The «favorite» interrogator

1. Пролог. Ничего

Тягучее, почти физическое ощущение скуки медленно расползалось по мышцам, заставляя его губы непроизвольно поджиматься. Собственная аура, обычно неощутимая, сегодня казалась густым сиропом, обволакивающим тело, мешающим дышать. Она оседала на коже липкой пленкой, вызывая тихое, настойчивое раздражение. Фейтан резко дернул плечом, сцепив зубы, и заерзал на месте, пытаясь стряхнуть с себя это гнетущее чувство.

— Сконцентрируйся. — Голос Ханзамы, сухой и безжизненный, словно скрип старого дерева, вернул его в настоящее.

— Твои медитации — бесполезная трата времени, — сквозь зубы процедил Фейтан, открывая глаза.

Пустота в них была гуще, чем мрак в заброшенной комнате.

— Замолчи, и оно само придет, — невозмутимо парировал Ханзама.

Черные одежды шевельнулись, и высокий мужчина, восседавший в центре обветшалой комнаты в позе лотоса, чуть склонил голову, и, казалось, получал от этого необычайное удовольствие. Фейтан цокнул языком, резко вставая и накидывая на плечи темную хламиду. Ткань легла на его худое, мускулистое тело без единого лишнего движения.

— Тебе не хватает терпения, друг.

— Разберусь, — отрезал Портор, скрывая лицо в тени капюшона. — Мне ближе другие методы.

— Только не говори, что... — начал Ханзама и тут же захлопнул рот, почувствовав ледяное молчание в ответ.

Фейтан не ответил. Лишь легкие морщинки в уголках его серых глаз выдали тень выражения на каменном лице. Он улыбался. И улыбка его была беззвучным оскалом, жестоким и безрадостным.

Что для человека значат его эмоции? Фейтан когда-то изучал этот вопрос с клиническим интересом. Эмоции — это психические процессы, отражающие субъективную оценку ситуаций. Они возникают быстро, сопровождаются физиологическими изменениями: учащенным сердцебиением, потоотделением, выбросом гормонов. Одно и то же событие может вызвать у разных людей страх, тоску или азарт. Людям, способным испытывать это, несказанно повезло. А что остается тем, кто не чувствует ни-че-го?

— Скучно, — констатировал он вслух, с хрустом проворачивая острие зонта в диафрагме очередной жертвы.

Этот мужчина умер быстрее — скорее от страха, чем от боли. Всего минуту назад он смотрел, как в муках умирает его спутница. Или объект вожделения, Фейтану было все равно. Девушке стоило отдать должное: она продержалась дольше ожидаемого, находя в перерывах между вспышками агонии силы выкрикивать самые отборные ругательства. «Будь ты проклят!» — звенело в ушах Фейтана надоедливым писком, лишь умножая всепоглощающую скуку. Мужчину он бил наверняка, нарочно задевая жизненно важные органы, ускоряя неизбежный конец.

Лужи крови поблескивали в тусклом свете одинокой лампы, отражаясь в его пустых глазах. Фейтан поморщился — ботинки придется долго отмывать. Дело было не в пятнах; замшевую кожу насквозь пропитал едкий железистый запах, способный вызвать тошноту у любого человека без ярлыка тонкой душевной организации. Следы жизнедеятельности под трупом лишь подтверждали это.

Ведущие психиатры назвали бы его действия компульсией — ритуалом, приносящим временное облегчение. И они бы жестоко ошиблись. Фейтану было абсолютно все равно, что происходит после таких «сеансов терапии». Как правило, он не испытывал ровно ничего — ни облегчения, ни умиротворения, ни, как бы абсурдно это ни звучало, радости или удовлетворения. Лишь призрачный кайф, возникающий исключительно в процессе причинения боли, в подавляющих случаях — физической. Чтобы причинить боль моральную, нужно было знать все страхи и тайны жертвы, уметь ими манипулировать. Для этого требовались эмпатия и время — две вещи, которых Фейтан был начисто лишен.

Эмпатия. Способность чувствовать и понимать эмоции других. Умение поставить себя на их место. Она позволяет проявлять заботу, сочувствие, строить отношения. Нужна ли эмпатия убийце и вору? Стоит ли социопату искать эмоциональные связи? Создавать семью?

Вопреки расхожему мнению, далеко не все социопаты становятся серийными убийцами. Многие из них даже не склонны к насилию. Фейтан в эту категорию не входил. Его нельзя было назвать серийным убийцей или маньяком в классическом понимании — его действия почти всегда были обусловлены логикой и необходимостью. Но в те редкие моменты, когда чужие страдания все же пробивались сквозь толщу его апатии, они вызывали нечто, отдаленно напоминающее веселье, на мгновение заполняя черную пустоту внутри густой кровью и пропуская по венам жидкий адреналин.

