Теперь повтори

Глава первая

- Пойдём, - Злата подхватила свой поднос. - Я покажу тебе, где кофейня. Тут есть своя кофейня, Алён. Внутри кампуса. С настоящим бариста. Я умираю от этого места каждый день - то от восторга, то от ужаса, и непонятно, чего больше.

Мы отнесли подносы и пошли к выходу. Обеденный зал гудел приглушёнными разговорами - кто-то смеялся, кто-то стучал вилкой, откуда-то доносилась музыка. Живая. Рояль. В столовой стоял рояль. Ну конечно.

У выхода было многолюдно - обед заканчивался, студенты выходили группками, парами, поодиночке. Я лавировала между ними, стараясь никого не задеть, когда передо мной вдруг вырос парень.

Высокий. Русые волосы, зачёсанные назад. Приятное лицо - не модельное, но доброе. Тёплые карие глаза. В руках он держал тканевую салфетку - свёрнутую, чистую.

- Держи, - сказал он, протягивая мне. - Для юбки. Я видел, что случилось. Мне жаль, что Орлова... ну. Она такая.

Я растерянно взяла салфетку.

- Спасибо, но уже подсохло...

- Тогда просто возьми на удачу, - он улыбнулся. Легко, открыто. - И, кстати... добро пожаловать в Риверсайд. Ты тут единственное нормальное, что я видел за весь день.

Я почувствовала, как щёки заливает краска. Не от стыда - от чего-то другого. Тёплого. Забытого.

- Спасибо, - сказала я и улыбнулась. По-настоящему. Первая настоящая улыбка за день - не вымученная, не натянутая. Настоящая.

Он кивнул и отошёл, а Злата тут же вцепилась мне в локоть.

- Ты видела? - прошептала она. - Он с тобой флиртовал. Ты тут пять минут - и с тобой уже флиртуют. Как? Как ты это делаешь? Я тут неделю, и максимум, что мне сказал парень - «подвинься, ты загораживаешь раздачу».

Я засмеялась.

И обеденный зал изменился.

Я не сразу поняла, что произошло. Просто - что-то сдвинулось. Как будто кто-то повернул невидимый регулятор, и громкость разговоров упала на несколько делений. Смех стих. Звон приборов стал тише. Люди - все эти уверенные, красивые, богатые люди - начали оборачиваться. Один за другим. Как подсолнухи к солнцу. Только это было не солнце.

Двери обеденного зала - те самые, огромные, дубовые - раскрылись.

И они вошли.

Четверо.

Они не торопились. Не суетились. Шли так, как ходят люди, которым принадлежит каждый квадратный метр под ногами. Неспешно. Уверенно. Плечом к плечу, занимая весь проход.

Обеденный зал замер. По-настоящему замер. Вилки зависли на полпути ко рту. Разговоры оборвались на полуслове. Девушка за ближайшим столом машинально поправила волосы. Парень чуть левее выпрямился на стуле, как будто на него смотрел генерал.

- Это они, - выдохнула Злата одними губами. - Совет.

Я не успела рассмотреть их. Не успела ничего.

Потому что в следующую секунду я уже летела вниз, запнувшись о чью-то подставленную ногу.

Приземление оказалось болезненным. Колени - первыми. Потом ладони. Мраморный пол встретил меня так, как встречает мрамор - холодно, жёстко, безжалостно. Юбка задралась. Папка, которую я прижимала под мышкой, разлетелась веером - листы расписания, карта кампуса, правила проживания заскользили по гладкому полу. Салфетка, подаренная минуту назад, выпала из руки и легла у чьего-то начищенного ботинка.

Слёзы брызнули из глаз. Содранные колени горели, ладони саднили, и я чувствовала, как по коже ползут тёплые капельки крови.

Кто-то засмеялся за спиной. Негромко, но отчётливо.

Я подняла глаза.

Четыре пары ботинок. Дорогих, начищенных, тяжёлых. Выше - тёмно-синие брюки. Ещё выше - пиджаки с серебряными гербами на карманах.

Ещё выше - лица.

Я видела их снизу, сквозь пелену слёз, и они казались нереальными. Как кадр из кино, случайно вклеенный в мою жизнь.

Блондин - золотые волосы, лицо настолько правильное, что хотелось проверить, настоящее ли оно. Холодные голубые глаза скользнули по мне, как по пятну на полу, и скользнули дальше.

Рядом - брюнет. Острые скулы, тёмные волосы, а глаза - синие. Ненормально, пронзительно синие. Он вообще не посмотрел на меня. Смотрел куда-то поверх, будто меня не существовало.

Третий - огонь. Другого слова не было. Волосы тёмно-красные, почти алые. Широкие плечи, мощная шея. Голубые глаза на загорелом лице. Этот - посмотрел. И усмехнулся. Лениво, краем рта. Как смотрят на что-то забавное, но не стоящее усилия нагнуться.

И четвёртый.

Он стоял чуть впереди остальных. Выше. Шире в плечах. Тёмные волосы. Лицо - жёсткое, резкое, с тонким шрамом над левой бровью.

И глаза.

Серые.

Я перестала дышать.

Серые глаза. Холодные, тяжёлые, непроницаемые. Цвет зимнего неба. Цвет стали. Цвет, который я видела тысячу раз - в другой жизни, в другом мире. В мире облезлых стен, скрипучих коек и крыши, на которой можно было спрятаться от всего.

Этого не может быть.

Его не может быть здесь. В этом месте. Среди мрамора, гербов и хрустальных стаканов. Мальчик из детдома не может стоять передо мной в пиджаке, стоимость которого равна моей годовой зарплате в «Бургер-Хаусе». Не может смотреть на меня сверху вниз этими глазами - теми самыми, в которых когда-то, давно, в другой жизни, была боль, и нежность, и ярость, и что-то, чему я тогда не знала названия.

Не может.

Но это был он.

Я знала это так, как знают собственное сердцебиение. Без доказательств. Без логики. Телом. Кожей. Памятью, которая жила во мне семь лет и не умерла, как бы я ни старалась её убить.

Лицо изменилось. Мальчишеское стало мужским. Скулы резче, челюсть жёстче, шрам - новый, которого раньше не было. Но глаза. Глаза были те же. И разворот плеч - тот же. И манера держать подбородок - чуть приподнято, чуть надменно - та самая, которую я помнила по детдомовскому двору, когда он шёл мимо старших, и те расступались, хотя он был тоньше и младше.

- Макс... - прошептала я.

Едва слышно. Одними губами. Имя, которое я не произносила вслух семь лет.

Его глаза остановились на мне.