Терновый венец для риага

Глава 1

— Не поднимай голову, госпожа, — едва слышно выдохнула Уна, и её пальцы больно впились в мой локоть.

Я слышала его тяжёлые шаги, чавкающие по грязи. Считала женщин между нами, машинально, как считают монеты или ступени. Семь. Шесть. Не от страха — просто чтобы знать, сколько у меня времени.

Двор пах навозом, мокрой шерстью и застарелым потом. Нас выстроили вдоль стены — двадцать с лишним оборванок, согнанных сюда за четыре недели пути. По дороге мы потеряли семерых: троих мужчин, умерших от ран, старика с больным сердцем, двух женщин в лихорадке и маленькую девочку, которая просто заснула на руках у матери и не проснулась. Их тела сбрасывали в придорожные канавы — я запомнила каждое место.

Пять.

Бран. Риаг. Завоеватель. Я узнала его, не поднимая глаз — по тому, как мгновенно выпрямились спины стражников, по тишине, которая упала на двор, тяжёлая, как мокрое сукно. Он шёл вдоль ряда медленно, останавливался у каждой, приподнимал лицо. Рыжий воин следовал за ним и записывал на восковой табличке: кухня, прачечная, постель.

Четыре.

Уна измазала мне лицо золой и прогорклым жиром ещё в первый день плена, когда стало ясно, что прятаться под капюшоном больше не получится. Эта маска должна была сойти за следы заразной хвори, отпугнуть любопытных. Дочь вождя — ценная добыча. Заложница, за которую можно получить выкуп. Или игрушка на одну ночь, которую потом выбросят, как сломанную куклу.

Три.

Бран остановился возле вдовы кузнеца — молодой женщины, которую я помнила смутно. Приподнял её подбородок, повертел голову из стороны в сторону, будто оценивал товар на ярмарке.

— Эту в прачечную.

Он приближался. Я чувствовала его присутствие — давящее, плотное, занимающее слишком много места в воздухе. Запах кожи, дыма и чужого пота накрывал с головой.

— Эти две? — голос у него оказался низким, с хрипотцой.

— Больные, господин, — ответил один из конвоиров с ноткой брезгливости. — Одна вся в язвах, вторая при ней, ухаживает. Толку никакого, только лишние рты.

Я не дышала. Стояла, вцепившись в Уну, и по спине, несмотря на холод, стекала струйка пота. Не поднимала глаз, но видела край его сапога — кожа хорошая, крепкая, с налипшей грязью.

— На кухню обеих, — бросил Бран наконец. — Пусть котлы драят.

И двинулся дальше, потерял к нам интерес. Я выдохнула, только когда услышала его шаги в другом конце ряда. Уна рядом едва заметно дрожала — то ли от холода, то ли от пережитого напряжения.

А потом голос Брана раздался снова, и в нём появился ленивый, сытый интерес:

— А вот эту ко мне в покои.

Я подняла голову, не удержавшись и увидела, как двое воинов выводят из строя Соршу — служанку из дома моего отца, девицу лет двадцати с хитрым, вороватым взором. Сейчас она шла между воинами с высоко поднятой головой, и на её лице не было страха — только торжество и злое, жадное удовлетворение.

Краем глаза я заметила, как несколько женщин переглянулись. В этих взглядах читалось одно и то же — презрение, смешанное с завистью. Одни осуждали Соршу за то, что она сама напросилась в постель к убийце их мужей, другие, возможно, втайне желали оказаться на её месте. Наложница риага живёт в тепле, ест досыта и не надрывается на чёрной работе.

Нас повели через двор. Я шла, глядя под ноги — грязь, навоз, кто-то обронил деревянную ложку. Запоминала путь, считала шаги, отмечала, где стоят стражники, где открытые ворота, где конюшня. Прежняя жизнь научила меня одному — всегда знать, где выходы...

Кухня встретила нас жаром, копотью и тяжёлым запахом варева — что-то мясное, переваренное, с кислинкой прокисшего жира. Грузная женщина лет пятидесяти с широким красным лицом оторвалась от разделки птицы и окинула нас тяжёлым взглядом.

— Новенькие? Ну, посмотрим.

Мне достались котлы — три огромных, чёрных от многолетней копоти. Пучок соломы, зола и бадья с ледяной водой.

— Чтоб блестели к утру.

Я опустила руки в воду, пальцы мгновенно онемели, но я продолжала оттирать — методично, круг за кругом. Чёрные разводы расползались под соломой, вода темнела, руки болели. Монотонная работа затягивала, погружая в мысли, от которых я пыталась отгородиться все эти дни.

Я умерла... там.

Предательство близкого человека необъяснимым образом привело мою душу в этот кошмарный мир, полный боли и жестокости. Первые часы я была уверена, что сошла с ума. Но бред не пахнет так отчётливо — кровью, мокрой шерстью, дымом. И боль была настоящей. А ещё стоны раненых, крики детей, грязь под щекой и голос Уны: «Госпожа! Очнитесь!»

Не знаю, чья злая воля отдала мне тело Киары, единственной и болезненной дочери вождя. Той девушки больше нет — она сгорела в лихорадке на третий день пути. В наследство мне достались обрывки её памяти — хаос из теней и чужой жизни, которую я никогда не проживала…

— Шевелись! — рявкнула кухарка, прерывая мои воспоминания.

Я подняла голову и посмотрела на неё тяжелым, невидящим взглядом человека, который уже перешагнул черту смерти. Женщина поперхнулась заготовленной бранью и, буркнув что-то неразборчивое, поспешила отойти.

День тянулся бесконечно. Котлы, капуста, снова котлы, грязная посуда, дрова. Руки стёрлись до кровавых мозолей. Кормили один раз — миска жидкой похлёбки, кружка мутной сыворотки. Я проглотила всё до последней капли, не морщась. Голод — он одинаковый в любом мире.

Когда стемнело, нас отвели в длинный барак у восточной стены, продуваемый ветрами. Тесные клетушки, охапки прелой соломы, пахнущей плесенью и мышиным пометом. Там уже устраивались на ночь другие пленные — серая, измотанная масса тел.

Я смотрела на них и отмечала детали. Вон те, с красными, распухшими руками, от которых несло едким щелоком — прачки, весь день в ледяной воде, отбивали белье вальками. Рядом с ними, кашляя, мостились пряхи, в их волосах застрял пух, они сидели в душных полуподвалах, разбирая грязную шерсть, пока глаза не начинали слезиться от пыли. Были и те, от кого разило тяжелым духом выгребных ям — самая грязная работа, чистить нужники господ. Женщины укладывались на солому, кутались в рваные одеяла, шептались вполголоса, баюкая ноющие суставы.