Он был воплощением противоречий, чем и заслужил непонимание даже среди таких же, как он. Все началось с малого: однажды он захотел похоронить тело полицейского осведомителя, так усердно копавшего под Труппу. Не с почестями, нет — просто закопать под бетонной стеной заброшенного завода, где и выследили предателя. Потом пошло дальше. Детей Фейтан не трогал. Но интересовался исскуством Тревора Брауна, зачастую изображавшего на цветных холстах картины подвергшихся сексуальному или физическому насилию маленьких девочек. Не убивал без причины. Но обожал убивать. Не нападал первым, если того не требовали обстоятельства.

Финкс как-то раз позволил себе шутку, бросив вслед дознавателю:

—Сердечко оттаяло, да? Никак меняешься в лучшую сторону?

Сухие костяшки жилистого кулака с влажным хрустом встретились с переносицей блондина, ломая хрящ.

—Достаточно сердечно? — с усмешкой на тонких, бесцветных губах, Портор развернулся и ушел, оставив истекающего кровью напарника.

Он ушел. Снова не чувствуя ни-че-го. Лишь безмолвный гул вечной пустоты, на которую не находилось лекарства.

2. Анатомия пустоты

Шелестели, перевертываемые тонкими женскими пальцами, страницы замусоленой книги. Звук спокойный, размеренный, монотонный. Рядом шумит кулер включенного ноутбука, экран которого потух совсем недавно. Зазвонил стационарный телефон.

— Рэйцу Акихара, психиатрическое отделение. —ровный, безэмоциональный тон девушки встретился с тревожными нотами, слишком громко идущими с того конца провода, — Вы уверены в этом, профессор? Да, я возьму это дело. Спасибо.

Короткие, почти раздражающие гудки заткнули встревоженный писк профессора Маггелан, полной противоположности Рэй. Внешне доктор — воплощение спокойства и безмятежности, что безусловно являлось вызовом для тех, с кем ей приходилось работать, для тех, кто жаждет хаоса. В глазах собственных пациентов она была магнитом о двух концах: притягивала и одновременно лишала их привычных инструментов влияния.

Нет страха. Нет эмоций. Только холодная, абсолютная эмпатия без сочувствия: Рэйцу может понять и прочувствовать любую, самую извращённую эмоцию. Она видит корень садизма — скуку, жажду преодоления, страх небытия, потребность в подтверждении своего «Я» через чужую боль. Но она не осуждает и не сочувствует. Она констатирует. Для неё психика — это сложный механизм, а эмоции — его рабочие процессы. Это сводит с ума тех, кто жаждет либо увидеть в их глазах ужас, либо получить прощение.

Непоколебимые границы ее пространства затягивали в омут каждого, кто находился с ней в одной комнате, опутывали оппонента эфемерными нитями, ограничивая рычаги давления на ее хладнокровную голову. Она обладает «феноменальной психологической непроницаемостью». Попытки манипулировать ею, запугать или вызвать в ней эмоциональную реакцию разбиваются о её спокойствие. Она может выслушивать самые жуткие фантазии с тем же выражением лица, с которым слушала бы прогноз погоды, попивая горячий эспрессо. Это бросает прямой вызов садисту: его искусство причинять страдания обесценивается, встречая не страх, а профессиональный интерес.

Опасное любопытство, кипящее в женской крови — вот что по-настоящему зацепит психопата. Рэйцу испытывает интеллектуальный голод к сложным, «испорченным» психикам. Для неё садист — не монстр, а увлекательная головоломка, уникальный экземпляр. Она может задать вопрос вроде: «Когда вы видите страх в глазах другого, вы чувствуете своё превосходство или просто на мгновение перестаёте ощущать внутреннюю пустоту?». Она говорит с ними на их языке, понимая мотивы лучше, чем они сами, делая ее в их глазах равной.

Не соперники. Единомышленники. Рэйцу создает иллюзию единой точки зрения, переходя на волну его настроения, гипнотизируя «поломанную» голову, настраивая его нервную систему на тщательный разбор.

Отзеркаливание — её главный защитный механизм. Она отражает эмоции и слова собеседника, лишая их силы. Если на неё направлена агрессия, она анализирует её источник. Если на неё пытаются оказать психологическое давление, она раскладывает это давление на составляющие. Она — живое зеркало, в котором садист видит не искажённое отражение своего безумия, а чёткий, холодный клинический отчёт о самом себе. Есть ли пытка хуже, чем лицезреть свое собственное отражение?

