в чащу, где ваше кольцо распадется. Или прорвать его, почуяв малейшую слабину, и тогда будут новые раненые. У тебя есть карта местности? Не песня, а… форма.

Тень над Мирревалом

Зал Совета Древних находился в сердце Древа-Города. Сергея привели не как героя, а как явление — диковинное и тревожное. Он стоял в центре круга, под сводом из живых ветвей, чувствуя на себе вес десятков пар глаз. Возраст присутствующих исчислялся веками, и в их взглядах не было ни страха, ни гнева — лишь бездонная, холодная мудрость и безжалостный анализ.

После его рассказа и демонстрации жалких предметов из другого мира наступила долгая, звенящая тишина. Затем заговорил старейшина Аэнарион, тот самый, что принял Сергея у ручья. Его мысленный голос был теперь лишён былой осторожной доброжелательности.

Аэнарион его "голос" звучал как шум ветра в высоких кронах

- Мы выслушали. Ты принёс с собой не песню, а её отсутствие. Ты называешь это "опытом". Мы видим в этом глубокую рану мира. Твой способ "лечения" — это насилие над природой вещей. Ты предлагаешь резать по живому.

Прежде чем Сергей мог ответить, запела другая, женская сущность — старейшина Линаэль, чьи волосы были белыми, как первый иней, а глаза цвета зимнего неба.

- И всё же, Аэнарион, он победил Искажённого у Чёрных Камней, не пролив крови. Он загнал ярость в ловушку из грязи и света. Разве наша Песня Успокоения сделала бы это быстрее? Разлом растёт. Каждый день он пожирает ещё пядь леса. Наши песни лишь сдерживают его, как плотина сдерживает паводок, но не убирают причину наводнения.

Возник ропот — не звуковой, а мысленный, вибрация несогласия и тревоги. Поднялся третий старейшина, Келеборн, самый древний из них. Его форма едва угадывалась в тени гигантских корней, а голос доносился отовсюду сразу, будто его произносила сама земля.

- Мы спорим не о эффективности, Линаэль. Мы спорим о цене. Этот... человек-без-песни... он — нож. Острый, целеустремлённый. Ножом можно вырезать болезнь. Но ножом нельзя исцелить. Он несёт в себе ту же пустоту, что и Разлом. Он — отражение той же болезни, но в другой форме. Впустить его в самое сердце нашей боли — всё равно что попытаться потушить пожар, подливая в него особое масло, которое горит, но иначе.

Аэнарион: Точно!

-Он сам — аномалия, Келеборн! Живая, ходячая. Его методы оставляют шрамы на душе леса. Он мыслит категориями ловушек и мин. Что он принесёт в святилище Разлома? Больше мин? Больше ловушек? А потом уйдёт, оставив после себя новую, иную порчу?

Линаэль её "голос" зазвучал с новой силой.

- А что оставим мы, Аэнарион? Ещё больше песен, которые лишь замедляют гниение? Мы тысячелетиями пели. И что? Разлом лишь шире раскрывает свою пасть! Может, настало время не петь над раной, а решиться на прижигание? Да, его методы чужды. Да, они уродливы. Но посмотрите на него!

Все взгляды вновь устремились на Сергея. Он стоял неподвижно, слушая этот немой спор, понимая лишь общий смысл по эмоциям и жестам.

Линаэль продолжая.

- Он выжил в мире, который, по его словам, есть один большой Разлом. Он ходил по земле, где магия обратилась в яд, и не сошёл с ума. Он не поёт, потому что его мир оглох. Но он видит. Он видит угрозы там, где мы видим лишь дисгармонию. Он не боится заглянуть в самую грязную, болезненную суть явления. Нам такой взгляд недоступен. Нам отвратителен сам его подход. Но он может быть... инструментом. Единственным, который способен проникнуть туда, куда наша песня не долетает.

Келеборн после долгой паузы.

- Инструмент... Да. Но инструмент не имеет воли. А он — имеет. Инструмент не меняет того, кто им пользуется. А он... он уже изменил Лираэль. Она смотрит на лес теперь не только глазами следопыта, но и глазами сталкера. Она учится его безмолвному, подозрительному видению. Это заразно. Это опасно.

Аэнарион:

- Мы рискуем не просто воспользоваться ножом. Мы рискуем заразить весь Мирревал его "тишиной". Его бездушием. Мы можем победить одну Тень и посеять семена другой, куда более страшной — Тени безразличия и механистического подхода к жизни.

Спор длился, казалось, вечность. Сергей видел, как меняется "звучание" зала: от неприятия к холодному расчёту, от страха к отчаянной надежде. Наконец, Келеборн снова "заговорил", и его решение повисло в воздухе, тяжелое и неотвратимое.

- Решение принято. Человек Серг пойдёт к Разлому. Но не один. Лираэль пойдёт с ним как наш слух, наш голос и наш надзиратель. Она будет петь, чтобы лес не забыл свою песню рядом с его тишиной. Он будет действовать так, как считает нужным. Мы даём ему право на его "нож". Но мы также даём Лираэль право остановить его, если его методы станут угрозой самой душе Мирревала. Мы используем острый камень, чтобы расколоть орех. Но после камень мы отбросим прочь, чтобы он не поранил нам руку.

Это был не приговор, но и не благословение. Это был холодный, прагматичный договор с силой, которую не понимали и боялись. Сергей услышал решение в своем уме. Он посмотрел на Лираэль, которая стояла у входа в зал. Их взгляды встретились. В её зелёных глазах не было триумфа. Была лишь тяжелая решимость и понимание всей меры ответственности, которую на них взвалили. Они стали экспериментом. Орудием. Последней надеждой и величайшим риском одновременно.