Общаясь с ней, пациент вынужден смотреть на самого себя без прикрас, что может быть и мучительно, и порочно притягательно. В глазах мучителя она — образ его глубоких травм, их воплощение.

Она понимает. Не осуждает, а именно понимает. Для человека, который часто ощущает себя непонятым монстром, встреча с тем, кто видит всю его суть и не отворачивается — это мощнейший наркотик. Рэйцу знает, что делает. Знает, куда нужно надавить. Знает, что нужно сказать. Знает, что хочет видеть и слышать тот, что сидит напротив и скалится маниакальной улыбкой, в красках рассказывая, подчеркнуто, насколько ему нравится вкрывать мертвые тела.

Дождь стучал по оконному стеклу приёмной ровным, метрономичным ритмом. Он выстукивал время, которое для большинства было абстракцией, а для таких, как ее нынешний пациент, которого так любезно подбросила проффесор Маггелан, — невыносимой пыткой. Рэйцу поправила рукав кардигана, ощущая под тканью призрачное покалывание старого шрама — напоминание, почему она здесь.

Дверь открылась без стука. Его звали Гид. Или, по крайней мере, это было имя, которое он предпочитал использовать. Он вошёл не как человек, а как хищник, метящий территорию. Аура его была густой и липкой, пахнущей озоном после удара током и медью. Он не просто использовал Нэн — он сочился им, выставляя напоказ свою испорченность, как павлин — хвост.

— Доктор Акихара, — его голос был низким, бархатным, в нём плескалась усмешка.

Он опустился в кресло напротив, его поза была нарочито-расслабленной, но каждый мускул был напружинен, как у готовящегося к прыжку зверя. Он изучал ее. Искал брешь. Трещинку. Место, куда можно ударить и выйти победителем.

— Гид, — кивнула девушка, встречая его взгляд своими янтарными глазами. Она не моргала. Он выдержал ее взгляд секунд десять — дольше, чем большинство. В его тёмных зрачках плавали искорки маниакального возбуждения.

— Скучный денёк, доктор. На улице — однообразно. Люди — как муравьи. Суетятся, не зная, зачем.

— Однообразие вызывает в вас фрустрацию, — констатировала Рэйцу, сводя кончики пальцев в замок на коленях.

— Фрустрацию? — он рассмеялся, звук его смеха был неприятным, скрипучим, — Это слишком мелкое слово. Это… голод. Понимаете? Голод, который не утолить едой. Он глубже.

Акихара знала, о каком голоде он говорил. Он говорил о неметафизическом голоде плоти.

— Расскажите мне об этом голоде, Гид. — нарочисто мягко слетает с ее губ, тон снисходительный, словно она говорила с ребенком, а не отъявленным убийцей.

Он наклонился вперёд, его локти упёрлись в колени. Глаза блестят от перевозбуждения, ладони, подпирающие его обросшее щетиной лицо, трясет, напоминая синдром Паркенсона. Держать позицию, не поддаваться эмоциям.

3. Бесшумно сквозь вакуум

Вода, горячая почти до болезненности, обрушивалась на него ровным, мощным потоком. Фейтан стоял неподвижно, позволив струям омывать его тело — это бледное, исчерченное шрамами полотно, где каждая линия была историей, лишенной для него эмоционального отклика. Пар сгущался в воздухе, заволакивая стерильный кафель белесой дымкой. Для большинства такой момент был сиюминутным наслаждением, миром расслабления. Для Фейтана это был ритуал. Еще один механический акт в череде таких же.

Его руки двигались с автоматической, почти с хирургической точностью. Мыло, вспенившееся в густую пену, не имело запаха. Мужчина давно отверг ароматизированные варианты — любое вторжение в его сенсорное поле казалось ненужным, почти вульгарным. Пальцы скользили по коже, проходя по старым шрамам на груди, на руках. Память тела фиксировала происхождение каждого: ядовитый клинок в Йоркшине, удар Нэн в обмен на жизнь другого Члена Труппы. Он помнил факты с кристальной ясностью: угол атаки, траекторию уклонения, точку наиболее сильной концентрации удара. Но воспоминания не несли в себе ни капли былой боли, ни всплеска адреналина. Просто данные, занесенные в архив памяти. В его внутреннем мире шрам был лишь изменением текстуры кожи, не более значимым, чем царапина на мебели.

Он поднял лицо к потоку воды, чувствуя, как она ударяет в веки. Физическое ощущение было четким, определенным — тепло, давление. Но за ним не следовало ничего. Ни удовольствия, ни дискомфорта. Просто констатация: «вода горячая». Он наблюдал, как капли стекают по его рукам, по темным волосам, прилипшим ко лбу. Он видел в них метафору — так же через него скользила сама жизнь, не задерживаясь, не оставляя следов, не давая ничего.

Ладонь прокручивает кран, выключая воду. Резкая тишина, нарушаемая лишь редкими каплями, падающими с его тела, показалась ему более громкой, чем шум воды, заставляя нахмуриться.

Поймав свое отражение в запотевшем зеркале, он остановил на нем взгляд. Темные, пустые глаза смотрели на него из-под влажной челки. Лицо, лишенное какой бы то ни было эмоции, идеально гладко выбрито. Оно не было ни угрожающим, ни печальным. Оно просто было. Чистейший холст, на который мир так и не смог нанести свои краски, как бы не старался.

Фейтан провел ладонью по зеркалу, размазав конденсат и исказив отражение. Это было куда честнее. Искаженный, неясный образ лучше передавал его сущность, чем четкие черты.

Одеваясь в свою привычную черную одежду, Фейтан Портор чувствовал не обновление, не свежесть. Он чувствовал лишь возвращение к исходному состоянию. Ритуал очищения был завершен. Грязь была смыта. Но внутренняя пустота, стерильная и бескрайняя, оставалась неизменной, готовая к следующему действию, к следующему мгновению бесшумного полета сквозь вакуум существования.

Комната была безупречна, как и всё, к чему прикасался Фейтан Портор. Строгие линии мебели, отсутствие лишних предметов, приглушенный свет, падающий ровными квадратами на пол. Воздух был неподвижен и стерилен. Он сидел в кресле абсолютно неподвижно и наблюдал за пылинкой, пойманной в луч света. Она медленно вращалась, невесомая и бесцельная. Он мог бы сконцентрировать Нэн и испарить её в мгновение ока. Но зачем? Это не вызвало бы ничего, кроме мимолетного ощущения завершенности пустого действия.

Скука для Фейтана не была простой неприятностью или томлением. Это было фундаментальное состояние, глубокий, резонирующий гул в основании его души. Мир для большинства людей был раскрашен в яркие цвета эмоций: страх, гнев, радость, любовь. Фейтан же смотрел на мир сквозь толстое, идеально прозрачное стекло. Он видел те же формы, слышал те же звуки, но они не достигали его. Они отскакивали от гладкой, холодной поверхности его внутреннего «я», не оставляя следов. Он не чувствовал ни-че-го.

Он помнил ощущения. Когда-то давно, в тумане воспоминаний, которые он перебирал, как чужие артефакты, были всплески чего-то острого, горячего. Ярость в первые секунды боя. Азарт погони. Но с годами, по мере того как его мастерство становилось абсолютным, а сила — почти мифической, эти чувства потускнели и исчезли. Теперь, когда он пускал в ход «Pain Packer», это был не всплеск ярости, а холодный, безошибочный расчет. Танец смерти, отточенный до автоматизма. Зрелище разлетающихся тел и фонтанов крови было для него не более эмоционально насыщенным, чем для бухгалтера — процесс сложения чисел и пересчета сумм. Просто более эффективный, более окончательный способ решения поставленной задачи.

Он ловил себя на том, что ищет острых ощущений, как голодный зверь ищет пищу. Деятельность в Пауках была единственным лекарством от всепоглощающей апатии. Риск, пусть и призрачный, возможность встретить кого-то сильного — это был единственный луч, способный на мгновение пронзить вакуум его существа. В такие моменты, за секунду до того, как обнажить клинок, он почти, почти чувствовал что-то. Предвкушение? Нет, это было слишком громкое слово. Скорее, легкое изменение давления, шепот того, что когда-то было эмоцией.

Но развязка всегда наступала слишком быстро. Его сила была безжалостным бульдозером, сметающим любые препятствия, не оставляя после себя даже обломков для анализа. Он сокрушал своих врагов, и вместе с ними исчезала и та тень чувства, что он пытался вызвать. Оставалась лишь тишина, еще более громкая от контраста.

Раньше он часто наблюдал за другими членами труппы. За яростной преданностью Нобунаги, за меланхоличной игрой Пакуноды, за безудержной жестокостью Увогина. Они горели, их эмоции были как факелы в ночи. Иногда он ловил себя на мысли, что смотрит на них с любопытством энтомолога, изучающего насекомых с непостижимым для него социальным устройством. Он был частью Паука. Ноги были важны для тела. Он чувствовал логичную, холодную преданность семье, созданной Куроро. Это была не любовь, а скорее уважение, признание своей функции, своего места в этой структуре. Это была единственная нить, связывавшая его с миром, прочная, как сталь, и такая же бездушная.

4. Аномалия

Смерть пришла в больницу не с рёвом, а с шепотом. Сначала в систему вентиляции просочился усыпляющий газ — обычная мера предосторожности. Но затем, откуда-то из глубины карцеров для самых неисправимых, донёсся первый приглушённый крик, быстро оборвавшийся влажным хлюпающим звуком.

Ад собственнически разворачивался в стерильных коридорах с плакатами о душевном здоровье. Воздух, пропитанный запахом антисептика, теперь густо замешан привкусом меди и паленой плоти. Оранжевый свет аварийных огней выхватывал из полумрака застывшие в немых криках лица, разбросанные конечности, брызги на стенах. В этой симфонии ужаса Фейтан был и дирижером, и главным солирующим инструментом. Его симфония была не яростью, а холодным, методичным исполнением партитуры, написанной на языке расчленения.

Хаос распускался, как ядовитый цветок. Сработала сигнализация, мигал аварийный свет, бросая кроваво-красные блики на стерильные стены с ало-бурыми разводами. Слышались выстрелы, взрывы, дикие вопли пациентов, вырвавшихся на свободу, и сдавленные крики охраны. Пространство стало густым, пахнущим озоном, железом и страхом.

Доктор Рэйцу Акихара стояла в дверях своего кабинета. Её лицо, освещённое алым заревом тревоги, было спокойно. Янтарные глаза аналитически скользили по коридору, где тени плясали в такт падению тел. Она наблюдала не как жертва, а как исследователь, зафиксировавший начало неконтролируемого эксперимента. Её пальцы легонько постукивали по косяку, выстукивая бессознательный ритм — единственное внешнее проявление внутреннего возбуждения. Интересно. Полный системный коллапс. Поведенческие модели в условиях экзистенциальной угрозы.

Именно тогда она увидела их.

Они двигались по коридору не как захватчики, а как хозяева. Они кого-то искали. Группа фигур, от которых веяло такой концентрированной, леденящей аурой, что даже паника замирала вокруг них, словно живое существо, придавленное невыносимой тяжестью.

И один из них… выделялся.

Он скользил по коридору, оставляя за собой тишину — ту особую, густую тишину, что наступает после того, как обрываются последние крики. Его разум, обычно парящий в вакууме скуки, был на мгновение занят простым расчетом траекторий, оценкой углов, минимизацией лишних движений. Это было похоже на решение сложной, но абстрактной математической задачи.

Он был не самым крупным, но его присутствие было самым острым, как лезвие бритвы. Худой, с бледным, почти прозрачным лицом и чёрными волосами, спадающими на высокий лоб. Его глаза были пустыми, как дыры в реальности. Он не участвовал в резне напрямую. Он просто шёл, и всё живое на его пути увядало. Буквально. И именно в этот момент его периферийное зрение зафиксировало аномалию.

В боковом коридоре, у распахнутой двери палаты, заметил женщину.

Она не была похожа на других. Не была охвачена животным страхом, не металась, не застыла в ступоре. Она стояла неподвижно, прислонившись к косяку, и наблюдала. Ее поза была странно расслабленной, руки спрятались в карманах медецинского халата, из под которого виднелся серый кардиган, а взгляд… Взгляд был не безумным, не испуганным. Он был изучающим.

Фейтан, не прерывая своего движения — плавного, смертоносного пируэта, в котором лезвие его клинка рассекло глотку очередному охраннику, — сфокусировался на ней, не поворачивая головы. На несколько тактов эта кровавая симфония отошла на второй план, уступив место любопытству. Холодному, как всё в нем, но отчетливому.

Она была молода. Одета в белый халат, на груди — пластиковая карточка. Психиатр. Ее руки были спрятаны в карманах, плечи расправлены. И ее глаза, широко открытые, скользили по кровавому хаосу, словно читали сложный, но знакомый текст. Она смотрела на отрубленную руку, лежащую в луже, не с отвращением, а с клиническим интересом патологоанатома. Ее взгляд скользнул по Фейтану, задержался на нем на долю секунды — не с ужасом перед монстром, а с попыткой классифицировать.

Рэйцу замерла. Её дыхание ровное, пульс спокоен, но её разум завыл от чистейшего, незамутнённого научного восторга. Что это? Не Нэн прямого поражения… Это манипуляция собственной аурой... Такой уровень контроля… Такая точность. И такая… пустота в глазах. Полное отсутствие аффекта в момент причинения абсолютного страдания. Идеальный образец.

Её взгляд, тяжёлый и пристальный, как физическое прикосновение, скользнул по его фигуре, анализируя, оценивая, жаждая данных. Она была готова смотреть на него часами.

И в этот момент он почувствовал это.

Это было настолько неожиданно, что на миг остановило внутренний диалог Фейтана о бессмысленности всего сущего. Он не почувствовал угрозы. Она была ничто, мушка, которую можно было стереть с лица земли одним движением запястья. Но в ее безмолвном наблюдении была некая структура, порядок, противостоящий хаосу, который он сеял.

Он видел, как она следила не за кровавыми последствиями, а за самой резней. За движениями Увогина, яростными и дикими; за холодной эффективностью Нобунаги. А потом ее взгляд снова вернулся к нему, к Фейтану. И в нем не было вопроса «почему?». Был вопрос «как?». Как работает этот механизм? Каков принцип его действия?

Это было зеркало, но не его собственное. В зеркале он видел пустоту. В ней он увидел… понимание. Без осуждения, без страха. Почти как коллега, наблюдающая за работой сложного, но несовершенного аппарата.

Фейтан, который только что вспорол глотку другого охранника простым взмахом руки, вдруг замер. Его пустой взгляд медленно, почти лениво, пополз по коридору, миновал кричащих людей, бегущих санитаров, пляшущие тени, и остановился на ней. На высокой, стройной женщине в медецинском халате, стоявшей в дверном проёме, абсолютно невозмутимой, с глазами жидкого янтаря, которые смотрели на него не со страхом, не с ненавистью, а с… интересом.

Не с вызовом. Не с вызовом равного. А с холодным, аналитическим любопытством энтомолога, нашедшего новую, невероятно ядовитую бабочку.

5. Синдром X

Тишина её квартиры была иной, чем в больнице. Там тишина была напряжённой, зыбкой, готовой взорваться криком. Здесь же она была абсолютной, твёрдой и ясной, как лёд. Рэйцу сняла туфли, поставила их ровно на полку, пепельно-серый кардиган повесила на вешалку из тёмного дерева. Каждое движение было выверенным, ритуальным, привычным.

Она подошла к окну. За ним простирался ночной Йоркшин, усыпанный огнями, как далёкая, неинтересная галактика. В стекле отражалось её лицо — бесстрастное, с янтарными глазами, в которых не читалось ни ужаса, ни трепета. Лишь глубокая, бездонная аналитическая мысль.

Её разум, как высокоскоростной процессор, прокручивал кадры за кадром.

Кадр: Охранник, синеющий от удушья. Биологическая реакция на резкий перепад парциального давления кислорода. Судорожные сокращения диафрагмы.

Кадр: Лужa крови, растекающаяся по линолеуму. Вязкость, коэффициент трения о полимерное покрытие. Интересно, какова скорость свёртывания в стрессовой ситуации?

Кадр: Пустые, горящие глаза худого человека с чёрными волосами. Прямой зрительный контакт на 8,6 секунды.

Образ возник в её сознании сам собой, как ярлык к файлу с самым загадочным содержимым. Девушка закрыла глаза, снова вызывая его образ. Его аура. Не тепло, не холод, а невыносимое давление. Как будто сама реальность сжималась вокруг его жертв. Тяжелые черные щупальца, опутывающие горло, лишая возможности дышать.

Обычный человек испытал бы животный ужас. Панику. Желание бежать.

Рэйцу чувствовала лишь нарастающий, почти интеллектуальный голод.

Она повернулась от окна и прошла на кухню. Движения её были автоматическими: керамическая чайница, фарфоровая чашка, заварка сенча. Кипяток, налитый с математической точностью. Пар поднялся столбиком, затуманив на мгновение её отражение в тёмной поверхности столешницы.

«Почему я не боюсь?»

Вопрос был не эмоциональным, а сугубо практическим. Риторическим. Не требующим ответа. Она наблюдала за реакцией других — их расширенными зрачками, выбросом адреналина, истерикой. Она понимала механизм страха на физиологическом и психологическом уровне. Но это было книжное знание. Как слепой от рождения знает теорию цвета.

Она подняла руку и кончиками пальцев провела по своему лицу, по гладкой, холодной коже. Ни капли пота. Ни единой дрожи.

Её тайна не была магией или сверхспособностью. Она была поломкой. Клиническим диагнозом.

Синдром Урбаха-Вите.

Редчайшее генетическое заболевание. Прогрессирующая кальцификация мягких тканей. В её случае, ещё в детстве, оно разрушило крошечную, миндалевидную структуру в глубине височных долей мозга — амигдалу, или миндалевидное тело.

Нейрофизиологи называли её «центром страха». Она же, Рэйцу, называла её «встроенным предохранителем», который у неё отключили при рождении, отобрав возможность жить, как все. Бояться.

Она помнила, как в восемь лет на неё набросилась соседская собака. Другие дети кричали. Она же с холодным интересом наблюдала, как блестит слюна на её оскале, анализируя траекторию прыжка. Её спасли взрослые. На её руке тогда остался паутиновидный шрам — не от укуса, а от падения на осколки стекла. Она помнила, как смотрела на рассечённую кожу, на мышечную ткань под ней, с тем же любопытством, с каким сейчас смотрела на вскрытые тела в морге. Боль она чувствовала — это был чёткий сигнал нервных окончаний. Но страха, паники, инстинктивного ужаса — не было.

Её болезнь была её тюрьмой, лишавшей её общечеловеческого опыта. Но она же стала её величайшим инструментом. Девушка могла заглянуть в самую бездну человеческого безумия, не моргнув глазом. Она была идеальным психиатром для самых потерянных душ, потому что видела не монстра, а лишь сложный, сломанный механизм. Ее поломка сделала ее.

Работа доктора Рэйцу Акихары была не просто работой. Это была миссия, единственный возможный для неё способ соединиться с миром, язык которого она не понимала, но грамматику изучила в совершенстве.

Специализация специфична. Криминальная и экстремальная психиатрия. Её клиентуру составляли не просто психически нездоровые люди, а те, чьё безумие было опасно для общества. Серийные маниаки, садисты, члены боевых группировок, террористы, а также Охотники, переступившие грань. Её называли «последним рубежом» — если она не могла помочь, пациента ждало пожизненное заключение в спецблоке или ликвидация.

Ее цель — понимание. Каждый её пациент был ещё одним пазлом в ответе на главный вопрос: «Что движет людьми? Почему они чувствуют?» Её работа была для неё гигантским, продолжающимся всю жизнь исследованием, где она была и учёным, и прибором одновременно. Работа в психиатрическом диспансере Йоршина была идеальной средой для её уникального состояния. Она позволяла ей находиться в эпицентре человеческих эмоций, оставаясь при этом за непроницаемым стеклом собственной аномалии. И теперь, после встречи с интригующей ее головоломкой, в ее «Архиве» появится новая, самая ценная и опасная глава.

Она сделала глоток чая. Горячая жидкость обожгла язык — ещё один чёткий, лишённый эмоциональной окраски сигнал.

Её мысли вернулись к брюнету.

Он был воплощением хаоса и неконтролируемой эмоции. Ярости, вывернутой наружу. Его сила была производной от его бездонной, маниакальной природы.

А она была его абсолютной противоположностью. Порядком. Холодным расчётом. Пустотой иного рода.

Именно это и вызвало тот проблеск интереса в его пустых глазах. Он, как хищник, чувствовал аномалию. Он инстинктивно понимал, что она — не жертва. Она — другая.

Рэйцу поставила пустую чашку в раковину. Движение было почти бесшумным, полумертвым.

Она понимала, что это знакомство, этот безмолвный диалог взглядов, был началом чего-то неизбежного. Для неё он был объектом высочайшего научного интереса, живым воплощением вопроса о пределах человеческой психики и силы.

6. Призрак и механизм

Мир вернулся к своей привычной, размытой текстуре. Дни в логове Паука сливались в монотонную последовательность: планирование операций, отработка техник, бессмысленные перепалки между Увогином и Финксом. Фейтан выполнял свои обязанности с безупречной автоматичностью — его разум, отточенный инструмент, работал без сбоев. Но теперь в идеально отлаженном механизме его сознания завелась песчинка. Не раздражающая, нет. Любопытная.

В тишине своего укромного угла, когда снаружи доносились лишь приглушенные звуки жизни Труппы, он мысленно возвращался в тот коридор. Не к резне — кровь и крики были лишь фоном, декорацией, столь же значимой, как цвет обоев. Он возвращался к ней.

Психиатр. Женщина в белом халате, стоявшая в аду и смотревшая на него не как на чудовище, а как на клинический случай. Ее взгляд был лишен отвращения или страха. В нем был лишь холодный, аналитический интерес. Он видел, как ее глаза, ясные и спокойные, скользили по кровавому хаосу, словно она изучала симптомы редкого заболевания. А потом ее взгляд упал на него — и в нем не было вопроса «почему?», лишь вопрос «как?». Как работает этот механизм разрушения? Каков принцип его действия?

Ее бесстрашие было иным, нежели у сильных бойцов. Оно происходило не из уверенности в собственной силе, а из... отстраненности. Как если бы она наблюдала за экспериментом, где была лишь зрителем. Эта мысль казалась Фейтану странно притягательной.

Мачи, перевязывая ему незначительную царапину, полученную в той же стычке, спросила:

— Кого-то упустил в той больнице? Выглядишь задумчивым.

— Нет, — ответил он, и это была правда. Он никого не упустил. Он обнаружил.

Это открытие не вызывало в нем эмоций — он давно забыл их вкус. Но оно породило нечто иное: интеллектуальный интерес. Острый, цепкий. В бескрайней пустыне его скуки появился мираж, настолько странный, что он захотел подойти ближе, чтобы разглядеть его, потрогать эфемерное изображение рукой, убедиться, что он не сошел с ума.

План начал формироваться в его сознании с кристальной четкостью, как всегда.

1. Установить личность. Шелнарк со своими «хакерскими штучками» и «пора бы и вам, ребата, начать пользоваться компьютером» или Нобунага со своими связями могли бы легко раздобыть информацию о сотрудниках диспансера. Ему нужны были имя, история, специализация.

2. Наблюдение. Проследить за ее рутиной. Узнать, что ее пугает, что заставляет проявлять эмоции. Хотя, исходя из их первой встречи, последнее могло оказаться сложной задачей. Это был вызов.

3. Тест. Создать контролируемую ситуацию. Необязательно прямую угрозу ее жизни — это слишком примитивно. Возможно, смоделировать кризис, стресс, наблюдать за ее реакцией. Разрушить ее профессиональную отстраненность и увидеть, что скрывается за ней. Испугается ли она? Или ее интерес лишь возрастет?

Он почти физически ощущал вкус этого предстоящего эксперимента. Это было куда увлекательнее, чем очередное убийство и ограбление витражной галереи, картины которой уж очень понадобились Куроро.

Фейтан наблюдал за остальными членами Труппы, за их простыми, яркими эмоциями. Ярость Увогина, преданность Паку, легкомыслие Шизуку. Они горели, как факелы, и их тепло было ему так же недоступно, как солнечный свет глубоководному существу. Их рутина — Куроро, держась обособлено, зарылся в книгу, Шалнарк, уткнувшийся в ноутбук, Финкс, машущий кулаком в тщетных попытках улучшить свой «Звуковой удар», Пакунода, играющая в шахматы с самой собой, — все было частью сложного ритуала, смысл которого он понимал логически, но не чувствовал. Они были его семьей, но семьей, чьи внутренние связи он воспринимал как данность, а не как нечто переживаемое.

И на фоне этой рутины образ женщины в белом халате возникал снова и снова. Ее спокойствие перед лицом смерти было не вызовом, не храбростью. Оно было… профессиональным. Даже сломанным. Неисправимым рабочим инструментом. Она смотрела на ад, как механик смотрит на сломавшийся двигатель. И в этом заключалась для Фейтана самая большая загадка.

Он взял в руки свой зонт, проводя пальцем по холодному металлу. Орудие смерти, продолжение его воли. Оно приносило лишь временное, сиюминутное ощущение чего-то, похожего на азарт, которое тут же растворялось в пустоте, как капля чернил в океане. Удовольствие от процесса было кратким и иллюзорным.

Но этот… интерес к ней. Он был иным. Он не угасал. Он тлел где-то на задворках сознания, тихий, но настойчивый. Это была не эмоция. Это была гипотеза. Загадка, требующая решения. Он представлял, как стоит перед ней, не как орудие смерти, а как объект изучения, и наблюдает, как она пытается разгадать его. А он в это время будет разгадывать ее. Игра на двух досках одновременно.

Возможно, в ее взгляде, лишенном осуждения, он увидел нечто, чего ему всегда не хватало: чистое, безоценочное понимание. Она смотрела на него и видела не монстра, а симптом. Симптом чего? Быть может, той же пустоты, что пожирала и его, только выраженной иначе.

Фейтан Портор встал и подошел к покрытому трещинами окну, глядя на ночной город. Огни Йоркшина мерцали, как далекие звезды. Мир был полон людей, кишащих внизу своими мелкими страхами и радостями. И где-то там была одна-единственная женщина, которая посмотрела на созданный им ад и не увидела в нем ничего, кроме предмета для изучения.

Уголки его губ дрогнули, вытянувшись в подобие улыбки, лишенной тепла, но полной холодного любопытства. Пустота внутри не исчезла. Но в ней появилась трещина. И сквозь эту трещину струился странный, непривычный свет — не эмоции, а предвкушение решения сложной задачи. Предвкушение того, чтобы снова встретить этот аналитический взгляд, не как мимолетную аномалию в хаосе, а как равноправного участника титанического поединка — не силы, но восприятия.

В эту минуту он уже все решил за нее.